Мне было в радость встретить ничто.

«Жёсткие времена долго не держатся. Долго держатся лишь жёсткие люди».

***

День рождения. Событие прелестное — надеюсь, сарказм в моём повествовании слышен. Не то чтобы я считала, что зря появилась на свет и так далее, что вы, я сильно ценю свою жизнь. В чём вы убедитесь после. Просто праздник, который следует за этой датой, терпеть не могу.

***

Что за молчание? Я не поняла. Да ладно, вам никогда не казалось абсурдным, что мы празднуем обратный отсчёт? Или это моя личная шизофрения? Этот праздник вам впечатывают в календарь ещё до того, как начинаете себя осознавать не глистой, а нечто большим. Выдаётся как паспорт от государства, видите ли, «на», будто бы мне это больно надо. Подкинули приёмыша.

***

Дата, которую нам остаётся только смиренно ожидать, сидя за праздничным столом, каждый, мать его, год. «Спину ровно держать, нос по ветру вести, в себе железный стержень заиметь», — или что там ещё желают, когда поднимают тост? Кстати, никогда не понимала смысла сидеть за общим столом, смотреть, как все пьют, при этом отказывая в удовольствии испробовать самой. Ну что уж, не пейте при мне тогда. Провоцируют же, что за нелюди такие! Я, как самая ушлая, всегда успевала пригубить по капельке из каждой стопки, пока никто не видел. Но я что-то больно отошла от темы. Вопрос остается открытым: « А для меня в этом, что было весёлого, собственно?» — нет, вы меня правильно поймите, ушла бы, если бы не держали как партизана последнего. Праздновать своё собственное старение, с ещё одним прожитым годом? Чуть постарше я поняла, что, возможно, в этом и был смысл, ведь прожить в нашем мире, оставшись счастливым, иметь силы устраивать такие застолья, при том каждый год — дорогого стоит. А сейчас, вот, смотрю в ясное голубое небо, немного щурюсь от желания чихнуть. Солнце, — невольно морщусь сильнее, — не особо его люблю, учитывая, что реакция на него, как у аллергика. Но сегодня у меня особенный день, так как меня пригласили на прогулку. Давненько такого не было. Она настояла, чтобы мы куда-нибудь вышли. Видите ли, её не особо устраивают теперешние созвоны только по телефону и мои редкие вылазки к мозгоправам. Про последних я не особо распространяюсь. Не при ней. Она любила в основном прогулку, шопинг и длинные разговоры, включающие все виды сплетен на ближайшие два города. Я тоже любила. По плану у нас поход по магазинам. Шопинг — единственная терапия, которую она знала, а я ценила, что та хотя бы пытается. Не многие делают даже это. Раньше бесконечные прогулки между, рядом с разной продукцией не особо воодушевляли, но это оказалось довольно заразительно. В это утро сильно чесались предплечья, рубцов на них уже давно не было, но выламывающее ощущение осталось. Нервничаешь, хочешь приподнять рукава и расчесать до крови еле зажившие отметины. Когда ты застреваешь в своей голове, пытаешься вернуться обратно хоть как-то, мир вокруг идёт своим чередом, просто без тебя. И ты терпишь, терпишь, переживаешь, приход за приходом, как умеешь, пока один из них тебя не забирает с собой. А мир-то будет идти дальше, не оглядываясь на очередного выпавшего пассажира. Мы с ней встречаемся, ведём привычный нам разговор. Мне немного неуютно. От ярких упаковок на полках магазинов рябит в глазах, всё смешивается. Голова кружится сильнее, желудок скручивает в спазме, а меня начинает вести из стороны в сторону. Немного. Ей это не заметно. Я чисто машинально тянусь к привычному: шоколад с орехами, газировка, пачка чипсов. Наша корзина наполняется продуктами, мне знакома эта цветовая гамма, скорее всего это стандартный набор. Она смеётся и тащит под руку, что, наверное, единственное спасает меня от падения на пол. В её словах сквозит лёгкость, а в моём отрепетированном ответе — пустота. На кассе я чувствую, как на меня смотрят люди в очереди, как взгляд кассирши задерживается на моих запястьях. Я знаю, что мне кажется, — сколько раз мне это объясняли, уже не счесть. Но я не могу ничего поделать, потому что в голове всплывают эти картинки. Стою перед зеркалом, нагая, и рассматриваю множество красных, желтых, розовых и белых отметин. У них одна судьба — быть вскрытыми снова. В горле мигом образовался комок, затошнило, и я спрятала ладони в карманы ветровки. Она сама за меня расплатилась. Недовольно вышла, я извинилась. Мы вышли на улицу. День был какой-то обманчиво тёплый: светило солнце, но ветер был промозглым, я ежилась под курткой. Она шагала впереди, неся пакет, а я шла следом, ведь не было сил держать пакет в руках. Она знала об этом как никто другой. Пытаясь поспевать за её шустрым шагом, совсем не заметила, как дошли. Наше место почти не изменилось. Обшарпанная скамейка у старого забора, где-то на досках были выцарапаны наши инициалы. От чего-то замутило ещё сильнее. Помню, как вчера мы обсуждали глупости, мечтали о будущем, которое выглядело как что-то чужое. Я села, скованно зажавшись где-то сбоку, она свободно подсела рядом и вытянула ноги вперёд, забавно ими мельтеша. Я смотрела на неё, а в груди заскребло что-то тягучее, будто я заранее знала, что за этим разговором последует нечто неприятное. Мы раскрыли пакет прямо на скамейке, рассыпали всё как попало: газировка, плитка шоколада, чипсы, жвачка. Выглядело нелепо, будто мы снова вернулись в школьные годы, когда праздники сводились к сладкому столу и всеобщему смеху. Она взяла в руки шоколад и преувеличенно зашуршала фантиком, как делала всегда, когда нервничала. Почему она вообще начала нервничать? Почему? Почему, почему, почему…? — Помнишь, как мы на первом курсе сбежали с лекции и пошли в парк? — Она улыбнулась, глаза засветились от чего-то изнутри. — Мы тогда ещё наткнулись на ту компанию, что жарила шашлыки, и они угостили нас вином. Я до сих пор удивляюсь, как нам потом не влетело, когда пришли домой и от нас воняло куревом, да, алкоголем! Она засмеялась первой, я следом сделала то же самое. Я не хотела уточнять, что угощали нас лишь потому, что она была рядом, что это она им нравилась, а не я. Звук моего смеха вышел каким-то чужеродным. От чего я оборвала его быстрее, чем успела его заметить. Она тоже перестала смеяться, мне стало стыдно, что эта приятная атмосфера испортилась снова. Из-за меня. Благо, она всегда умела перевести всё в шутку или свернуть разговор в другую сторону. Она продолжила шутить с небольшой заминкой. Я не понимала, к чему это вспоминалось. А она будто бы подхватила нить нашей юности: рассказывала про вечеринки в клубах, про шумные компании в общаге, про походы в горы, где мы мерзли в палатках и пели песни под гитару, фальшивя на всех нотах. И на секунду мне показалось, что всё действительно так. Мы те самые девчонки, которые жили только сегодняшним днём, пили дешёвую бурду и верили, что впереди ждёт целая вселенная. Но нынешняя я знала, что это не так. Точнее, в ком было дело. Во мне всегда что-то запаздывало, мне будто бы приходилось бежать за ней, за ними всеми, чтобы быть рядом. Казалось бы, я действительно была: кивала, улыбалась, жевала конфеты из общей пачки, — чем дальше она говорила, вспоминала, тем сильнее в животе поднималось что-то вязкое. Неприятное, к слову! — Ты ведь сама тогда тащила нас по клубам. — Подруга повернулась ко мне, жуя очередной ломтик. — А потом сидела в углу и делала вид, что не причём. Я долго думала, что это просто особая манера поведения или типо того. Но теперь понимаю… — Она запнулась, подбирая слова, по моей шее скатилась капля холодного пота. — Ты любила заварить кашу, а потом заставлять других людей расхлёбывать. Её голос звучал так же тепло, как и раньше, она шутила с широкой улыбкой на лице. Раньше я не была против, такие шутки приносили смех внутри нашей компании. Кое что, правда, поменялось. Сейчас никого из них давно не было с нами, прошлой меня тоже. Нынешней, мне, было неприятно. Внутри закопошилось, стало жарко, изнутри полыхнуло. Прошла лёгкая дрожь в пальцах, а уже после, подступила злость. Я силой отвела взгляд куда-то на деревья — ветер колыхал их кроны, а листья шелестели чересчур громко, настолько, что заглушали её голос. Уши набили ватой, я не помню сколько пробыла в таком состоянии. Моего запястья что-то коснулось, это заострило моё внимание на реальных вещах. Я заглянула ей в глаза, и шум резко стих. Осталось только её лицо, улыбка и звук короткого щелчка у головы. Я сильно вздрогнула. Она ничего не заметила, продолжая говорить. — …ты ведь всегда так. — Её слова становились всё чётче, ощущение невесомости таяло с каждой секундной. — Сначала устраиваешь драму, потом делаешь вид, что всё нормально. Мы беспокоились, знаешь? Но ты всех отталкивала. К горлу подкатил противный ком. Я слегка прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать тошноту. Воздуха не хватало, будто бы я находилась в пыльном шкафу, коробке, мусорном баке. Вокруг стало темно, на коже ощущался слой грязи, от меня воняло, а снаружи знакомый приглушённый смех. Издёвки. Мне хотелось закрыть уши и просто сжаться в этом тесном месте. Забыться, заставить их заткнуться! Ещё один щелчок, уже ближе. К виску, казалось, прикоснулось что-то холодное, металлическое. Она всё ещё улыбалась, продолжала давить. Каждое слово «ты» звучало, как приговор средь бела дня. Меня обвиняли? Меня?! Я сидела неподвижно, обманчиво спокойно, но внутри всё тряслось. Ладони вспотели, мир снова плыл, а сердце колотилось так громко, что даже собственные мысли стало трудно услышать. Сейчас они казались чужим. Осознание пришло медленно. Перед глазами встала картина того, как она держит пистолет у моей головы. А каждое вернувшееся воспоминание служило прокрутом барабана, щелчком пустого слота… — Никому не отвечала, перестала ходить на пары, — сказала она, зачерпывая чипсы уже горстью. — Стало невозможно вытащить тебя из дома. Помнишь, как я звонила по десять раз, а ты даже не брала трубку? Я сидела у тебя под дверью, уговаривала, а ты всё равно не открывала. Язык прилип к нёбу, рука с бутылкой газировки замерла на полпути. Желчь подступала всё ближе, моё горло судорожно дёргалось. — Я, честно говоря, сильно обижалась, — продолжила, будто жалуясь, будто ей действительно было не плевать. — Ты не хотела ходить со мной по магазинам, вообще никуда не хотела. Даже моя мама волновалась, а ты… — Она резко замолчала, повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. — Зачем ты это сделала? Меня будто ножом ударили, медленно провернув по почасовой. Передёрнуло, я сильно прикусила изнутри щёку, остатки шоколада во рту стали противно кислить. Я знала, что она не специально это делает, но от её простых «зачем», становилось до ужаса противно. — И ты посмотри на себя, — вдруг сказала с неприязнью. — Похудела-то как! Ты же совсем как скелет стала. Сейчас, вот, тоже сидишь и ничего не ешь. Тебе надо привести себя в порядок. — Она кивнула на плитку шоколада, которую я так и не доела. — Начни хотя бы с этого. Я едва удержала себя от того, чтобы не кинуть этот дрянной шоколад ей в лицо. Всё внутри бурлило, во рту пересохло, после таких слов, кусок в горло не лез. В противовес, её пальцы нежно сомкнулись на моей руке. Моё тело привычно замерло, не ожидая подвоха от неё. Я не успела отдёрнуться, как она резко потянула вверх, и ткань куртки обнажила предплечья. Открылось множество следов, моих прошлых попыток выбраться, уйти из этого бесконечного цикла. — Господи… — Её голос наполнился осуждением. — Ты серьёзно? Ты так решила решать свои проблемы? Самый лёгкий путь выбрала, да? Ты такая эгои… Звук выстрела заглушил её голос. Я почувствовала, как голову вскрывает металл. Мои руки обессилено упали, из ладоней выпала бутылка с водой. Она не отпустила. Держала так крепко, что ногти впивались в ткань, сильно натягивая. Лицо её перекосилось, улыбка исчезла, и теперь в голосе не осталось ничего мягкого. — Знаешь, что самое мерзкое? — холодно, резко. — У тебя всё есть. У тебя нормальная семья. Тебя никто не бьёт, ты не живёшь в нищете. Ты ходишь в престижный университет, так же есть друзья. В чём, скажи мне, была проблема? Почему тебе вдруг захотелось вот так всё закончить? Мир вокруг меня сжался. Воздух стал густым, вязким, будто я дышала дымом. Смогом, я задыхалась. — Ты хоть понимаешь, что из-за тебя твоя мать чуть не умерла? — Её голос сорвался. — Инфаркт! Она чуть концы не отдала после твоих приколов. Твоя мать, которая тебя растила, кормила, заботилась, а ты вот так отплатила! Я не знала, почему я вообще до сих пор слушала. Почему не ушла? С каждым её словом, становилось всё хуже, мне физически больно было находится здесь. — Все проходят через тяжёлые времена! — Она яростно жестикулировала, пытаясь донести мысль хоть как-то. — У меня самой мать пьющая, а отец чёрт знает где, думаешь, мне легко? Но я справляюсь! Я терплю! А ты? Ты просто решила, что имеешь право сдаться! Бах! Бах! Бах! Глаза мои наполнились ужасом, набежали слёзы, но не от обиды — от отвращения. Я чувствовала в каждом её слове злость, не понимание, а самое главное обиду. Боже, она действительно на меня обижалась...? Да, она нихера не понимает. Кто мне вообще сказал, что мы до сих пор подруги? Что это хорошая идея встретиться с ней спустя годы? Она больше не была мне подругой — это ясно сложилось в моей голове. Будто бы лампочка щёлкнула. Она сидела рядом, живая, со знакомым лицом, но мне казалось, что это чужой человек. Она бы никогда так не сказала… Это было так бессердечно! Я схватила опрокинутую бутылку, и, не думая, сорвала крышку. Резко, яростно я выплеснула всё ей на голову. Сладкая жидкость стекала по её волосам, по лицу, куртке. Она отшатнулась, воскликнула что-то, но я уже не слушала. Какой смысл слушать её, если она несёт такое дерьмо? — Не смей больше никогда появляться на пороге моего дома! — я зашипела, как зверь, со сдавленной глоткой. Я не узнавала собственный голос, это говорил кто-то чужой во мне. Но я была рада, правда рада, что что-то во мне смогло дать отпор. Хоть раз в жизни. Я вырвала руку из её хватки, вскочила и побежала прочь. Не чувствуя земли под ногами. Никогда не ощущала своё тело настолько лёгким, воздушным... Я ощущала такую свободу в моменте, было одновременно так плохо, как и хорошо. Слёзы застилали глаза, но мир вокруг казался таким ярким, цветным. Как раньше. Далеко, далеко в прошлом. Я слышала её крики позади, но они тонули в грохоте крови в ушах. Всё было мутным, смазанным — асфальт, люди, машины. Я перебегала дорогу, даже не посмотрев по сторонам. И в тот момент, когда сбоку зазвучал автомобильный гудок — всё кончилось. Я успела только обернуться. Мир вспыхнул белым. Услышала резкий визг тормозов, крик где-то позади — её голос, тонкий, надрывный, искажённый ужасом. Всё застыло. Больно было совсем недолго, я даже не успела осознать, как стало просто тихо. Хорошо. В ушах звенело, но небо перед глазами было таким голубым. Нет, нет, вы не понимаете, таким голубым, боже! Ярким настолько, что глаза резало, но я не могла отвести взгляд или даже моргнуть. Повернуть голову. Должно быть это плохо...? Мне не хотелось думать. К моему сожалению, с каждой секундной мир плыл всё больше, терял свои краски. Тьма сомкнулась неожиданно, оставив напоследок чей-то силуэт сверху. В глубине души я надеялась, что это она. Та, кого я хотела видеть с косичками, не замутнённым взглядом и дарящим радость. Сейчас, она почему-то виделась с мокрыми волосами, вытянутыми ко мне руками, с глазами, полными животного страх. Почему ты так смотришь? Кто...? А впрочем... И больше ничего. Я была рада этому «ничему».