Бит шатает голову

Шумный душный бар. Или клуб. Неважно. Саша всё равно не помнит, куда его принесли непослушные ноги под руководством пьяной головы. Выпить дома и уйти заливать в себя в другом месте — лучшая идея по Шульгину. Слоняться еле стоящим на ногах — практика, вытекающая из теории. Теории, имя которой «Арсений». Арсений... Его имя ловко перекатывается на языке. «А» — открываешь рот у врача, когда болит горло. «Р» — язык к нёбу, изображаешь тигра в детстве. «С» — где-то крадётся змея, предупреждает о своей ядовитости. «Е» — то ли радуешься, то ли пародируешь корову. «Н» — звонкая, быстрая, как он сам. «И» — половина осла. «Й» — если добавить «огурт», то получится сладко. Сладко — как быть рядом с ним, сидеть плечом к плечу и колено к колену, пока он не придаёт этому значения, а Саша жадно глазеет, пытаясь впитать в себя всё и сразу. Приторно — как подольше пожимать руку, приобнимать на прощание «по-мужски», когда хочется носом в волосы, вдыхать, залюбить, и видеть адресованную улыбку. Сашу затягивает это болото с каждым днём всё сильнее, а он не пытается подражать лягушке — разрешает забрать себя на глубину, потому что свято верит в одно: там Арсений. Ему хочется быть рядом дольше. Дольше, чем принято. Дольше, чем надо. Кому? Вот и Саша спрашивает у бармена, кому нужно, но не говорит, что именно. А потом, не находя ответа на лице молодого парня, просит налить ещё. А ведь цыганка на парковке недавно нагадала ему, правда, две стекляшки коньяка. Саша не хочет коньяк. Водки. Побольше. Кидает на стол бумажки, даже не смотря на номинал, и падает лбом на холодное дерево. Стол не охлаждает разгорячённую голову ни на толику, поэтому Саша даже не помнит, как опрокидывает в себя уже шестую стопку, как еле двигающимся языком отшивает, однако, красивую девушку, что решила попытать удачу. Он понимает: если он здесь сгинет, как жил — бедно и глупо прорастёт тайгой на руинах этого клуба. А ещё Саша не помнит, как отвечает на входящий, так и не взглянув на имя контакта. — Да? — старается отвечать как можно естественнее, чтобы не выдать уже крайнюю степень опьянения, но тело резко выпрямляется, поднимая за собой голову, глаза сами распахиваются широко, так же, как он готов открыть душу Арсению, если тот попросит. Да и без спроса готов. Сердце трепещет. — Ты пьяный, Саш? — считывает на раз-два, кто-то сдавливает горло невидимыми лапищами. — Я? — не хочет отвечать, кидается вопросами. — Ты где? — не ждёт, пока Саша сообразит отреагировать. — Не знаю, — ухмыляется, роняя руку на стол. Почти разбивает стопку. — Не дури, — на той стороне провода серьёзностью пахнет за милю. — Скажи адрес. — Приедешь? — не слышит, как по-собачьи жалко звучит голос. Не столько спрашивает, сколько просит, как верная шавка клянчит лакомство или похвалу от хозяина. — Приеду, — утвердительно, решительно, и Сашу почти подбрасывает на месте от радости и предвкушения, но вместо попытки собрать здравый смысл в кулак он громко и заливисто смеётся, чувствует, как содрогается собственная грудь, но в упор не видит на себе вопросительный взгляд бармена, который натирает стаканы до блеска. — Я правда не знаю, где я, — уже сквозь слёзы смеха бормочет. — Тут жарко и пахнет, — принюхивается. Точно пёс, — пахнет... Виноградом! И по́том. — Есть кто-то трезвый рядом? — Трезвый? — до шатающейся головы всё доходит только со второго раза. И то — если повезёт. — Есть один. Бармен! — кричит громко, самому в голову пульсацией отдаётся, морщится. — Вас к трубке, но не курить! Скверная шутка. Худшая из возможных. Молодой парень по ту сторону стойки быстро переговаривается с Арсением и в конце диалога даже мимолётно улыбается, чем неимоверно раздражает Сашу. Воспалённое сознание принимает вежливость за угрозу, и он вот-вот готов накинуться почти с кулаками на парня, но тот возвращает ему телефон, а голос Арсения — в реальность. Бархатный тембр — Саша думает, что если погладить Арсения по шее, то будет так же мягко. Нотки обеспокоенности обволакивают душу, успокаивают, безмолвно донося до него «я волнуюсь, ты важен». Или Саша просто хочет в это верить? Ему говорят, что ждать недолго, павильон совсем рядом. И он сидит на месте, не шевелится. Боится, что не найдёт. Боится, что бросит. Оттого не стыдится попросить ещё водки, чтобы заглушить страх. Горечь по горлу и в самое сердце. Убрать. Удалить. Вырвать. Саша теряет счёт времени, почти засыпает на стойке, а просыпается не то от начавшейся тошноты, не то от долгожданного голоса за спиной, который бьёт в затылок, как воланчик. Нет, это не бадминтон — теннис, большой, где мяч тяжёлый, если попадает по тебе, то гарантированно больно, а ты играть продолжаешь даже с осознанием, потому что любишь и готов ради этого терпеть увечья. Шарапова недоделанная. — Надо счёт закрыть? — слышит сквозь пелену, как Арсений обращается к бармену. — Наоборот, — отвечает. — Заберите сдачу. Он у вас чересчур сильно деньгами разбрасывается, — выкладывает несколько купюр. Саша поднимает глаза на Арсения и злится, потому что видит на лице улыбку, адресованную не ему, а жалкому бармену! Пусть, опять же, и симпатичному. Саша хочет содрать голыми руками это ошибочно считаемое радостным выражение лица. Он думает: кокетство. На деле: всё та же вежливость. Выпрямляется, разминает затёкшие мышцы спины, но вместо облегчения получает головокружение и почти падает со стула, цепляясь рукой за край стола. Риск травмироваться — максимальный, реакция Арсения — моментальная. Он делает выпад в сторону друга, подхватывая того за плечи, — опрометчиво, ведь Саша успевает зацепиться рукавом пиджака итальянского кроя за неровный угол, и ткань трещит — одежда идёт по швам. И плевать. Арсений грязно ругается себе под нос, Саша приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но лишь хватает воздух и громко клацает зубами. Его стаскивают со стула, который падает с грохотом следом, и ставят на ноги — мягкие, дрожащие, не предназначенные для прямого использования по назначению. Его тошнит сильнее. Пока Арсений наклоняется, чтобы забрать со стойки телефон друга, Саша неуклюже валится на него, не замечает, как мажет губами по щеке, не чувствует, как у другого на секунду замирает дыхание и напрягается тело, а только обхватывает чужую шею двумя руками, пальцами одной из которых изображает ракушку, приставленную к уху, куда и шепчет — медленно, близко, жарко, касаясь, нарочно. — Водка уже вот-вот у кадыка поперёк, — объясняет, концентрируется на ощущении чужой кожи в собственный руках. — И как верёвка, и живот её толкает вперёд, — пытается донести хоть что-то, заговорить впервые без мандража. Арсений замирает, не зная, что ответить, что делать, куда деть руки, которые покоятся на талии друга. Друга, который сейчас слишком ласково и как-то по-любовному нежно гладит его щёку, из-за чего бармен странно смотрит на этих двоих. Сашины пальцы скользят за ухом, по мочке, чуть оттягивают кожу случайной неаккуратностью. Еле дышит и неслышно сглатывает, но кадык красноречиво дёргается. — Притворись моей матерью, — будто в бреду шепчет Саша. — Я тебя уведу, — быстро отвечает ему Арсений, но тот даже поддаваться не хочет. У одного глаза кристально голубые, чистые, в них плещется обеспокоенное море, пока в них смотрят другие — тоже голубые, но мутные. Обладатель вторых не верит в красоту своих, в их свежесть, пока напротив светятся другие. Вроде и цвет один, а такие полярные. Судорожно выдыхает и помогает Саше закинуть руку на собственное плечо, чтобы в следующий миг повести его к выходу. Тот ведёт себя словно игрушка-обнимашка — виснет, тяжёлая, а выкинуть жалко, красивая же, беспомощная. Как в стихотворении Барто. Ноги заплетаются, пуговица с рукава пиджака слетает и теряется между ступеней. Виноградом уже не несёт — за дверью скрывался спасительный свежий воздух. Первый шаг. Арсений вбок, Саша — прямиком в лужу. Кроссовка сетчатая, промокает быстро, но морщится от этого ощущения не его обладатель — ему всё равно, потому что весь день подкатывает к горлу, он сам едва ли успевает перевалиться через перила прежде, чем разбрызгивается в траву. Арсений не брезгует — почти впервые в жизни. Он крепко держит Сашу на месте, чтобы тот не упал головой вниз, пока организм самоочищается. Чувствует, как по горлу вверх из желудка поднимается содержимое. Зеленоватое. Смердящее. Извергает из себя. Кашляет. Слюна бежит. Из носа ручей. Из глаз слёзы. Мерзкие звуки. Не заглушаются трассой. Из горла рык, гортанно кашляет, харкает. Всё вышло. Пустота. Несколько секунд приходит в себя, матерное что-то плетёт под нос, сам себя не слышит и не понимает и приподнимается, вытирая рот рваным рукавом. В глазах — вселенская печаль и отвращение. Ему стыдно быть рядом с ним вот таким. — Прости, — бормочет еле слышно, взгляд рассеян и направлен куда угодно, но не на него, за перила держится так сильно, что костяшки белеют, а железо норовит согнуться под давлением. Вцепился — не оторвёшь, только из асфальта вместе. — Я обезьяна. — Саш... — выдыхает, не зная, что и ответить, только делает шаг навстречу, чтобы снова взвалить на себя да до машины дотащить. Он теперь крепко держится уже не за холодный неприветливый металл — сырой, грязный. Сейчас хватается, как за последнюю надежду, за него, который ведёт в автомобиль. Саша мимолётно глядит под ноги — шнурок развязался и пропитался грязью, теперь сливается с цветом асфальта, пиджак рваный, выкинет. На языке вкус рвоты, в горло скатывается. Жаба сидит. Противная. — Правда, — отвечает только через время, когда Арсений уже забывает, о чём идёт речь. — Голова у меня обезьянья. На что намекает? На небритость — на это он и его подсадил, держать элегантную бороду, а не убирать её под ноль, оставляя только гладкую кожу. На глупость и абсурдность — ДНК обезьяны и человека отличаются на один жалкий процент, но изменения ощутимы слишком сильно. Он сам упал в эту пропасть процента. Свалился. Вернулся к предкам. — Не мели чушь. Не замечает, как уже сидит в салоне, пока владелец машины обходит её спереди, чтобы сесть за руль. Упирается лбом в холодное стекло, оставляя на нём отпечаток, пытается мало-мальски прийти в себя, хочет ударить по собственным щекам посильнее да руки ослабли и не поддаются воспитанию и дрессировке. Бессилие. Перед собой. Перед ним. Перед жизнью. В машине пахнет им. Каждый миллиметр пропитан его ароматом. Он знает наизусть каждую нотку. Саше хочется зарыться носом в кожаную обивку и, подобно собаке, обнюхать все углы. Вылизать подчистую. Мысль не успевает прогрессировать из теории на практику — Арсений громко хлопает дверью, привлекая внимание пассажира. Поворачивается и натыкается на бессмысленный взгляд, в глазах напротив горит что-то странное и искреннее. Изучают. Лезут под кожу. Тело бездействует доли секунды — Арсений тянется на заднее, чтобы забрать оттуда упаковку мятной жвачки и бутылку ледяной воды. Не успев подумать, кидает их на Сашу, попадая аккурат между ног. Тут же сам за него шипит и извиняется, представляя, как больно, но тому хоть бы хны — алкоголь приступил все чувства. Кроме одного. — Домой? Саша хочет сказать, что желает поехать не к себе, но молчит. Открывает бутылку, жадно глотает морозную воду, проливает на себя — теперь футболка липнет к коже. Закидывает в рот чуть ли не полпачки резинки — только бы не смердело водкой. Всю поездку он глядит во все глазища, но видит лишь одно: бесконечные трущобы в бесконечное окно. Разбавляя молчание, играет музыка. «Наутилус». Удивительно даже, что не The Prodigy. Обстановка не та. За поездку — ни звука с обеих сторон. Один ловко выворачивает руль, второй уходит телом за поворотами, бьётся головой обо всё, что можно. Голова шатается — под ритм песни. Рэп — под бит. Неудачно. Нелепо. Слух не помогает. Душно — открывается окно. Ветер ударяет в лицо, забирается под одежду. Морозит. Некомфортно. Полулежит. Смотрит. Не может разглядеть. Парковка и снова улица. Ноги не обрели силу — облокачивается. Глупо улыбается на грани истерического смеха, проводит рукой по своим волосам, зачёсывая назад. Морщинки вокруг глаз. Паутинка. Сплетение. Прищур. Растянутый рот. Снова на пса похож. Приближается к лицу. Совсем рядом. Почти нос в нос. Дышат. Двое. Смотрят. Тоже пара. Не знают. Пополам. Касаются. Вместе. Трудность. Делят. — Я буду твоим сынишкой, — признаётся неуместно, шепчет не то в губы, не то в темноту. В дворе их не видно, хотя он знает, что его держит ярчайшая звезда из всех, — махать тебе во все окна, — честность бьёт под дых. — Наскучит — продашь меня, если примет комиссионка, — улыбается собакой. Широко. В солнечное сплетение. Арсений сдерживает себя от «комиссионка? В ломбарде скажут, что в Эрмитаж надо», дежурно лыбится в Сашу и отстраняет от себя, лишая губы тепла. Самому сложно, но он трезвый. Он может держать себя в руках от чужих пьяных порывов. Они к костям пробираются. Он всё ещё рядом — сопит в ухо, когда едут в лифте на этаж. Между пятым и шестым начинает молоть, как сначала кажется, откровенную чепуху, но среди слов узнаётся знакомый размер — Маяковский. Ярко. Вычурно. Кричаще. Экстравагантно. Дерзко. Списывает всё на крайнюю степень опьянения. Бред. Ересь. Это всё — одна большая ложь. Заблуждение. В стельку ведь. Не стекло. Это не он. Это водка. Пытается убедить. Враньё. Такого быть не может. Он нормальный. В отличие. «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Вытаскивает на себе в подъезд, пока стихотворение заканчивается. Русская поэзия в подъезде у кента. — Какие маленькие, — тянет первый слог, показывая соответствующий знак рукой, пока прислоняется к двери, держится на ногах за счёт тела напротив, которое копошится в дверном замке дрожащими руками, — люди и огромные, — растягивает рычание третьей буквы, — стихи. Молчит в ответ, потому что помогает зайти в квартиру. Тёмную. Не включает свет сразу — думает справиться в темноте. Саша против — он не знает ответа. Находит в себе силы расправить плечи, запрокинуть голову, чтобы снова — глаза в глаза ближе, чем нужно. Кому? Впервые. Не боясь. — Ты слышишь? — хватает сильно за подбородок. Поворачивает на себя, снова в глаза. Хлопает ресницами. — Ты просто напился... — хочет уберечь, настойчивость со стороны сильнее. Смеётся в голос, оставляя в непонимании. У самого всё внутри фейерверками, уже не вмещается. Выплеснуть. Вывернуть. Выдать. Нельзя. Молчать запрещено. С концами. С головой. — Шмонай мою голову, как научился! — заявляет, почти просит, бросает вызов. Делится, что только тот его понимает. Читает, как открытую книгу. Для него всё на поверхности. — Там только страх и стыд, а кроме — пустяки, — захлёбывается в собственных речах, почти слюной брызжет. Хмурятся — каждый по-своему. Индивидуальные поводы. Не понимает. Догадывается. Знает. Хочет. Желает, чтобы узнал. Молит. Арсений решает проверить. Единственная мысль. Одна вещь. Только ею он ведом с «Щелкунчика». Боялся и боится. Страшно. Саша же нормальный. Но сейчас... И на ладони всё. До сих пор неясно. Голова кругом. Вдруг ошибся? Тогда им конец. Он не хочет терять его. Бежать некуда. Стена-стена-стена-стена. Заперты. Связаны. Он тянет Сашу на себя и целует. Жадно, не церемонясь. Глубоко. Сразу язык к языку — внутрь. Чтобы показать. Доказать. Открыться. Присвоить. Борьба. Безжалостно. Кусаются. Сначала Саша. Зализывает следом. Дорвался. Смог. Зелёный свет. Можно. Зря. Напрасно столько времени таит в себе. Это взаимно. Обоюдно. Хотят. Оба. Делают. Пополам. Губы — по губам. Больше, глубже, сильнее, страстнее, желаннее. Любя. Неудобно стоят. Друг на друге. В спину упирается дверная ручка, царапает остротой. Похер. Рядом губы. Тонкие. Желанные. Пробовать. Они мягкие. Удивительно податливые. Язык — по кромке зубов, по нёбу. Чавкает. Чмокает. Слюна стекает с уголка губ к Сашиному подбородку. Он плавится. Касается. Хочет-хочет-хочет. Он уже готов. Весь. Полностью. Целиком. Отдаться. Спирает дыхание. Оно. Отрываются и еле дышат. Взъерошенные. Глаза блестят — освещают всю квартиру. Кристальные — испуг, мутные — неверие и счастье. И да, и нет. Арсений путается. Во всём. Он разжимает чужие бока, разглаживает помятый пиджак, помогает добраться до дивана. Саша тычется губами в шею. Ему так мучительно хорошо. Хочет ещё. Хнычет. Скулит. Псина. Пытается дорваться. Не дают. Что не так? Смотрит. Выглядит жалко. Норовит расплакаться. Глаза красные. Губы дрожат. Слова как водка — поперёк горла. Влага. Помутнение. Не видит. В носу щиплет. Падает спиной на обивку. Постель его чёрная, земля его чёрствая. Последний раз ловит на себе чужие глаза. Он жалеет. О чём? Прогадали? Неужели? Быть не может. Он же сам. Только что. Первый. Он желал. Он. Засыпает и не слышит, как Арсений хлопает дверью и осаживается у стены на грязный подъездный пол. Дёргает себя за волосы, бранит за оплошность. Не должен. Винит. Бьёт по лбу. По голове. Сразу кулаком. Самому рыдать хочется. Испортил. Саша больше не подойдёт. Зачем пошёл на поводу чувств? Боится. Страшно испуган. Они умрут, когда сиги дотлеют. Никто из них не курит. Саше снится старая затхлая комната. В ней есть только одна комната и один предмет. Стены обшарпанные. Пахнет сыростью и старостью. В углах плесень. С потолка капает холодная и грязная вода. За шиворот льётся. Где-то звенят колокола. Глухо, громко, в сердце. Страшно. По телу дрожь. Он стоит на коленях, куда впиваются тысячи заноз. Больно. Терпит. Поднимает взгляд и начинает говорить. Невнятно бормочет. Складывает ладони и перед выцветшей иконою молит Господа. Извиняется. Кается. Просит. Слёзы капают на деревянный пол. Тело содрогается. Снова тошнит. Он знает, где ошибся. Что не так — тоже. Грех. Надеется на прощение. Так ведь и завещали в Библии. Да? Церковь давит стенами — не расписными уже давно. Заброшенная, оставленная никому и всем. Кажется, что купол вот-вот упадёт, пробьёт потолок и заодно ему голову. Чтобы неповадно. Шмыгает носом, сглатывает и роняет слёзы одна за другой. В конце молитвы чувствует руку на спине. Перед собой видит тень — уже не один он. Риза. Тяжёлый крест на длинной цепочке болтается, мелькает у виска, боковым зрением видно очертания. Золотой. Рядом с ним другой. Родной и любимый силуэт. Гладит по спине, успокаивает. Арсений. Его дыхание. Его касание. Около уха слышится «всё хорошо». Саша верит. Кивает, пока рука переходит на шею и сжимает её. Скулёж. Собака. Сверху кричат о грехах. Замолить. Вместе. Исповедь. Литургия. Снова тошнота. Не уходит. Сам-то некрещёный. Вот и воротит от силы. Ничего шею не утяжеляет. А рядом он — в жизни не верит, но здесь с огромным крестом. Тянет к полу. На колени. Земной поклон. Вместе лбом в пол. Пыль. Грязь. Вдыхает. Задыхается. Голова наверх — кругом идёт. Неосмысленный взгляд. Арсений глазами просит. Упёрся в икону. Потрёпанную. Порванную. Выцветшую. Стекло разбито. Глаза Богородицы еле видны. Укор. Прощение. Слеза по щеке одного. Другой держится — священник, привык. Ком не даёт вздохнуть. Сказать нельзя. Только смотрит и жадно впитывает. Лоб, брови, ресницы, море, синяки, морщины, нос, губы — целованные, — подбородок, кадык, дальше скрыто бесформенным одеянием. Рукав тоже рваный. Руки с венами. Кольцо. Крест. Помни. После пробуждения перед глазами мобильный, в черепе — головная боль. Взгляд обводит одни и те же буквы в сообщении несколько раз, пока сознание не обрабатывает их окончательно. Пить хочется, горло дерёт адски. Помятый. Грязный. Во всех смыслах. Слюна на подушке, щеках, руках. Даже на волосах. Пахнет. Спина болит. Неудобно. Как жил, как попало, так и лежит кое-как. Даже развернуться не выходит. Херня всё это. Арс 05:16: «Прости» Саша вспоминает всё. Чужие губы. Руки. Слова. Дыхание. Касания. Всё помнит как сейчас. Будто секунду назад было. Скулит. Стонет. Мычит. Сердце — турбина. Жужжит. Вибрирует. Вырывается из-под рёбер. Летит к обладателю. Единственному хозяину. Почти больно. Он не оставит это так. Не даст чувствовать себя виноватым. Только бежит опять, как шавка. Брошенная. Ненужная. Но не понимает же. Или воспринимает не так? Медлит секунду. Фокусируется. Газ. Сашка 16:56: «Поговорим?»