Кураж

В предебютные времена Чанбин ненавидел две вещи: когда его отвлекали от битмейкинга и когда Сынмин слишком долго молчал. С последним была особая история. Сынмин тогда был тихим, вежливым мальчиком, который говорил только по делу и никогда не просил о помощи. Он приходил на тренировки самым первым и уходил последним, даже когда губы трескались от обезвоживания, а ноги подкашивались от усталости. Чанбин заметил это не сразу. Он был занят — 3RACHA, продакшн, постоянные записи. Но в одну из ночей, когда он возвращался в общежитие после очередной сессии, он увидел свет в тренировочном зале. Сынмин стоял перед зеркалом, повторяя одну и ту же связку движений. В зале было темно, горел только тусклый свет в коридоре, и Сынмин даже не включил музыку — просто считал про себя. — Ты чего? — Чанбин толкнул дверь. — Третий час ночи. Сынмин вздрогнул, чуть не потеряв равновесие, и уставился на него круглыми глазами. — Я… ещё немного. — Иди спать. — Я должен доучить, — упрямо сказал Сынмин, отводя взгляд. — Я медленнее всех запоминаю. Даже Хёнджин уже всё знает, а я… Чанбин вздохнул. Вместо того чтобы уйти, он зашёл в зал, сел на пол у стены и достал телефон. — Давай, работай, — бросил он, даже не глядя на Сынмина. — Я подожду. — Зачем? — Чтобы ты не убился здесь от усталости. Сынмин не знал тогда, что это станет их традицией. Что Чанбин будет сидеть в углу тренировочных залов, в коридорах компании, на лестничных клетках — везде, где Сынмин решит, что ему нужно работать больше других. Он не говорил ничего особенного, не хвалил и не жалел. Он просто был рядом. А потом, когда Сынмин падал от усталости, Чанбин молча подхватывал его, закидывал его руку себе на плечо и тащил домой, бормоча что-то про «бестолкового мелкого». Сынмин делал вид, что не слышит. Но внутри что-то тёплое разрасталось в груди. Чанбин стал для него не просто старшим. Он стал тем, кто всегда придёт. Даже если Сынмин не просит. Даже если он сам не знает, что ему это нужно.

***

Прошло несколько лет. Тихий Сынмин превратился в Сынмина, который научился шутить, дразнить и доводить. Особенно Чанбина. И Чанбин любил это. Потому что Сынмин был его младшим. Тем самым мальчиком, который когда-то падал от усталости в три часа ночи. Тем, кому Чанбин носил энергетики и заставлял есть, даже когда тот говорил «я не голоден». Тем, кого он прикрывал перед менеджерами, когда Сынмин засыпал на тренировках. Чанбин помнил того Сынмина — вечно напряжённого, боящегося сделать лишнее движение, сказать лишнее слово. Сынмина, который извинялся за то, что дышит. И каждый раз, видя, как сейчас этот же Сынмин без зазрения совести передразнивает его за спиной или щипает за бок во время обеда, Чанбин чувствовал гордость. Сынмин больше не боялся. Он чувствовал себя в безопасности настолько, чтобы быть собой — дерзким, смешным, иногда невыносимым. Чанбину нравилась их новая динамика. Нравилось, что они могут вот так — подкалывать друг друга, дурачиться, гоняться друг за другом по общежитию. Это было что-то живое, настоящее. И Чанбин был готов терпеть многое, просто чтобы видеть Сынмина таким — расслабленным, уверенным, счастливым. — Ты мелкий засранец, — беззлобно говорил Чанбин, отмахиваясь. — Но ты же меня любишь, — ухмылялся Сынмин. И Чанбин любил. Правда любил. Но проблема была в том, что Сынмин не всегда чувствовал ту самую грань, за которой заканчивается игра. В тот день все пошло не так. Сынмин проснулся уже разбитым — горло саднило после вчерашней репетиции, он не выспался, а ещё этот дурацкий разговор с мамой, который всю ночь крутился в голове. А потом началась запись. — Сынмин-а, ещё раз. И внимательнее на переходе, — голос Чанбина в наушниках звучал устало. Он уже в десятый раз прокручивал один и тот же кусок, и терпение его явно заканчивалось. Сынмин стоял в кабинке, сжимая микрофон так, что костяшки побелели. В наушниках всё ещё звучал его собственный голос — не идеальный, с хрипотцой, с ошибкой на переходе, которую он сам слышал, но почему-то не мог исправить. Горло болело, голова гудела, и каждое «ещё раз» отдавалось в висках пульсирующей болью. — Я всё знаю, хён, — огрызнулся Сынмин из студийной кабинки. — Отстань уже. В наушниках повисла тишина. Чанбин медленно снял их и отложил в сторону. Потом встал, открыл дверь в кабинку и вошёл внутрь. Сынмин стоял у микрофона, не глядя на него, сжав кулаки. В студии горел только приглушённый свет, и тени делали лицо Чанбина ещё более серьёзным. — Мы сейчас на работе, — голос Чанбина звучал ровно. Слишком ровно. Без эмоций. Без той привычной ворчливости, с которой он обычно говорил «мелкий засранец». Пусто. — И сейчас я не просто твой хён. Я твой продюсер. Он сделал паузу. Сынмин смотрел в пол, на свои кеды, на кеды Чанбина, стоящие напротив. — Ты проявишь уважение, — продолжил Чанбин. — Ко мне. К процессу. К себе. И вот тут внутри Сынмина что-то щёлкнуло. Он резко поднял голову, встречаясь с Чанбином взглядом. В груди вспыхнула глухая, тёмная обида. Ты говоришь про уважение к себе? А то, что я устал так, что рухну сейчас прямо здесь — это не считается? То, что я горло сорвал, потому что вчера до трёх ночи учил партию, которую ты сказал выучить — это не уважение к себе? Я здесь, я работаю, я стараюсь, я не сплю, не ем, я забыл, когда в последний раз ходил куда-то помимо расписания, потому что всё время в студии или на тренировках — и ты мне будешь говорить про уважение к себе? Сынмин хотел выплюнуть это всё ему в лицо. Хотел закричать, затопать ногами, разбить что-нибудь — пусть видит, пусть поймёт наконец, что он не железный, что он тоже живой человек, а не просто инструмент для записи. Но вместо этого он просто сглотнул. Потому что Чанбин смотрел на него с этим своим фирменным выражением — спокойным, твёрдым, непробиваемым. И Сынмин вдруг понял: ему всё равно. Ему важно только, чтобы вокалист сделал работу правильно. Обида застыла где-то в горле ледяным комом. Сынмин медленно поклонился. Низко, как полагается, но внутри у него было пусто и холодно. Он разогнулся, глядя куда-то мимо Чанбина, в стену, и голос прозвучал сухо, формально, без капли настоящего сожаления: — Извините, продюсер-ним. Доволен? Я проявил уважение. Всё, как ты хотел. Чанбин замер. Сынмин поднял глаза и вдруг увидел. Увидел, как дёрнулось лицо Чанбина. Как на секунду в его глазах мелькнуло что-то растерянное, почти детское — будто его ударили, а он не ожидал. Как желваки заходили на скулах, но не от злости, а от того, что он сдерживается изо всех сил. Старший развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Сынмин остался один в кабинке. Микрофон всё ещё был включён, и в наушниках висела мёртвая тишина. Он ушёл. Не хлопнул дверью. Просто ушёл — тихо, устало, с опущенными плечами. Сынмин вдруг понял, что обида, которая ещё минуту назад кипела внутри, куда-то исчезла. Остался только липкий, холодный ужас. За стеклом появился Чанбин. Он сел за пульт, надел наушники и замер на пару секунд, глядя куда-то в стол. Не на Сынмина. Просто в стол. Потом потянулся к микрофону, и его голос снова раздался в наушниках — пустой, усталый, безжизненный: — Ещё раз. Сначала. Сынмин спел. Чисто, он попал во все ноты, сделал идеальный переход, выложился так, как не выкладывался никогда. Голос звучал именно так, как хотел Чанбин. Он вкладывал в каждую ноту всю свою боль, всю свою вину, всё отчаяние — услышь, ну пожалуйста, услышь, что я не просто так, что мне жаль, что я люблю тебя, хён, дурак ты, разве ты не видишь? Я всё понял, я исправлюсь, только посмотри на меня, пожалуйста... Но когда запись закончилась и Сынмин вышел из кабинки, Чанбин даже не поднял на него взгляда. Он просто кивнул куда-то в сторону двери, не отрывая глаз от экрана, и бросил: — Можешь идти. Завтра продолжим. Сынмин замер на пороге, держась за ручку двери. — Хён... — Иди, Сынмин, — перебил Чанбин. В голосе не было злости. Только усталость. И это было хуже всего. — Я сказал — иди.

***

Кафетерий в компании гудел привычным шумом — где-то смеялись стажёры, менеджеры обсуждали расписание, из кухни пахло кимчи и жареным мясом. Обычный день. Обычная атмосфера. Сынмин сидел не на своём обычном месте. Он специально выбрал место напротив Чанбина, через одного человека, чтобы между ними оказался Чонин. Место справа от Чанбина, его место, пустовало демонстративно. Чанбин даже бровью не повёл. Просто продолжал есть, глядя в свою тарелку. Феликс, сидящий рядом с Сынмином, внимательно наблюдал за другом. Тот почти не ел, только ковырялся в еде, смотрел в одну точку и, кажется, даже не слышал, о чём говорят вокруг. — Сынмин-а, — тихо позвал Феликс, наклоняясь ближе. — Ты чего? Всё в порядке? — А? — Сынмин дёрнулся, возвращаясь в реальность. — Да. Всё нормально. — Не похоже, — Феликс не отводил взгляда. — Ты грустный какой-то. Еда остывает, кушай, пожалуйста. Сынмин посмотрел в тарелку, потом снова на Феликса и тихо вздохнул. — Не хочется. — Но ты же с утра ничего не ел, — мягко настаивал Феликс. — Я сказал — не хочется, — чуть резче ответил Сынмин, но сразу прикусил язык, увидев обеспокоенное лицо друга. — Прости. Просто... не лезет. Феликс понимающе кивнул и не стал давить. С другой стороны стола Чанбин тоже почти не ел. Он сидел, задумчиво глядя в одну точку, пока Хёнджин не тронул его за плечо. — Хён, ты сегодня на записи был такой холодный, — негромко сказал Хёнджин. — Я даже подумал, что ты на меня злишься. Чанбин поднял голову, посмотрел на него с лёгким удивлением. — На тебя? С чего бы? — Ну не знаю, — Хёнджин пожал плечами. — Ты редко бываешь таким напряжённым. Чанбин покачал головой, и лицо его смягчилось. — Хёнджин-а, ты тут ни при чём. Просто... у нас с Сынмином возникли небольшие разногласия. Рабочие. Всё бывает. Хёнджин перевёл взгляд на Сынмина, который сидел с каменным лицом, и понимающе кивнул. — Помиритесь? — Вечером всё обсудим, — Чанбин коротко улыбнулся. — Не переживай. Он машинально потянулся за солонкой, но её не оказалось на месте. Оглянулся — солонка стояла рядом с Сынмином. — Сынмин-а, — позвал Чанбин спокойно. — Передай соль, пожалуйста. Сынмин поднял голову. Посмотрел на Чанбина. Потом на солонку перед собой. И вдруг внутри него что-то щёлкнуло. Вся утренняя обида, вся злость на себя, вся усталость — всё вскипело в один момент. Он знал, что Чанбин ни в чём не виноват. Знал, что сам дурак. Но остановиться уже не мог. — Сам возьми, — буркнул он, отворачиваясь. За столом повисла тишина. Феликс замер с открытым ртом. Хёнджин побледнел. Чонин, сидящий между ними, вжал голову в плечи и сделал вид, что очень занят своим рисом. Даже Ли Ноу, который обычно сохранял невозмутимость в любой ситуации, чуть приподнял бровь и отложил палочки. Старший несколько секунд просто смотрел на Сынмина. В его глазах не было злости — только усталость и то самое разочарование, которое было хуже любого крика. А потом Чанбин молча встал, обогнул стол, спокойно подошёл к тому месту, где сидел Сынмин, протянул руку и взял солонку. Даже не взглянул на младшего — просто взял то, что ему было нужно, и вернулся на своё место. Сынмин сидел, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Ему вдруг стало так стыдно, что захотелось провалиться сквозь землю. Чанбин не устроил скандала. Не накричал. Не ушёл демонстративно. Он просто... показал, что поведение Сынмина настолько мелкое и недостойное, что даже реагировать на него всерьёз не стоит. И от этого было в сто раз хуже. Обед продолжился в тяжёлом, гнетущем молчании. Никто не разговаривал. Феликс ковырялся в тарелке, то и дело бросая беспокойные взгляды на Сынмина. Хёнджин смотрел в одну точку, боясь поднять глаза. Чонин вообще перестал дышать, только быстро-быстро перебирал палочками, мечтая оказаться где угодно, только не здесь. Чанбин же вёл себя так, будто ничего не произошло. Спокойно доедал свой обед, изредка перекидываясь парой фраз с Хёнджином о расписании. Но Сынмин видел — плечи Чанбина были напряжены, а в глазах, когда он думал, что никто не смотрит, плескалась такая усталость, что хотелось плакать.

***

Фанмитинг в тот день проходил в тёплой, почти домашней атмосфере. STAY веселились, участники дурачились на сцене, и Сынмин чувствовал, как адреналин разгоняет кровь. После утренней студийной напряжённости и неловкого обеденного перерыва они с Чанбином как-то незаметно пришли к хрупкому перемирию. Никто не извинялся вслух, но Чанбин больше не смотрел сквозь него, а Сынмин перестал демонстративно игнорировать пустое место рядом с хёном. К фанмитингу они уже вели себя почти нормально — во всяком случае, так, чтобы никто из посторонних не заметил, что между ними что-то было. Чанбин даже пару раз улыбнулся ему по-настоящему, когда их взгляды пересекались. Поэтому, когда началась активная часть, Сынмин позволил себе расслабиться. Кураж захлестнул его с головой, заставив забыть обо всём — об утренней стычке, о напряжении, о том, что всего несколько часов назад они едва разговаривали. Он носился вокруг Чанбина, как маленький ураган. Дёргал за рукав, заглядывал в лицо, кривлялся прямо перед камерами. Чанбин сначала был спокоен, потом пару раз даже подыграл — легонько щёлкнул Сынмина по носу, приобнял за плечи, пытаясь утихомирить. Для фанатов это выглядело как их обычная динамика: вечные Том и Джерри, которые не могут прожить и дня без того, чтобы не подколоть друг друга. — Сынмин-а, тише, — шепнул он между заданиями, улыбаясь фанатам. — Спокойно. Но в его голосе не было настоящей строгости. Скорее усталая нежность, которую Сынмин слишком хорошо знал. И от этого на душе становилось ещё теплее. Но кураж уже нёс его, не спрашивая разрешения. Очередная песня закончилась, и участники на несколько секунд разошлись по сцене, чтобы перевести дух. Кто-то пил воду, кто-то вытирал пот, кто-то просто стоял, тяжело дыша после танцев. Сынмин тоже взял бутылку. Сделал пару глотков, оглядывая сцену. Чанбин стоял в паре метров, отвернувшись, и тоже пил воду, утирая лоб тыльной стороной ладони. И тут Сынмина понесло. Сам не понимая зачем, он подкрался сзади, всё ещё чувствуя тот дурацкий кураж, и просто вылил остатки воды из своей бутылки прямо на голову Чанбину. Зал ахнул, а потом взорвался смехом и аплодисментами. Фанаты визжали, кто-то из участников засвистел. Чанбин замер на секунду. Вода стекала с его волос на лицо, с лица на футболку, с футболки на пол сцены. Он моргнул, смахивая капли с ресниц, и медленно повернулся. Сынмин застыл с пустой бутылкой в руке. И в этот момент до него дошло. Чанбин только на прошлой неделе сильно переболел. Всё ещё кашлял по утрам, и менеджер просил всех быть аккуратнее. А Сынмин только что вылил на него ледяную воду. Перед тысячами фанатов. После того, как они только начали мириться. Смех зала всё ещё звучал в ушах, но Сынмину стало холодно. Холодно и пусто. Зачем? Зачем я это сделал? Чанбин смотрел на него. В глазах не было улыбки. Не было и злости — скорее какая-то усталая обречённость. Сынмин хотел что-то сказать. Извиниться. Объяснить, что он не со зла, что просто дурак, что кураж, что адреналин, что он не подумал. Но Чанбин уже шагнул к нему. Он притянул Сынмина за руку — не больно, но крепко, так, что не вырваться. Наклонился к самому уху, и голос его, низкий и спокойный, прозвучал так, что мурашки побежали по коже: — Ты перестарался. Вечером зайдёшь — обсудим твоё поведение. Сынмин почувствовал, как с лица схлынули все краски. Он знал, что это означает. Знал этот тон, этот взгляд, эти слова. За сегодняшний день он слышал их слишком много раз. Только не сегодня, — мелькнуло в голове. — Мы же только начали мириться. Я же не специально. Я просто дурак... Но вокруг были фанаты, камеры, улыбки. Тысячи глаз, которые смотрели на них и видели только весёлое шоу, очередной прикол неугомонного Сынмина над своим хёном. Чанбин уже отпустил его и отошёл к другим участникам, натянув профессиональную улыбку, будто ничего не произошло. Будто он не сказал только что то, от чего у Сынмина внутри всё оборвалось. Сынмин стоял посреди сцены, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Хёнджин, проходя мимо, бросил на него быстрый взгляд — вопросительный, встревоженный. Феликс нахмурился со своего места. Сынмин заставил себя улыбнуться. Это была не та улыбка, которой он обычно сиял на сцене — тёплая, искренняя, заразительная. Это была профессиональная улыбка. Та, которую он научился включать, когда внутри всё разрывается на части, а камеры всё ещё работают. Та, которую он видел у айдолов старшего поколения в видео с бэкстейджей, когда они улыбались фанатам, а через секунду за кулисами падали без сил. Если бы вы знали, — подумал Сынмин, чувствуя, как улыбка застывает на лице маской. — Если бы вы знали, что у меня сейчас внутри, вы бы не кричали. Но они не знали. И не должны были узнать. Поэтому Сынмин продолжал улыбаться. Продолжал играть роль весёлого, беззаботного Сынмина, который только что подшутил над своим хёном и теперь довольно ухмыляется. Продолжал делать вид, что ничего не случилось, что это была просто шутка, просто вода, просто очередной прикол. Когда свет погас и они начали уходить со сцены, Сынмин почувствовал, как ноги становятся ватными. В темноте, пока глаза привыкали к полумраку за кулисами, он на секунду позволил себе выдохнуть. Улыбка сползла с лица, оставив после себя только пустоту.

***

В общежитии было тихо. Слишком тихо для такого времени суток. Где-то в комнатах шуршали пакетами, переговаривались вполголоса, но здесь, в гостиной, стояла почти звенящая тишина. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды, да где-то за стеной еле слышно гудел холодильник. Сынмин сидел на диване, поджав ноги и обхватив колени руками. Он даже не переоделся — всё ещё был в той же одежде, что и на фанмитинге, только куртку снял и бросил куда-то на пол. Волосы растрепались, падали на глаза, но он не убирал их — просто сидел, уставившись в одну точку на противоположной стене. В голове крутилось одно и то же: «Вечером зайдёшь — обсудим твоё поведение». И лицо Чанбина в тот момент — не злое, не раздражённое, а какое-то... опустошённое. Усталое. Разочарованное. Таким Чанбин бывал редко, и каждый раз, когда Сынмин видел это выражение, внутри всё обрывалось. Сынмин зажмурился и уткнулся лбом в колени, пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Но они не уходили. Наоборот, становились всё громче, всё навязчивее. Он не слышал, как в гостиную вошёл Феликс. Австралиец только что вышел из душа — мокрые светлые волосы прилипали к шее, на плечи было наброшено полотенце, свободная футболка мялась на поясе домашних штанов. Он замер в дверях, увидев скорчившуюся на диване фигуру. — Сынмин-а? Тот дёрнулся, резко поднял голову. Глаза красные, под глазами тёмные круги, губы искусаны до крови. Он выглядел так, будто постарел лет на пять за те несколько часов, что прошли после фанмитинга. — Ты чего? — Феликс мгновенно подскочил и сел рядом, забыв про полотенце. — Ты плакал? — Нет, — голос Сынмина сел окончательно, звучал хрипло и глухо, будто он неделю не пил воды. — Не плакал. — Врёшь, — мягко, но твёрдо сказал Феликс, всматриваясь в его лицо. Он осторожно убрал волосы с его лба, коснулся пальцами холодной щеки. — Что случилось? Ты с фанмитинга сам не свой. Сынмин отвернулся, пряча глаза. — Всё нормально. Устал просто. — Минни, — Феликс взял его за подбородок и осторожно, но настойчиво повернул к себе. В его голосе не было строгости, только бесконечная мягкость и беспокойство. — Это же я. Не надо мне врать. Мы слишком давно знаем друг друга. Это из-за Чанбина? Сынмин дёрнулся, услышав это имя, будто от удара током. Феликс всё понял без слов. Конечно понял. Они все сегодня видели, как эти двое смотрели друг на друга, как избегали встретиться взглядами, как Чанбин сидел в столовой с каменным лицом, а Сынмин ушёл, даже не доев. — Я накосячил, — выдохнул Сынмин, и голос его дрогнул, сломался на полуслове. — Сильно накосячил, Феликс. Я… я облил его водой. А он только оправился после простуды. И вообще сегодня… я с утра нагрубил в студии. И на обеде… и на сцене… Он замолчал, потому что голос окончательно сорвался. — Сынмин-а... — Я знаю, — перебил Сынмин, и в голосе его послышались слёзы. — Я знаю, что виноват. Я знаю, что перегнул во всём сегодня. Я просто... я не знаю, что со мной сегодня. Я как с ума сошёл. А он... он даже смотреть на меня не хотел весь день. На обеде сквозь меня смотрел, Феликс. Как будто меня нет. Как будто я пустое место. — Он не со зла, — тихо сказал Феликс, придвигаясь ближе и кладя руку ему на плечо. — Он просто... — Я знаю, — всхлипнул Сынмин. — Я всё знаю. Что он любит меня, что он переживает, что он по-другому не умеет. Но мне всё равно страшно, Феликс. Мне очень страшно. Феликс обнял его, прижимая к себе, и Сынмин уткнулся лицом ему в плечо, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает. Тепло чужого тела, спокойное дыхание, рука, гладящая по спине — это было то, что ему сейчас нужно больше всего. — Тш-ш-ш, — шептал Феликс, поглаживая его по спине круговыми движениями. — Всё будет хорошо. Ты же знаешь, он тебя любит. Он просто переживает. Просто хочет, чтобы ты понял. — Я его расстроил, — глухо донёсся голос Сынмина из его плеча. — По-настоящему расстроил. Я видел его лицо, Феликс. Ему было больно. Не из-за воды даже, а из-за того, что я... что я не слышу его, что я не понимаю, что я продолжаю нарушать его границы, хотя он мне уже сто раз говорил. Феликс ничего не ответил. Просто продолжал гладить по спине, давая выплеснуть всё, что накопилось. Иногда слова были не нужны — нужно было просто быть рядом. В этот момент в гостиную вошёл Ли Ноу. Он остановился в дверях, окидывая взглядом картину: Сынмин, сжавшийся в комок в объятиях Феликса, красные глаза. Ли Ноу был, пожалуй, самым наблюдательным из всех — он замечал то, что другие пропускали. И сейчас он видел, что Сынмин на грани. — Всё настолько плохо? — спросил он негромко, подходя ближе и садясь на корточки перед диваном. — Он облил Бинни хёна водой на сцене, — тихо пояснил Феликс, не переставая гладить Сынмина по спине. — После всего, что было утром. Ли Ноу присвистнул сквозь зубы, но очень тихо, чтобы не напугать Сынмина ещё больше. — Сынмин-а, — он заглянул в лицо младшего. Голос его был ровным, спокойным, без капли осуждения. — Ты как? Сынмин поднял голову, и Ли Ноу увидел в его глазах такой неподдельный ужас, такую детскую беспомощность, что даже ему, не самому эмоциональному человеку в группе, стало не по себе. Сынмин всегда был сильным, всегда держался, даже когда было тяжело. Но сейчас он выглядел разбитым. — Я не знаю, что мне делать, хён, — прошептал Сынмин, и голос его дрожал. — Я правда не специально. Я просто... кураж, адреналин, я не подумал. А он теперь... он даже не разговаривает со мной. Он сказал «вечером зайдёшь» и ушёл. И я не знаю, что он сделает. Я не знаю, что говорить. Я не знаю, как на него смотреть. Ли Ноу внимательно посмотрел на него. Очень внимательно. Он знал Чанбина, может, не лучше всех, но достаточно, чтобы понимать, когда тот действительно злится, а когда просто устал и разочарован. И он знал Сынмина — знал, что тот сейчас себя накрутит до состояния, из которого его потом придётся вытаскивать всем составом. — Я правильно понимаю, — медленно произнёс он, тщательно подбирая слова, — что Чанбин хочет не просто поговорить? Сынмин замер. В комнате повисла тишина. Феликс перестал гладить его по спине, тоже напрягшись. Он переводил взгляд с Ли Ноу на Сынмина и обратно, пытаясь понять, что происходит. — Что значит «не просто поговорить»? — настороженно спросил он. Ли Ноу не ответил. Он смотрел на Сынмина, ожидая ответа. Сынмин побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Кожа его приобрела почти сероватый оттенок, на лбу выступила испарина. Он молча кивнул, и в тот же момент его снова затрясло — мелко, неконтролируемо, так, что зубы начали постукивать. — Ох, чёрт, — выдохнул Феликс, который только сейчас начал понимать. Его глаза расширились, он посмотрел на Ли Ноу, ища подтверждения, потом снова на Сынмина. — Ты серьёзно? Он правда? В группе все знали, что старшие могут физически наказывать младших. Это было негласное правило, оставшееся ещё со времен дебюта — в крайних случаях, когда младшие переходили все мыслимые границы и не реагировали ни на что другое. Никто не любил это обсуждать. Никто не делал из этого шоу. Это было то, о чём не говорили вслух, но что все понимали. Особенно Чанбин. Чанбин был самым терпеливым из всех старших. Он мог часами объяснять, мог ругаться, мог молчать и сверлить взглядом — но прибегал к этому методу только в самых-самых крайних случаях, когда чувствовал, что иначе младший просто не поймёт. За все годы, что они были вместе, это случалось от силы раза три-четыре, и каждый раз Чанбин после этого переживал едва ли не больше, чем тот, кого наказывал. И именно поэтому, когда Чанбин доходил до такой меры, это значило, что ситуация действительно серьёзная. — Хён... — голос Сынмина дрожал, срывался, превращался в какой-то жалкий писк. — Я правда не хотел... я не думал, что так выйдет... я просто... я не специально... Он замолчал, потому что говорить было нечего. Он знал правила. Знал, что заслужил. Знал, что Чанбин не будет делать этого просто так, от плохого настроения или желания самоутвердиться. И от этого знания его трясло ещё сильнее. Ли Ноу смотрел на него пару секунд, оценивая состояние. Сынмин был на грани — это было видно невооружённым глазом. Если его сейчас оставить одного, он себя точно до инфаркта доведёт. — Сидите здесь, — бросил Ли Ноу, поднимаясь с корточек. — Я схожу к нему. — Минхо-хён... — Сынмин дёрнулся, хватая его за рукав. — Не надо, он же... — Успокойся, — Ли Ноу аккуратно освободил руку и положил ладонь ему на макушку, взъерошив волосы. Это был редкий жест нежности с его стороны, и Сынмин на секунду замер. — Я просто поговорю. Сынмин кивнул, не в силах говорить. Ли Ноу вышел, прикрыв за собой дверь. Феликс снова обнял Сынмина, чувствуя, как того колотит. — Всё будет хорошо, — шептал он, гладя его по спине, по плечам, по затылку. — Всё будет хорошо, слышишь? Ты не один. Мы все здесь. Сынмин не отвечал. Он просто сидел, вцепившись в футболку Феликса, и ждал.

***

Ли Ноу постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. Чанбин сидел на кровати, уставившись в одну точку на стене. Он всё ещё был в концертной одежде, только расстегнул верхние пуговицы рубашки. Мокрые волосы кое-как вытерты полотенцем, которое валялось рядом на полу. В комнате было темно — горел только маленький светильник на прикроватной тумбе, отбрасывая длинные тени. — Можно? — тихо спросил Ли Ноу, уже заходя. Чанбин перевёл на него взгляд — усталый, пустой, безжизненный. Кивнул. Ли Ноу закрыл за собой дверь и прошёл в комнату. Сел на стул у письменного стола, разворачивая его лицом к кровати. Никакой спешки, никакого напряжения — просто спокойный, размеренный разговор двух людей, которые знают друг друга много лет. — Как сам? — спросил Ли Ноу без предисловий. Чанбин усмехнулся — горько, безрадостно. — Отлично. Просто замечательно. — Понимаю, — кивнул Ли Ноу. — День был дерьмовый. — Это мягко сказано. Ли Ноу помолчал, давая Чанбину время собраться с мыслями. В комнате было тихо — только лёгкое гудение светильника и дыхание двоих людей. — Расскажешь, что случилось? — наконец спросил Ли Ноу. Чанбин провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Видно было, как он устал — не физически, а морально, до самого дна. — С утра на записи он сорвался, — начал Чанбин глухо. — Огрызнулся при всех, пришлось делать замечание. Я зашёл в кабинку, объяснил, что мы на работе, что я не просто хён, а продюсер, что нужно уважение... а он извинился. Формально. Для галочки. И посмотрел на меня так, будто я ему враг. Он замолчал, сцепил пальцы в замок. — И я... я расстроился, Ли Ноу. Не разозлился — расстроился. Потому что я для него стараюсь, я в него душу вкладываю, а он... он просто отмахнулся. Как будто я ничего не значу. Ли Ноу слушал молча, не перебивая. — Он не со зла, — тихо сказал Ли Ноу. — Ты же знаешь. — Знаю, — голос Чанбина дрогнул. — Я всё знаю. Знаю, что он не специально, что кураж, что адреналин, что он просто дурак, когда входит в раж. Но мне от этого не легче, Ли Ноу. Понимаешь? Мне не легче. — Понимаю, — кивнул Ли Ноу. Пауза затянулась. Чанбин смотрел в пол, Ли Ноу — на Чанбина. — И что теперь? — спросил Ли Ноу спокойно. — Что ты хочешь делать? Чанбин поднял голову, встретился с ним взглядом. — Ты же знаешь, я не люблю это дело, — тихо сказал он. — Терпеть не могу. Но он сегодня перешёл все границы, которые только можно. Три раза за один день. И если я сейчас просто поговорю, он снова не поймёт. Снова решит, что это просто слова, что можно дальше так же. Ли Ноу молчал, давая ему выговориться. — Я устал, — признался Чанбин, и в голосе его послышалась такая усталость, что Ли Ноу на миг захотелось просто обнять его и ничего не спрашивать. — Я устал быть тем, кто всегда всё объясняет. Тем, кто всегда терпит. Тем, кто всегда понимает. Я тоже хочу, чтобы меня понимали. Чтобы слышали. — Ты имеешь на это право, — кивнул Ли Ноу. — Ты имеешь право уставать. Имеешь право злиться. Имеешь право требовать уважения. Чанбин посмотрел на него с лёгким удивлением. — Ты меня не осуждаешь? — За что? — Ли Ноу пожал плечами. — Ты не изверг какой-нибудь. Ты не срываешься по пустякам. Ты делаешь это, только когда по-другому никак. Я это вижу. Все видят. Чанбин выдохнул — кажется, впервые за весь день. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — Ли Ноу встал. — Но я к тебе не только поэтому пришёл. Чанбин нахмурился. — А зачем? Ли Ноу помолчал секунду, решая, как лучше сказать. — Ты знаешь, что он там в гостиной сидит? — спросил он спокойно. — Весь извёлся уже. Феликс его успокаивает. Чанбин замер. — В смысле? — В прямом, — Ли Ноу скрестил руки на груди, но в его позе не было вызова, только усталое понимание. — Он себе уже чёрт знает что надумал. Что ты его ненавидишь, что ты больше не хочешь с ним возиться, что ты его выгонишь или ещё что. Он там трясётся весь, бледный, на стену лезет. Чанбин смотрел на него, и в глазах его появлялось что-то новое — не злость, не раздражение, а беспокойство. — Я не думал... — начал он. — Я не хотел его пугать. Я просто... — Я знаю, — перебил Ли Ноу мягко. — Ты не хотел. Ты вообще не считаешь, что можешь его так глубоко задеть. Ты думаешь, он сильный, справится. А он не справляется, Чанбин. Чанбин провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул. — Что мне делать? Ли Ноу пожал плечами. — Поговори с ним, покажи, что ты все еще любишь его, несмотря на все произошедшее. Чанбин смотрел на него пару секунд, потом кивнул и резко встал. — Чанбин, — окликнул его Ли Ноу уже в дверях. — Только... не будь слишком мягким, ладно? Он всё-таки накосячил. По-крупному. Пусть знает, что так нельзя. Но и не добивай его. Он и так уже... — Знаю, — кивнул Чанбин. — Спасибо. И вышел.

***

Сынмин услышал шаги в коридоре и вжал голову в плечи. Сердце заколотилось где-то в горле, ладони мгновенно вспотели. — Всё хорошо, — шепнул Феликс, но сам тоже напрягся, чувствуя, как дрожит Сынмин. Чанбин появился в дверях гостиной. Он остановился на пороге, окидывая взглядом картину: Сынмин, сжавшийся в комок на диване, с красными глазами и искусанными губами; Феликс, обнимающий его за плечи, готовый защищать, если что. — Феликс, — тихо сказал Чанбин. — Оставь нас. Феликс посмотрел на Сынмина, потом на Чанбина, потом снова на Сынмина. В его взгляде читалось сомнение — стоит ли оставлять их вдвоём, когда Сынмин в таком состоянии? — Всё в порядке, — выдохнул Сынмин, хотя голос его дрожал так, что слова едва можно было разобрать. — Иди, Феликс. Правда. Феликс неохотно встал, бросил на Чанбина долгий, многозначительный взгляд и вышел из гостиной, прикрыв за собой дверь. Сынмин смотрел в пол, не в силах поднять глаза. Он чувствовал, как Чанбин приближается, как диван прогибается под его весом, как тёплая ладонь ложится ему на затылок. — Сынмин-а. Голос Чанбина был тихим. Не злым, не холодным — просто усталым. Но в этой усталости было столько тепла, что у Сынмина защипало в глазах. Он поднял голову и встретился с ним взглядом. И в этот момент напряжение, которое копилось весь день, весь вечер, все эти бесконечные часы ожидания — прорвалось. — Прости, — выдохнул он, и голос его сорвался, сломался, превратился в жалкий всхлип. — Прости, прости, прости, я дурак, я идиот, я не хотел, я просто... я не знаю, что со мной сегодня, я устал, я сорвался, я не должен был тебе грубить, не должен был игнорировать тебя за обедом, не должен был обливать водой, я знаю, что ты болел, я знаю, что ты переживаешь, я знаю, что ты для меня всё делаешь, а я... Он замолчал, потому что Чанбин вдруг притянул его к себе и обнял. Так, как обнимал всегда, когда Сынмин был на пределе, когда мир рушился, когда ничего больше не оставалось. Руки Чанбина сомкнулись вокруг него, прижимая к тёплой груди, и Сынмин почувствовал, как стена, которую он держал весь день, наконец рушится. — Тш-ш-ш, — шепнул Чанбин ему в макушку, гладя по спине, по плечам, по затылку. — Тише. Я здесь. Я никуда не ухожу. Сынмин вцепился в его футболку и разрыдался. Беззвучно, утыкаясь лицом ему в грудь, вздрагивая всем телом. Слёзы текли сами, остановить их было невозможно, и он даже не пытался. — Я думал... я думал, ты меня ненавидишь, — всхлипывал он, задыхаясь. — Дурак, — голос Чанбина дрогнул, и Сынмин почувствовал, как рука на его затылке сжалась чуть крепче. —Как я могу тебя ненавидеть? Ты для меня всё, ты знаешь это. — Я знаю... но я боялся... — Я злился, да, — Чанбин говорил тихо, прямо в его волосы. — Расстроился. Сильно. Но ненавидеть? Ты мой младший. Тот самый, который в три часа ночи в зале танцевал, пока не падал. Тот, кому я энергетики носил. Тот, кого я прикрывал перед менеджерами. Как я могу тебя ненавидеть? Сынмин всхлипнул, прижимаясь сильнее. — Я просто хотел, чтобы ты понял, — продолжал Чанбин, гладя его по спине. — Чтобы до тебя дошло, что так нельзя. Что есть границы, которые нельзя переходить. А ты... — Я понял, — глухо отозвался Сынмин, шмыгая носом. — Правда понял. Я сегодня многое понял. Чанбин вздохнул и чуть отстранился, заглядывая ему в лицо. Глаза красные, распухшие, щёки мокрые от слёз, губы искусаны в кровь, нос распух — зрелище было то ещё. Сынмин промолчал, только прижался к нему сильнее, пряча лицо. Ему было тепло, спокойно, хорошо. Впервые за весь день. Чанбин ещё немного подержал его в объятиях, гладя по спине, по волосам, шепча что-то успокаивающее. А потом вдруг тихо усмехнулся. — Знаешь, — сказал он задумчиво. — Я смотрю на тебя и думаю: раз ты так загнался и довёл себя до истерики, может, решим всё сейчас? Сынмин замер. Поднял голову, встревоженно глядя на него. — В смысле? Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — Чанбин кивнул, и в его голосе появилась та спокойная, твёрдая интонация, от которой у Сынмина внутри всё сжималось. — Ты тут уже напридумывал себе чёрт знает что, трясёшься, плачешь, на стену лезешь. Если я тебя сейчас оставлю до ночи, ты же вообще с ума сойдёшь. Сынмин смотрел на него снизу вверх, всё ещё сидя на диване, и в глазах его боролись надежда и страх. Надежда на то, что, может быть, Чанбин смягчится, увидев его таким разбитым. Страх от того, что он слишком хорошо знал Чанбина — знал, что тот не отступит. — Ты... — голос Сынмина дрогнул. — Ты злишься? Очень? Чанбин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом медленно покачал головой. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не злюсь. Сынмин на секунду воспрянул, в глазах мелькнула надежда. — Но это ничего не меняет, — договорил Чанбин, и надежда погасла так же быстро, как зажглась. — Наказание это не отменит, Сынмин. Ты же понимаешь. Сынмин почувствовал, как кровь отливает от лица. Все краски, которые едва начали возвращаться к нему за время объятий, снова исчезли. Он побледнел так, что стал похож на стену за своей спиной — белый, безжизненный, застывший. Глаза, секунду назад блестевшие надеждой, потухли. — Я... — начал он и замолчал, потому что говорить было нечего. — Идём, — Чанбин протянул ему руку, но в этом жесте не было прежнего тепла — только спокойная, ровная уверенность. Сынмин не брал руку. Он смотрел на неё, как на приговор. — Пожалуйста... — прошептал он, сам не зная, о чём просит. Чанбин вздохнул. Опустился перед ним на корточки, заглядывая в глаза. — Послушай меня, — сказал он тихо, но так, что Сынмин невольно замер, вслушиваясь. — Я вижу, что ты понял. Я вижу, как ты переживаешь. Правда вижу. И мне жаль, что ты так себя накрутил. Сынмин шмыгнул носом, сглатывая подступающие слёзы. — Но понимаешь, — продолжил Чанбин, — понимание — это хорошо. Это важно. Но его нужно закрепить. Чтобы в следующий раз, когда у тебя будет кураж, или усталость, или просто плохое настроение, ты вспомнил не только головой, но и... — он запнулся, подбирая слово. — Всем собой. Чтобы остановился сам, без моих слов. Сынмин молчал, только смотрел на него огромными, полными боли глазами. — Я сам не в восторге, — признался Чанбин, и в голосе его впервые за весь разговор проскользнула усталость. — Думаешь, мне нравится это делать? Думаешь, я сплю и вижу, как бы тебя наказать? Он провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул. — Но я не хочу повторения, Сынмин. Не хочу, чтобы это вошло в привычку. Чтобы ты привык, что можно переходить границы и игнорировать чужие слова. Если я сейчас отступлю, ты снова сделаешь так же. Через неделю, через месяц — сделаешь. Потому что поймёшь, что никаких последствий нет. — Не сделаю, — прошептал Сынмин. — Честно. Я понял. Правда. — Я верю, — Чанбин кивнул. — Но вера — это не гарантия. А мне нужна гарантия, что с тобой всё будет в порядке. Что ты не влетишь в какие-нибудь серьёзные проблемы, где я уже не смогу тебя прикрыть. Сынмин молчал, переваривая его слова. — Поэтому мы идём в комнату, — Чанбин снова протянул руку. — потому что я тебя люблю и хочу, чтобы ты был в безопасности. Даже от самого себя. Сынмин медленно выдохнул. Весь воздух, который он держал в лёгких, вышел разом, и вместе с ним ушло сопротивление. Осталось только смирение — тяжёлое, горькое, но спокойное.

***

Дверь закрылась за ними с тихим щелчком, и Сынмин вдруг оказался в знакомом пространстве, которое сегодня почему-то казалось чужим. Комната Чанбина всегда была для него убежищем — местом, куда можно прийти, когда плохо, когда страшно, когда просто хочется побыть рядом. Здесь пахло Чанбином, его гелем для душа, его бумагами и ноутбуком. Сейчас этот запах не успокаивал. Сейчас он почему-то заставлял сердце биться чаще. Сынмин застыл у двери, не зная, куда деть руки. Он теребил край своей футболки, накручивал ткань на пальцы, лишь бы хоть чем-то занять дрожащие руки. — Иди сюда, — голос Чанбина звучал спокойно, без давления, но Сынмин всё равно вздрогнул. Он сделал несколько шагов, остановился перед Чанбином. Тот сидел на краю кровати, глядя на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего пугающего — только усталость и какая-то странная нежность, смешанная с сожалением. — Ты знаешь, что будет, — сказал Чанбин. Это был не вопрос. Сынмин кивнул, сглатывая ком в горле. — Тогда ложись, — Чанбин чуть наклонил голову в сторону своих колен. — Ко мне на колени. Сынмин замер. — Что? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. — Ты слышал, — Чанбин не повышал голоса, но в нём появилась та самая твёрдость, которой невозможно было перечить. — Ложись. — Я... — Сынмин запнулся, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я не маленький, хён. Я не буду... — Не будешь что? — Чанбин приподнял бровь. — Слушаться? Сынмин открыл рот и закрыл. Потом снова открыл, пытаясь собраться с мыслями. — Это унизительно, — выпалил он наконец. — Я уже взрослый человек, а ты меня... как ребёнка... — А ты сегодня вёл себя как взрослый? — перебил Чанбин спокойно. — Когда огрызался в студии, как обиженный подросток? Когда показывал язык за обедом? Когда носился по сцене и обливал меня водой, не думая о последствиях? Сынмин замолчал. Возразить было нечего. — Раз поступки детские, — продолжил Чанбин, глядя ему прямо в глаза, — то и наказание будет детское. Всё логично. Сынмин стоял, переминаясь с ноги на ногу. Внутри всё бунтовало, протестовало, кричало, что это неправильно, что он уже не маленький, что ему должно быть неловко. Но Чанбин смотрел на него спокойно и выжидающе, и под этим взглядом все протесты рассыпались в пыль. Потому что Чанбин был прав. Потому что сегодня он действительно вёл себя как ребёнок. Потому что, если честно, внутри он иногда всё ещё чувствовал себя тем самым мальчишкой, который падал от усталости в тренировочном зале, а Чанбин забирал его домой. Сынмин выдохнул. Медленно, сдаваясь. Он шагнул ближе, неловко опустился на колени Чанбина. Лицом вниз, утыкаясь лбом в покрывало. Руки безвольно повисли, пальцы вцепились в край покрывала. Тело дрожало мелкой дрожью. Не от холода. — Молодец, — тихо сказал Чанбин, и в его голосе послышалось одобрение. Рука легла Сынмину на спину, поглаживая через футболку. — Хороший мальчик. Сынмин зажмурился от этого "хороший мальчик". В других обстоятельствах это звучало бы ласково. Сейчас — почему-то заставляло краснеть ещё сильнее. А потом он почувствовал, как руки Чанбина потянулись к поясу его спортивных штанов. — Что? — Сынмин дёрнулся, пытаясь приподняться, но тёплая ладонь на спине надавила, возвращая на место. — Хён, ты чего? — Тихо, — голос Чанбина был ровным. — Лежи смирно. — Но зачем... — Сынмин хотел обернуться, посмотреть в глаза, но не мог. Он только чувствовал, как пальцы ухватились за резинку штанов и белья вместе, и одним движением стянули их вниз, до середины бёдер. Воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, и Сынмина будто током ударило. — Хён! — голос его сорвался в какой-то жалкий, сдавленный писк. Он дёрнулся, рефлекторно пытаясь прикрыться рукой, но Чанбин мягко, но твёрдо перехватил его запястье и прижал к кровати. — Сынмин, — Чанбин наклонился ближе, и его голос зазвучал прямо над ухом. — Ты меня слышишь? Сынмин замер, тяжело дыша. Всё тело горело от стыда. Уши, шея, даже затылок — всё горело огнём. — Мы это уже обсуждали, — продолжил Чанбин. — Ты вёл себя как неразумный ребёнок, а неразумных детей наказывают именно так. Чтобы они не забывали, что есть границы. — Но я... — Сынмин запнулся, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — не от боли, от унижения. — Это... это... — Что? — Чанбин ждал. Голос его оставался спокойным, но в нём не было насмешки. Только ровная, твёрдая уверенность. — Это унизительно, — выдавил Сынмин еле слышно, утыкаясь лицом в покрывало, чтобы спрятать пылающие щёки. — Понимаю, — голос Чанбина чуть смягчился. — Но это часть наказания, Сынмин. Не только физическая. Ты должен запомнить этот момент. Должен помнить, что так себя вести нельзя. Чтобы в следующий раз, когда захочешь сделать какую-нибудь глупость, ты вспомнил, как было неловко и стыдно. Сынмин молчал, только дышал прерывисто, пытаясь справиться с эмоциями. Он чувствовал, как рука Чанбина всё ещё лежит на его спине, поглаживая через футболку — успокаивающе, почти ласково. Этот контраст между строгостью и нежностью сбивал с толку, но почему-то именно он помогал не провалиться в истерику. — Ты готов? — спросил Чанбин. Сынмин выдохнул. Весь воздух разом. — Да, — прошептал он. Первый шлепок был неожиданным. Не сильным, но достаточно ощутимым, чтобы Сынмин дёрнулся и втянул воздух сквозь зубы. — Раз, — спокойно отсчитал Чанбин. Второй. Третий. Сынмин кусал губы, стараясь не издавать ни звука. Было больно — не сильно, но неприятно. Каждый шлепок отдавался жаром, разливался по коже, заставлял сжиматься в ожидании следующего. Четвёртый. Пятый. Он не плакал. Не потому, что не хотелось — просто слёз уже не осталось после истерики в гостиной. Но дыхание сбивалось, и руки вцепились в покрывало так, что костяшки побелели. Шестой. Седьмой. — Терпи, — тихо сказал Чанбин. — Осталось немного. Восьмой. Девятый. Десятый шлепок прозвучал тише остальных, будто Чанбин специально придержал руку. — Всё, — сказал он, и в голосе его послышалось облегчение. — Закончили. Сынмин лежал неподвижно, пытаясь отдышаться. Кожа горела, но внутри вдруг разлилось странное, почти забытое спокойствие. Он не ожидал, что всё будет так... легко. — Это всё? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Чанбин тихо усмехнулся. — А ты хотел больше? — Нет! — Хорошо, — Чанбин убрал руку и наконец позволил Сынмину приподняться. — Давай, приводи себя в порядок. — Иди сюда, — Чанбин похлопал по кровати рядом с собой, когда Сынмин наконец справился со штанами. — Садись. Сынмин осторожно присел на край кровати, стараясь не опираться на покрасневшее место. Сидеть было неудобно, но терпимо. Он всё ещё чувствовал, как горят щёки от пережитого смущения, и не мог заставить себя посмотреть Чанбину в глаза. Чанбин повернулся к нему, взял его лицо в ладони, заставляя поднять голову. — Ты как? — тихо спросил он, вглядываясь в глаза младшего. Сынмин шмыгнул носом. — Нормально. — Врёшь? — Немного, — признался Сынмин и слабо улыбнулся. — Но вообще... нормально. Правда. Я думал, хуже будет. Чанбин всматривался в его лицо, будто проверяя, не врёт ли. Потом удовлетворённо кивнул и вдруг притянул Сынмина к себе, крепко обнимая. Сынмин замер на секунду, а потом обмяк в его руках, утыкаясь носом куда-то в район ключицы. Руки сами собой обвились вокруг талии Чанбина, прижимаясь сильнее. — Я надеюсь, ты не в обиде, — тихо сказал Чанбин ему в макушку. Голос его звучал глухо, но искренне. Сынмин покачал головой, даже не поднимая лица. — Нет, — прошептал он. — Ты был в своём праве, хён. Я правда... я правда перегнул сегодня. Во всём. Чанбин вздохнул, поглаживая его по спине. Они посидели так ещё минуту, просто чувствуя тепло друг друга. Потом Чанбин осторожно отстранился, заглядывая в лицо. — Ладно, — сказал он, убирая с его лба прилипшие волосы. — Тебе пора отдыхать. День был тяжёлый, столько переживаний. Сынмин замер. — В смысле? — переспросил он, не веря своим ушам. — Спать, сейчас?! — Да, Минни, — тихо сказал Чанбин. — Я просто хочу, чтобы ты нормально восстановился. Не упрямься. Сынмин шмыгнул носом. — Я понял, — прошептал он, хотя в голосе всё ещё слышалась грусть. Чанбин потрепал его по голове, убирая с лица прилипшие волосы.

***

Он не заметил, как задремал, проваливаясь в зыбкое состояние между сном и реальностью. Через некоторое время сквозь дрёму он услышал, как открылась дверь. Тихие шаги, шорох одежды. Сынмин хотел открыть глаза, сказать что-то, но тело не слушалось, веки были тяжёлыми, как свинцовые. Он почувствовал, как одеяло чуть приподнялось — Чанбин поправлял его, укутывая со всех сторон. Потом тёплая ладонь легла ему на голову, осторожно погладила по волосам. — Спи, малыш, — прошептал Чанбин еле слышно. И Сынмин вдруг провалился в прошлое. Несколько лет назад, когда они только дебютировали, когда он был таким уставшим, таким потерянным, таким напуганным — Чанбин точно так же сидел рядом с ним. Не в этой комнате, в другой, но точно так же. Когда Сынмин не мог уснуть после неудачных выступлений, после разносов от продюсеров, после бесконечных тренировок, когда тело болело так, что хотелось выть. Чанбин тогда приходил. Садился на край кровати, поправлял одеяло, гладил по голове и сидел, пока Сынмин не засыпал. Просто сидел рядом, молча, но его присутствие всегда успокаивало лучше любых слов. Сынмин думал, что это осталось в прошлом. Что он вырос, стал старше, сильнее, самостоятельнее. Но сейчас, чувствуя, как Чанбин сидит рядом, как его рука всё ещё лежит на одеяле возле его плеча, Сынмин понял — ничего не изменилось. Он всё ещё тот мальчишка, который нуждается в том, чтобы старший был рядом. И Чанбин всё ещё тот хён, который никогда не оставит. — Хён... — прошептал Сынмин сквозь сон. — Я здесь, — тихо ответил Чанбин. — Спи. И Сынмин уснул, чувствуя наконец-то чувствуя себя хорошо. Чанбин сидел ещё долго. Смотрел, как ровно вздымается грудь Сынмина, как разглаживаются морщинки на его лбу, как расслабляется лицо. — Дурак ты, — прошептал он с бесконечной нежностью. — Мой маленький дурак. Завтра будет новый день. Новые вызовы, новые улыбки, новые песни. Но этот день они пережили вместе. И это было главное. Сейчас всё было хорошо.