Флёр

***

      И Опти правда держится.       Честно пытается.       Но чёрт бы побрал этого парня, ведь когда такими движениями откровенно дразнят у самого носа, желание разобраться со всем безобразием собственноручно медленно вскипает до краёв.       Верёвка крепкая, так просто не порвать и не выпутатся, но как же ему сейчас хочется из неё руки высвободить. Ремешки кожаные распустить, сорвать с него эту блядскую ткань и содрать все остатки нахальства, наблюдая как самодовольная ухмылка стирается прочь с лица...       Но запястья его стягивают надёжно, неприятно натирает кожу, пока плечи в неудобном положении затекают. Ему прикасаться и самовольничать не позволят. Не в этот раз. Не сегодня.       А глаз от него всё по прежнему отвести не может.       Утке, признатся честно, и впрям шли все эти его многослойные тряпки. Да чего уж греха таить, когда Оптимист на него ни разу комплиментами не скупился, пальцами перебирая краюшек ткани, украдкой самой сквозь неё кожи касаясь, под пальцами ощущая мягкость и тепло живого тела.       А в неведомом танце, ранее скрытого от любых глаз, ткань продолжала движениям плавно поддаваться, ведомая взмахами руки плыла по воздуху.       Челюсть сжимается крепко, почти до тихого скрежета зубов. Нервно сглатывает во рту скопившуюся слюну. Дыхание глубокое и томное, лишь одним умелым вращением бёдер вокруг своей оси, сбивается как по команде, на выдохе тихим свистом отдаёт, сдавая внутренний восторг с потрохами.       Темп отбиваемой в ушах музыкой, как и ловких движений, медленно но верно ускоряется, заставляя ткань откидываться резче. Шаг, второй, и поворот всем телом – руки от боков до шеи прохдят, у ворота задерживаются коротко, отстёгивая две верхние пуговицы, оголяя ключицы, и вновь сползают вниз чёрными змеями, будто ничего и не было.       И Опти себя вновь чувствует школьником в пубертате, когда очередной восхищённый вздох роняет с уст.       — Тише, Опти, тише, — голос нежно ему вторит, не то успокаивая, не то намерено и без того кипящее сознание раздражает лишь сильнее.       Утка ясно осознаёт что с ним делает, видит как напрягаются широкие плечи под рубашкой, как кадык под кожей двигается, как елозят в нетерпении, без возможности хоть как то действовать самому...       Пуговицы вновь отстёгиваются, давая лёгкой ткани по руке сползти, откидывая слитным движением в сторону – куда именно, он не проследил – полностью открывая вид на руки.       Телом выгибается красиво, почти пошло, напрягаясь и натягиваясь тонкой стрункой, закидывая руки ввысь       Сьедающий его заживо, намертво прикованный и  тяжёлый, взгляд ему явно льстил.       Тихое шипение в музыке растворилось. Беспомощность в этой сладостной истоме лишь сильнее заводили. Будь путы чуть потоньше, будь этот сорванец чуть поближе, будь узел чуточку слабей... Руками бы жадно кожу сминали, срывая остатки ткани и вдавливая в себя чёртового искусителя. Да вот он даже очки сьехавшие на переносицу сейчас поправить не может, что уж там до рук?       А тот лишь под нос себе напевает одними губами, и во всей этой атмосфере кажется таким естественным и одновременно внеземным, будто он и вовсе не от мира сего.       Рукой линию бедра очерчивает, до пола медленно спускаясь, а затем выпрямляется, почти по кошачьи поясницу выгибая вновь, пока Опти воздухом давится, не в силах со своим дыханием совладать и ровным его удержать.       Руками круговые движения в воздухе будто что то чертят, всем телом двигается плавно, маняще. Из под ресниц на Опти смотрит с вызовом, почти насмешливо, пока в зрачках азартом плещет и хлестает       Кружится по комнате не перестаёт, постепенно придвигаясь ближе, но всё ещё слишком далеко, для того чтобы хоть как-то дотянуться до него.       Заворожённый, утопает в своих же мыслях, даже не замечает как пластинка отыгрывает уже свои последние мотивы, готовясь к своему завершению. Возможно даже слишком сильно отвлёкся.       Утка стоит за ним возвышаясь, облокачивается локтями на спинку стула, шею обвивает, одной рукой за подбородок тянет вверх, а пальцами второй круговыми движениями по груди водит, задевая пуговки. Дышит запыхано в самый затылок чёрных локонов, наконец-то переводя дух после всех своих активных стараний и танцев.       В груди воздуха не хватает, может из-за галстука, может из-за стояка, а перед глазами всё ещё лицо довольное мелькает. Усмехается.       Тело требовало к себе внимания, руки, туго связаные за спиной ныли усталостью, а нога нервно поддёргивалась, отстукивая слегка подошвой по полу. Его костюм делу никак не помогал, ткань задерживала тепло, заставляя лишь сильнее перегреватся и жарится, а узкие брюки давили на возбуждение, доставляя дискомфорт.       — Ну как тебе?       Наконец, пластинка замолкает, и уже порядком надоевшая мелодия прекращает пилить и капать на мозг. Зато теперь Утка эту эстафету причинения болезненной истомы перехватывает на себя полностью.       — Утка, прелесть, ты был великолепен – в горле сушно так, что язык к нёбу прилипает – но может теперь то ты меня развяжешь..?       В ответ ему только тишина, и недобрая усмешка.       Опти терпеть не мог чужую нахальность и своё беспомощное положение. Презирал его до глубины души, от и до. Но хуже этого, могло быть лишь то, что под чужим взглядом и настойчивым контролем тот терял голову и плавился в беспамятстве, не в силах подавить звуки внутренней эйфории.       Утка сам завороженно смотрит, на то как его чёрные кисти с неприкрытой бледной шеей контрастируют, коготками проходится по коже, царапает, пуская за собой след щекотливых мурашек.       В мире строго ограниченым барьером, пространства на всех его жителей было крайне мало. Оттого и места для уединения находить оказалось гораздо сложней. И раз в даль от спавна уходить теперь нельзя, самым логичным вариантом оказалось идти вниз, и надеяться что ни одна пара глаз за их укромным местом не проследит.       Съехавшие очки с лица теперь стягивают полностью, разрушая ту последнюю невесомую барикаду, не оставляя ни шанса закрыться от зелёных глаз. Дужки складываются, и цепляются за ворот растёгнутой чёрной рубашки.       — Утка, верни мне-...       — Они тебе не понадобятся — цепляет их себе куда-то на пояс— сегодня ты смотришь только на меня       И Опти хотел было возмутиться. Пожаловаться, заявить ему в лицо что по статье о правах человека его действия могут довести до неприятных последствияй, привести ему точный пример из кодекса...       Но не смог.       Ведь полномочия даже лучшего судьи, перекроет и на корню обрубит простейшая в своём роде юрисдикция.       А его главной юрисдикциией был Утка       Человека нельзя при себе иметь как собственность. По праву суда о человеческих правах. Ещё со времён отмены крепостного права. Оптимтст знал досконально. Профдеформация со старой работы моментами брала своё. Иметь можно вещи, мебель, недвижимость... человека — нет.       Но Опти ему позволял.       Позволял холодным губам касаться его кожи, щёк, шеи, губ... Позволял холодным рукам водить по телу, заползать под ткань одежды, трогать, ласкать, сжимать...       Утке можно       Ему он разрешит       Его рукой за подбородок к себе тянут, в глаза смотрят голодно, завораживающее, в лицо вглядыввются и рассматривают внимательно, пока Опти сам не тянется ближе. И к нему в ответ тоже тянутся.       Опти не дают вести, путать пальцы в локанах каштановой макушки, прижиматся крепче, сокращая расстояние. Его дразнят откровенно, заставляя изнывать от нехватки желанных действий и контакта.       Утка сам его пряди на пальцы наматывает и тянет ближе, ведёт его как сам захочет, нежно зубами губу оттягивает, чувствуя вибрацию от довольного и протяжного мычания. Выбивает его из состояния равновесия намеренно, то к нему тянется то отстраняется, оставляя совершенно без какого-либо контакта.       Вторая рука без дела не лежит, по грудной клетке ведёт легонько, до шеи и обратно, под пальцами ощущения тепла ловит. Отстраняется и обходит, пересаживаясь к нему на колени. Ослабленный галстук на руку наматывает и затягивает крепко, выдох хриплый выбивая, вновь с влажными губами сталкиваясь, но в этот раз уже более ощутимо.       Опти изнывает, и тихо материт в себе тот момент когда поддался на соблазнительный шёпот, безрассудно разрешив себя связать ради некого сюрприза. Сам не знает что на него нашло. Руки от попыток вырваться уже больнее натирает, и так и чешутся в ответ схватить его. Но пока может лишь губами отвечать покорно, мокро и жадно, пока им играют и вертят так как того хотят.       Отстраняется вновь, языком игриво проведя по верхней губе, откровенно любуется растрёпаным видом перед глазами. Ему нравились их совместные игры, шуточные перепалки, обещания шёпотом оттрахать у ближайшей поверхности по приходу на базу, гляделки на собраниях Лунотверии, и проверки на выносливость. Было в этом что то... будоражущее       — Блять-...       В сведённых бровях, припухших губах смазаных слюной, и во взгляде полном нетерпения, Оптимист выглядел чересчур соблазнительно До того, что и ему самому становилось интересно, что бы мог сделать Опти, если дать ему сейчас свободу действий?       Утка лишь прикрывал глаза перебирая в возбуждённом сознании различные варианты, неосознонно ёрзая бёдрами.       Но сегодня ночью руки будет распускать только он.

***