Весна

Слава сонно жмурится и чихает на солнце, а у Кирилла сердце куда-то взлетает каждый раз от этой картины. Он не знает, о чем теперь говорить, как объяснить, почему долго не приезжал в этот раз. Ведь тогда придется проговориться, почему он Белгород не может больше считать ни младшим братом, ни другом. Он не может так поступить, — говорит себе раз за разом, тут же добавляя, что это малодушная ложь. Ну не верит Харьков, что младший к нему относится исключельно с платонической любовью. Эта грань все тоньше и тоньше с каждым годом. Раньше он об этом не думал: было не того, чай при Совке побольше дел было, времена неспокойные. Но сейчас… В солнечном свете светлые волосы Славы кажутся белым золотом. Или поздним полем пшеницы, когда сбор уже закончен, остались только светлые колосья. Он тихий и задумчивый как всегда, как всегда много слушает всю его болтовню о том, как дела по ту сторону границы, сетования на обнаглевших прикордонников, очередные грезы о продлении ветки метро, теперь уж точно, уж в этом году… Смотрит на Харьков внимательно и волнительно, хлопает глазами, теплыми, хоть и похожими на подтаявший лед. — Может в Крым этим летом? — предлагает Кирилл, когда они проходят мимо киоска с крупной рекламой путевок на курорты. — Тебя отпустят? Белгород пожимает плечами, неопредленно кивая головой. В этом невнятном ответе легко читается, что он все еще слегка обижен. Немудрено — они не виделись почти три месяца. «Дела» — хотел сказать при встрече Харьков, но тут же передумал, едва увидел полный надежды, слегка витающий в облаках взгляд Славы еще в окно автобуса. Что происходит — у него нет ответа, по крайней мере для Белгорода. У него есть щемящее сердце при виде Славиного задумчивого поедания клубники из стаканчика, взятого у старушки за сто рублей. Клубника кислая, импортная (или тепличная, поди разбери), но Слава смотрит на эту несчастную старушку таким взглядом, что Харьков готов ему весь ларек купить с бабкой впридачу еще пару раз, чтобы снова увидеть эти смеющиеся счастливые прищуринки в уголках глаз. Они неспешно проходятся до парка, Кирилл мужественно щурится, с тоской вспоминая свои темные очки в рюкзаке, который он бросил в квартире Славы перед прогулкой. Украдкой снова бросает взгляд на младшего, каждый раз переживая, не слишком ли однозначно и часто он смотрит. Но кажется Белгород не обращает внимания — он нежится на солнце, зябко поводя плечами от прохладного весеннего ветра. Харькову до зуба в ногтях хочется залезть в его незатейливую светлую душу, вывернуть наизнанку все чувства Белгорода. Он видит не дружбу в этом слепящем взгляде, он видит невероятно тоскующую по нему, зависимую от их встреч душу. Возможно Слава и не хочет нежиться в его руках, не хочет таять под поцелуями, но тогда ему нужно знать наверняка. Иначе следущей весной он не сможет приехать. В душе бушует это солнце, чувство набухает вместе с почками на деревьях (вместе с тем, что у него в штанах, когда они обнимаются при встрече), «я люблю тебя» в голове глушит капели и соловьев, готовящихся к брачному сезону. Кирилл не вынесет это еще один год. Он как голодный мартовский кот. — Ауч! — Слава подскальзывается в луже, цепляя ногой бордюр. Брызги летят на брюки Кирилла, но это вообще последнее, о чем он думал бы. Сгребает молниеносно в охапку это испуганно таращащееся чудо в светлом коротком пальто, чуть ли не ликуя от того, что выдался такой повод. Белгород хихикает, чудом избежав падения в апрельскую кашу под ногами, цепляется покрасневшими от ветра пальцами за его куртку, заговорщически подмигивая. — Господи, Кир, — фыркает он, не спеша принимать положение равновесия. — Ты лучший мужчина в моей жизни. — Я тебя сейчас в лужу кину, — беспомощно выговаривает Харьков, чувствуя, как горячеют щеки, — или… — Или что? — щурится Слава. — На правду-то чего ругаться? Кофе тебе купить или еще чего за мое чудесное спасение? — Тебя, — роняет Харьков, на задумываясь, что прозвучит совсем не шутливо. И даже если шутливо, в контексте «друзей-братьев» такая шутка отврательна. — То есть… Он застывает, роняя улыбку. Поспешно ставит младшего на бордюр, отряхиваясь непонятно от чего. Не смотрит в его сторону, сердце колотится как бешеное. А потом Белгород молча подходит, хватает его за руку и целует. Совсем невинно, просто касается его обветренных приоткрытых губ своими тонкими и пахнушими кислой клубникой. И весной, — понимает Харьков, — этот идиот пахнет весной. — Хватит? — спрашивает он шутливо. Харьков ошарашенно поднимает глаза, смотрит на его лицо, совсем близко, кажется что хватай и целуй до онемения. — А если нет? — глухо спрашивает он, чувствуя, что заплачет при любом варианте ответа. — А если нет, то пошли за кофе, — разводит руками Слава. В его глазах не было никакой шутки. Это было по настоящему. У Кирилла сжимается в груди от предкушения весны. — А потом домой, как захочешь. Все что захочешь, Кир, я так без тебя устал. Меня больше не хватит на эти переглядки, так что… Все что захочешь, — повторяет он беспомощно в который раз. А Харьков захочет еще — хватает за щеки, притягивая к себе млеющее личико. Целует медленно, аккуратно, мнет ладонями нежную кожу едва-едва. Впервые ему стыдно, что гигиеничкой не пользуется — губы наверняка не слишком приятные для такого спонтанного признания. А еще они стоят посреди дороги. Какой-то проходящий мимо мужик буркает «пидоры блять», но Кириллу настолько плевать. Это впервые сказали да, пусть и не буквально, но сказали. Он чувствует, как трещит между ними эта граница из «кто мы и что ты чувствуешь». Это теперь его, его, его Слава, его нежный застенчивый, молчаливый, зацелованный до закатившихся глазок и дрожащих ресничек. — Кир, люди смотрят, — шепчет он. Харькову почти досадно. Он хочет ответить что-то колкое в своем духе, но слова застревают от умолящего смущенного взгляда. — …идем домой. Пока они идут, Харьков чуть ли не подпрыгивает в лужах, но боится обрызгать грязью Славу, так что просто хватает его за руку крепко и ласково. Переплетает их пальцы и быстро притягивает к себе, целуя костяшки Белгода. Каждую покраснешую от ветра костяшку. Бережливо тянет руку парня к себе в карман, чтобы тот не мерз дальше. Так и идут по лужам, отражающим апрельское солнце, с парой рук в одном кармане куртки Кирилла. Жизнь кажется Харькову такой же яркой, как эта весна, такой же теплой и мягкой, как бедра его парня, которые он сжимает, прижимая Славу к себе, едва они заходят в квартиру. Белгород с трудом тянется под его плечом, закрыть дверь. Прижимает Кирилла к двери и смеётся. Они целуются долго, заполошно, неловко слегка — в первый раз же. У Кирилла даже обветренные губы отмокают спустя пару минут этих простых нежностей у двери. У двери замечательно, он бы только у этой двери и целовался, он бы её таскал с собой везде и всюду. Но для Славы он хочет в постели. Поэтому похватывает его под бедра и тащит, прижимая к каждому встречному углу и целуя — боится, что тот ускользнет, что окажется сном, а Харькову как всегда будет мало. Даже если это не по-настоящему, он нестерпимо хочет взять столько, сколько сможет и ещё чуть-чуть. Ему безразлично, как любит Белгород — все подойдет. Просто хочется, чтобы парню было приятно, чтобы он захотел с ним ещё и ещё и не одну весну. Они падают на незастеленную с утра кровать. — Господи, как я тебя кохаю, — гортанно выдыхает Харьков, прижимая его к себе и зарываясь лицом в грудь парня. — Ты моя самая лучшая весна... Одежда слетает куда-то на пол в лёгком темпе. Стягивая каждый рукав, каждую штанину, Кирилл успевает вдоволь расцеловать кусочки бледной кожи с нечастыми мелкими родинками. Он обожает каждую эту крапинку. А еще обожает то, как безотказно Белгород повторяет за ним, впипаясь языком и губами в грудь Кирилла, когда тот стягивает свитер. Тот стонет, выгибается, зарываясь пальцами в светлые волосы. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Их мало на что хватает. У Харькова голова совсем пьяная от весны. Весна в лице залитого солнцем Белгорода сожрала его целиком вместе со здравыми идеями. Поэтому когда тот деловито, страстно облизываясь, переворачивает их рывком и лезет к его поясу штанов, Кирилл даже забывает дышать. Только шепчет и стонет поминутно «О, боже, Слава, Слава...», когда его уже невыносимо твёрдый член погружается между тонких, мокрых от их поцелуев губ Славы. Тот сосет неспеша, неопытно, но сам факт зачеркивает все остальное в голове Кирилла. Потому что это смазанное «что захочешь» это полноценное признание «я хочу тебя не как друга». А еще потому что Белгород с один момент стонет, насаживаясь на него ротиком. Харьков готов кончить на месте, ещё от первого ошеломительно смелого поцелуя в головку. Он искренне не понимает, что его еще держит. Возможно ему хочется увидеть больше, а кончить всегда успеет... Слава закашливается. Кирилл стонет, цепляясь за одеяло изо всех сил: его член упирается в мягкий корень языка, заполошно трепыхающегося внутри. Он сквозь пелену возбуждения замечает блестящие от слез глаза парня: перестарался. Правда, сам Белгород, судя по его расслабленному вдохновленному лицу, их едва ли заметил. Он жмурится и снова опускается ниже, насколько позволяет рефлекс, тяжело двигает губами вверх вниз, причмокивает пару раз — и это становится последней каплей. — Я сейчас... — выдавливает Харьков, быстро кидая руку, чтобы оттащить голову парня от своего паха. Тот отстраняется ровно настолько, что струйки спермы попадают на разтомленное покрасневшее лицо. — Идет мне? — смеется хрипло парень, слизывая попавшее на губы. Подползает к нему ближе. Белые подтеки мягко стекают от носа до щёк. Кирилл думал, что ему придется умереть минимум дважды, чтобы увидеть такое. — Поцелуешь? — он даже не думает. Просто прижимается к испачканному лицу, постанывая от восторга. Этот апрельский день две тысячи тринадцатого он готов объявить новым Днем Любви и лично набить лицо каждому, кто не захочет праздновать. Впрочем Слава смотрит на него сейчас, расслабленным взглядом. И наверное это единственное, что его сейчас волнует в этой весне.