Оркестр

      – С третьего такта второй фразы, давайте!       Вот сидят Артуры, измученные, почти как на подбор: они одеты в лощёные костюмы, их руки идеально ровные и избавлены от шрамов, но глаза... Глаза видят, выдранные и отрощенные заново, отвоёванные и присвоенные без воли противоборствовавших сторон. Каждый Артур перебирает пальцами по клавишам, струнам, клапанам; водит смычком по виолончели, альту или контрабасу, и молится всем богам, которых прежде ненавидел, о том, как бы всё поскорее закончилось.       У каждого из них – идеальная пустота в голове. «Ничто не должно отвлекать!» Каждый из них вернётся в своё пустое гнездо, если «хорошо отыграет». Каждый из них в любой момент может умереть по прихоти бессмысленного божества: новые Артуры здесь принимаются так же легко, как переворачиваются страницы партитур – куда чаще, чем хотелось бы.       А вот их дирижёр. Презентабельный, энергичный, прекрасно знает музыку и задирает планку до Эвереста – хорош, ничего не скажешь. Лацканы, правда, немного кровью запачканы, но это уже детали.       А как он слышит и слушает! Абсолютник, рядом с которым дышать страшно.       Артур, – один из тех, что потерялся здесь, среди своих, сорокалетний и готовый быть стёртым из мира совершенно незаметно, не оставивший за собой ничего весомого, – устало закрывает глаза. Ему на ухо орут уже третью минуту, что, конечно, привилегия: многие не доживают и до сороковой секунды... Дирижёрская палочка полосует тут же сходящуюся плоть.       Артур ничего не хочет.       – Ты что играешь, душка? Не слышишь, что не дотягиваешь?       Артур здесь второй месяц, и играет он чисто. Тоже абсолютник – повезло, возможно. Обычно Артуры задерживаются не более чем на неделю.       Кейн, однако, знает лучше; он слышит тоньше. Своего рода Моцарт, различающий звук лучше, чем полутонами.       Артур не слышит.       Он ничего не может сделать.       – Начни-ка с этого пиццикато... Вот, неплохо, – а Артур сыграл то же самое.       Кровь капает на корпус альта, и Артур думает, сколько ещё продержится.       Прогоняют ещё полцифры – падают трое.       – Сколько же раз я вам говорил, бестолочи, на диминуэндо уходите! – Кейн бесполезно машет своими чёрными перчатками, давно пропитанными кровью. – Считать они всё равно никогда не умели, невелика потеря. Первые скрипки, больше чувства! Сейчас сами сыграйте, все замолчали.       Кейну не нравится.       Первые скрипки падают тоже.       Час, второй, десятый – Кейн возится с ними, пока ему не наскучит. «Всё должно быть готово к сцене захвата Чёрного камня!», как же. Артур уже давно забыл и думать о мистике, судьбах и мирах; какие уж тут капитаны, когда Джона выдрали из ткани мира, как ненравившийся лоскуток. И в голове тихо, и на душе пусто, и возвращаться некуда. Играют снова, чувствуя усталость только головой, потому что Кейну всегда было весело вмешиваться в их тела и отключать «бесполезные» функции.       Падают ещё Артуры, на этот раз даже без чужой помощи. Выхоленная порода, специально придерживаемая для выступлений, отсутствие возможности навредить себе – только у Кейна такая прерогатива, – функция. Артур не чувствует себя ни человеком, ни частью массы. Ему за сорок, а кажется, что жизнь прошла уже полностью, отступила давным-давно. Хочется писать своё «senilia» и воскрешать в памяти ушедшее, но удаётся только крепче сжимать смычок и морщиться на каждой фальшивой ноте, замечать каждое запоздалое вступление и отрицать эмпатию к себе, расходному материалу.       Кейн машет на них рукой, как на безнадёжное дело, и уходит. Дверь в концертный зал закрывается, Артуры оседают на пол.       За пределами этой комнаты Ничего Нет.