Поручик

В Петербурге февраль всегда пах сырой шерстью шинелей и отдавал частичкой какой-то безнадëжинки, но в закулисье частного театра на Фонтанке воздух был другим. Здесь царил аромат лилий, прогорклого грима и дорогого табака, который оставляли после себя покровители искусств. Маргарита сидела перед треснувшим зеркалом, стирая с губ остатки алой помады. Она едва заметно поморщилась, когда за дверью гримëрной раздались восклицания на русском, затем громкий хохот — рокочущий, неотесанный, как и всё в этой стране. Родители твердили ей, что Петербург — это северная Пальмира, но для Марго он оставался лишь позолоченной клеткой. А она — вольная пташка, дитя ночи, и никаких клеток терпеть не желала. «Дремучие люди! — думала она, поправляя выбившийся из прически темный локон. — Строят дворцы, подражают Версалю, а внутри всё те же мужики в лаптях, только прикрытые эполетами». Нет, она грезила о Париже. О свободе, о которой писали в запрещëнных брошюрах, о площадях, где не нужно кланяться каждому встречному великому князю. Но пока... Что ж, пока приходилось петь французские шансонье для сытых полковников, которые смотрели на неё так, будто приценивались к породистой кобыле. Марго встала, накинув на плечи лёгкую шаль. Пора было уходить, пока очередной граф не вломился с букетом и предложением «прокатиться в карете». Она вышла в узкий коридор, ведущий к служебному выходу, и почти столкнулвсь с фигурой, затянутой в мундир. У двери стоял часовой. Совсем мальчишка. Поручик лейб-гвардии, судя по петлицам. Судя по миловидному личику — возрастом едва достигший, быть может, девятнадцати. Он стоял вызывающе прямо, вытянувшись в струнку, и сжимал эфес сабли так сильно, что костяшки пальцев побелели. Но стоило Маргарите подойти ближе, как его напускная суровость дала трещину. — Поручик лейб-гвардии Гренадерского полка Николай Панов! Проход закрыт, сударыня, — выпалил он. Голос сорвался на высокой ноте, выдавая волнение. — Распоряжение... дежурного офицера. Марго остановилась, медленно скользнув по нему смолью чёрных глаз. Поручик был хорош собой: свежее лицо, ещë не тронутое цинизмом службы, упрямый подбородок, лицо, по-детски не знавшее щетины. Николай Панов — как он представился, гордо приложив ладошку к виску, — выглядел как герой из тех дурацких рыцарских романов, которыми зачитывались петербургские барышни. Уголок губ Марго снисходительно дрогнул и приподнялся. — Закрыт? — она перешла на французский, зная, что гвардейцы обязаны его понимать. Голос её звучал низко, с вкрадчивой хрипотцой. — И вы, мсье поручик, конечно же, не сделаете для меня исключения? Неужели устав для вас важнее живой женщины? Она сделала шаг вперёд, входя в его личное пространство. Панов густо покраснел. Пятна румянца расползлись по его щекам, контрастируя с белизной воротничка. Он явно хотел казаться грозным воином, защитником престола, но близость Марго, пахнущей душным парфюмом и свободой, выбивала почву из-под ног. — Я... я на службе, — пробормотал он по-русски, отчаянно стараясь не смотреть ей в декольте. — Служу его Императорскому Величеству... Порядок превыше всего. — Порядок, — Марго отозвалась эхом почти ласково, коснувшись пальчиком золотой пуговицы на его груди. — Какое скучное слово. В Париже сейчас танцуют на руинах старого порядка! А вы всё охраняете пустые коридоры. Она видела, как бешено забилась жилка на его шее. Коленька — так и хотелось назвать его этим нежным русским именем, просто чтобы поиздеваться! — был воплощëнным идеализмом. Он, наверное, из тех, кто мечтает о подвигах, о славе, о том, как он, чинный и благородный, совершит нечто великое. А тут — она. В глазах родителей — певичка, мало чем отличающаяся от куртизанки, в глазах светского имперского общества — офранцуженная девица с дерзким взглядом. — Вы очень милы, когда злитесь, — прошептала она, подходя вплотную, так что их мундиры соприкоснулись. — И очень молоды. Неужели вам никогда не хочется... Нарушить хоть одно правило? Панов сглотнул. Его рука на сабле дрогнула. Он не отрываясь глядел на неё — не как офицер на нарушительницу, а как голодный мальчик на запретный плод. В его глазах вспыхнул пожар. О, любимый Марго пожар, который она умела раздувать из одной искры. Она оттачивала это умение долго. — Вы... Вы не должны так говорить. — Выдохнул он, но не отошëл. Напротив, он бессознательно подался вперёд. — Это против совести... И чести. — Оставьте честь генералам, Коля, — Маргарита впервые назвала его по имени, смягчая согласные на французский манер. — У нас, обычных молодых людей, есть только один вечер, в который влита вся жизнь. Нет ошибок, которые не оправдались бы юностью. Марго мягко взяла его за руку и потянула на себя, в нишу за тяжëлым бархатным занавесом, где пахло пылью и старыми декорациями. Панов шёл за ней как привязанный, спотыкаясь о собственные шпоры. Его идеальный мир гвардейской дисциплины рушился, уступая место первобытной, горячечной страсти, которая не знала ни уставов, ни чинов. Когда она не выдержала и прижала его к стене, накрыв его губы своими, Панов ответил с такой яростной силой, на которую способен только юноша, слишком долго сдерживавший свои порывы. Его руки, привыкшие к ружью, неловко и жадно впились в её талию. Он прижался к ней, нет — вдавился, сминая на миг еë губы своими, неуверенными, зато порывистыми. В эту минуту для него не существовало императора и империи. Только алый рот Марго и её хихиканье, заглушëнное поцелуем — триумфальный смех женщины, которая только что взяла в плен целую армию в лице одного маленького поручика. Но когда Николай оторвался от неë — весь взлохмаченный, растерянный, с повлажневшими губами, и посмотрел взглядом, потерянным совершенно, Маргарита хихикнула ещë раз. Не триумфально уже, а умилëнно. — Не волнуйтесь, поручик, — она провела ладонью по его мягким кудрям, погладила, приласкала. — Чего волноваться вам? Нас никто не увидит. Я знаю тут старую гримëрную, в неë не заходит никто. В этом воздушном полумраке мир гвардейских уставов перестал существовать. Марго тянула его за собой в темноту коридора, туда, где за неприметной дверью скрывалась заброшенная гримëрка, пропахшая пылью и старой пудрой. Николай шел за ней, как на заклание. Его шпоры немелодично звякали по паркету, и каждый этот звук отдавался в его голове набатом: предательство! Нарушение поста! Позор! Но тонкие пальцы француженки, вцепившиеся в его обшлаг, жгли сильнее любого клейма. — Мадемуазель... Маргарита, постойте, — выдохнул он, когда они оказались внутри. Дверь захлопнулась, отсекая шум театра. В полумраке, едва разбавленном светом луны из высокого окна, Марго обернулась. Она видела, как он застыл — спина прямая, подбородок задран, но в глазах — сумятица. В этом мальчике сейчас боролись две стихии: вымуштрованная годами дворянская честь и первобытная, клокочущая юношеская страсть, которая впервые находила выход. — Вы боитесь, Николай? — она шагнула к нему, заставляя попятиться к стене. — Ну что же вы... Я страшнее пушек на поле боя? — Я не боюсь! — дерзко вскинулся он, хотя голос предательски дрогнул. — Я офицер. Нам смерти положено не бояться, не то, что... Ну. Этого. Но то, что мы... Что вы... Это не по правилам. Марго тихо рассмеялась. О, эта его честь возбуждала её больше, чем самые изысканные комплименты старых генералов. Ей хотелось сломать эту выправку, увидеть, как идеальный мундир помнëтся под её ладонями. Она взяла его руку — по-юношески узкую, по-солдатски мозолистую от рукояти сабли, — и прижала к своему корсету. Панов замер, боясь лишний раз вдохнуть. Его пальцы были холодными, но она собственной кожей чувствовала, как по его телу проходит электрический разряд. — Учитесь, поручик, — прошептала она, увлекая его руку ниже, к кружевам юбок. — Война — это не только манёвры на плацу. Здесь тоже нужна стратегия. Она приподняла юбки, направляя его руку. Николай задыхался. Он действительно ничего не знал. В его мире были книги, парады и далёкие идеалы прекрасной дамы, а здесь была живая, горячая плоть, пахнущая мускусом и вызовом. — Дайте мне свои пальцы, Коля. Вот так, — она сама взяла два его пальца и почти вложила в свою влажную тесноту. Панов вздрогнул, его лицо в полумраке стало пунцовым. Он закусил губу, стараясь храбриться. Мальчишка в нем хотел сбежать, но мужчина — тот, что грезил о подвигах, — заставил его остаться. Николай наконец отмер, неуверенно скользнул пальцами дальше — как это странно было, его обхватило так плотно, так живительно-жарко. Он продвигался рвано, всё боясь сделать что-то не так: Маргарита это видела. Он будто ожидает, что она его вот-вот оттолкнëт, разочаровавшись. Напрасно. Его пальцы, дрожащие то ли в крайней степени смущения, то ли в судорожной страстной лихорадке, делали лишь приятнее: эта невольная вибрация внутри заводила до предела. Панов начал двигать рукой, сначала зажато, волнуясь, а потом всё смелее, пытаясь подражать тем страстным любовникам, о которых читал втайне в романах. Он смотрел на неё снизу вверх с такой невообразимой, щенячьей преданностью, будто она была его личным знаменем, за которое он готов пойти хоть на штыки, хоть на каторгу... Неужели правда случайное знакомство и вспышка страсти так серьёзно воспринималась этим мальчишкой-поручиком? Это почти трогало. В этом взгляде карих глаз было столько искреннего восхищения и желания угодить, что Марго на мгновение обмякла от нежности, стала податливой, плавясь под быстрыми, но всё ещë сомневающимися движениями. Для неё это станет очередной интрижкой. Минутной вспышкой, чтобы смыть вкус скучного петербургского вечера. Маргарита осторожно направила его: коснулась ладони Николая, подвинула так, чтобы большой палец касался заветной точки чуть выше входа. Вот так. Теперь греющая сладость растекалась и глубоко в лоне, и снаружи: остро, в тазу, отдавая в весь позвоночник. Когда на пике сладость разлилась по всему телу, заставив экстатически сжаться, Маргарита силой заставила себя не закрывать глаза. Еë горящая смоль в самый отчаянный момент схлестнулась с этими испуганными карими, и было это... Точно две пули в бою врезались друг в друга и сплавились. Почти невозможно, но если случилось — не вернëшь уже, никак не разделишь сплав. Николай стоял перед ней, тяжело дыша. Его воротничок сбился, на лбу выступила испарина, а вид был такой, будто он только что проиграл сражение. Зато выиграл целую жизнь. — Миледи... Простите... — пробормотал он, опуская глаза. — Мне не стоило! Я не имел права так с вами... Он выглядел как провинившийся лицеист, ждущий наказания, и при этом в нём оставалась эта нелепая гвардейская гордость. Марго протянула руку и медленно, бережно поправила ему воротничок формы, разглаживая складки на сукне. Она посмотрела в его испуганные, но сияющие обожанием глаза и почувствовала странный холод в животе. Её французский цинизм, её презрение к дремучей России на секунду оттенились перед этой чистой, глупой юношеской горячкой. И вдруг Панов подался ближе, прижался, будто замëрз, посмотрел на неë виновато, испуганно... — А вас как зовут? — спросил он. Вот так просто. Вот в такой обстановке. И так по-детски это прозвучало, так неуместно и забавно. Бедный, бедный наивный мальчишка. Но Маргарита в этот момент пожалела скорее себя. — Маргарита. «C’est fini, Margot», — пронеслось у неё в голове. Попала ты, Марго. По самые эполеты этого невозможного мальчика. Попала. И было почти не жаль.