POV: нормальная жизнь, когда тебе 18

.

.

.

      — Когда бьют угловой прямо над сеткой, его почти невозможно нормально принять, — жалуется Хёнву досадливым тоном, отправляет в рот порцию картошки и продолжает с набитым ртом. — И вообще, это работа либеро. Исаак громко хлопает его по спине, ведь сам либеро команды ни за что не будет оправдываться:       — Принимать должен тот, в кого летит мяч. Либеро никак не подлезет, если ты секцию не освободил, нечего спихивать на Тилла свои кривые руки. Хёнву хочет сказать что-то возмущённое, но начинает кашлять, подавившись, и Исаак снова хлопает его по спине. Водянистые глаза Луки провожают происходящее пусто, не заинтересовано. Но он обычно хорошо скрывает, что отдаляется, поэтому, когда Иван ловит его взгляд, вопрос оказывается неожиданным.       — Как дела? Ты выглядишь... немного подавленным. Лука смотрит на него несколько непонимающе. Как капитан волейбольной команды, Иван очень популярен среди девушек, но, по иронии судьбы, он встречается с парнем. Ого, вау. Уже больше пяти месяцев. Правда, никто об этом не знает. И дело не в том, что они скрывают свои отношения, просто не афишируют их, и все в основном полагают, что Лука просто близкий друг Ивана. Т-ц... Нужно взять себя в руки, сохранить лицо и не заставлять Ивана уделять ему слишком много внимания на публике, это неловко. Глубоко вздохнув, Лука улыбается, как привык — спокойно и сдержанно. На занятиях он производит впечатление пусть немного отстранённого, но вежливого и Интеллигентного парня из Старой Французской Аристократии, и давно приучен не выдавать своих странностей.       — Я просто продолжил разговор с вами у себя в голове... Не стоит беспокойства. О чём шла речь? Кажется, вы выиграли матч с соседней школой? Увы, я не смог присутствовать из-за вокальной практики... Пожалуй тот факт, что эти двое на самом деле вместе, имея такие разные уровни социальности и сферы деятельности, стал бы большим сюрпризом для местной общественности. Хотя Иван постоянно приводит его на встречи команды, без конца с ним обедает и покупает ему лимонад со вкусом личи, когда приходит на репетицию школьного оркестра. Лука, в свою очередь, посещает тренировочные игры волейбольной команды, если позволяет расписание, и следит за Иваном странным нечитаемым взглядом, который порой пугает остальных болельщиков. Увидев, как Иван приподнял тёмную бровь на его ответ, Лука секунду опасается, что его начнут расспрашивать прямо здесь (повторяющиеся вопросы ставят его в тупик), но всё обходится.       — Да… — кивает Иван, чуть помедлив. — Мы взяли три сета из пяти. Там были сложные связующий и блокирующие — очень раздражающие игроки. Действительно жаль, что Лука не смог увидеть этот матч. Он никогда не играл в волейбол (только подбрасывал Ивану мячи, ещё в то время, когда у него было меньше учебы и больше времени), но разбирается в правилах и ситуации на площадке — Хёна капитан женской части клуба. Если появился кто-то, кого Иван назвал «раздражающим»… Что ж, игра, должно быть, была жаркой.       — В общем, вышло интересно, — продолжает Иван, снова сделав свой мягкий голос непринуждённым. — Как у тебя прошло? Ты в итоге выбрал класс хора или скрипки? От этого вопроса Лука снова подтормаживает и немного перекладывает приборы на столе, чтобы сгладить паузу. Сегодня преподаватель вокала не успокоился, пока не вымотал его (и остальных) до потери дыхания.       — Я собирался выбрать скрипку. Хор — это, в каком-то смысле, испытание огнём для моих ушей… Слишком тяжело сосредоточиться из-за чужого пения. Но я ведь уже играю на скрипке. Было еще одно обстоятельство, из-за которого ему пришлось отказаться от скрипки. По понятным причинам, хор никто не хотел выбирать, и педагог терзал коллектив, пока не выявилось несколько жертвенных личностей. Лука никогда не считал себя таким, героизм и подобные вещи совсем не про него, однако когда у всех на глазах происходит моральное давление на конкретных лиц по очереди, это… Для Луки это стресс. Так что теперь он часть хора. Дрянь… В оркестре, кстати, остаётся скрипкой, занятия по ней ему не нужны, чтобы поддерживать навык. Его обычно ставят, как основной авангард на сольные — можно представить, что ты один, и сосредоточиться на себе. Но вот хор… Лука почему-то не может различить голоса людей, как музыку, и отделить их от своего, чтобы расслышать, что за ноты он вообще берёт. И это не связано со слухом (музыкальным или обычным). Приходится полагаться на память связок, а это постоянный страх ошибки, которую не заметишь сам.       — Не представляю, как вы, волейболисты, умудряетесь собраться, когда площадка окружена орущими людьми на зрительских местах…       — Это другое, поверь мне, — вдруг говорит Тилл, не глядя на него. — Когда ты на площадке, существует лишь она. Ты не замечаешь людей на трибунах, они просто становятся фоновым звуком. Единственное, о чем ты думаешь, это игра. Начнёшь улетать в другие темы — о людях, о ком-то конкретном — считай, ты проиграл. Нет места для лишнего… Каждая секунда влияет на ситуацию, и твоё сознание должно оставаться в ней. Лука кивает медленно, не зная, что тут сказать. С Тиллом он общается редко. Этот парень — единственный кроме Хёны, кто знает об их с Иваном отношениях (догадался, и Иван не стал отрицать), и поэтому Луке вечно кажется, что он чувствует слишком много. Ладно, его интуиция не обязательно плохая черта…       — Лука, — зовёт Иван, легонько коснувшись его ладони кончиком пальца, — не обязательно слушать нашу волейбольную болтовню, если ты нехорошо себя чувствуешь. Господи, опять это.       — Не о чем беспокоиться, — ровным голосом повторяет Лука. — Может, просто несколько устал. Это был долгий день... Большое облегчение, наконец поговорить с людьми, которые не лицемерят, не испытывают меня на прочность и не боятся взглянуть мне в глаза. Последнее он произнёс тихо, и хотя все услышали, никто не стал это комментировать. Лука ценит молчание. Парни из волейбольной команды открытые и приятные в общении (насколько он может судить, сам будучи закрытым и малообщительным), и он определенно не хочет обсуждать с ними проблемы школьного оркестра. Из тишины Исаак возвращается к теме сосредоточенности на игре и устраивает обсуждение какого-то момента из сегодняшнего тренировочного матча. Лука кивает и иногда даже вставляет эмоциональные междометия, хотя на самом деле он не очень внимательно слушает (особенно когда говорит не Иван). Кажется, никто не наблюдает за ним, и это даёт немного пространства. Когда посиделки подходят к концу и все начинают вставать из-за стола, Хёнву, как обычно слишком коммуникабельный, благодарит женщину-повара множеством странных, но милых слов, а Исаак треплет его по голове, сказав, чтобы тот не мешал людям работать. Лука смотрит на эту семейную сцену со странным удовольствием, и слишком поздно ловит на себе взгляд Тилла. Не по себе, но Лука старается улыбнуться ему. В конце концов, это старый друг Ивана.       — Ты совсем ничего не съел... — тихим, как всегда немного грубоватым тоном сообщает Тилл, опустив глаза на поднос с едва тронутыми порциями Луки. Ох. И почему он комментирует это.       — М, может и к лучшему… Наш преподаватель по вокалу всё время говорит, что еще чуть-чуть, и мы расплывёмся на сцене, — рассеянно отвечает Лука, только потом поняв, как могла прозвучать подобная вещь. Исаак на секунду замирает в немом выражении, а потом мрачно качает головой.       — Ублюдок.       — Э-э-э, — поддерживает Хёнву, — скажи всем, чтобы не слушали его! Парням нужно хорошо питаться! И девушкам тоже! Мышление волейболиста.       — Он прав, — подтверждает Иван своим глубоким приятным голосом, и Лука чувствует себя немного загнанным в угол. — Не знаю, что там с остальными вокалистами, но именно твоя внешность уж точно подходит для сцены. Можешь не волноваться об этом. Конечно, он считает Луку красивым… Приятно. Нет смысла спорить с ними — Лука знает, что надо регулярно питаться, и знает, что его учитель не должен так говорить об учениках. Сегодня он просто отвлекся от своего обеда. Но несколько девочек, которые, судя по всему, плакали в уборной на перемене из-за этих оскорблений, на самом деле не пошли сегодня в кафетерий на перерыве. Раньше это было в их расписании. Речь не о каком-нибудь балете и даже не о профессиональной сцене. Как-то всё это... тревожно. На выходе в холл Лука замедляется, чтобы идти рядом с Иваном. Скоро все разделятся, и они вдвоем смогут немного побыть наедине. Душа Луки согрета от этой мысли, и он отвлекается ею от сложного дня. Сначала прощается Хёнву (вредный, он отказывается передать привет Луки своей сестре и показывает язык). Чуть позже Исаак решает его нагнать и перед уходом крепко обнимает Ивана, так, что трещат кости. Луку он тоже обнимает, но куда осторожнее — лишь недавно тот начал позволять им с Дьюи прикасаться к нему. Затем Тилл говорит «До завтрашней тренировки» Ивану, они исполняют сложное дружеское рукопожатие. В сторону Луки Тилл кивает, странно смотрит на него и разворачивается в сторону своего дома. Тот факт, что именно Тилл знает об их отношениях, удобен — он ничего не комментирует (по крайней мере, вне личных разговоров с Иваном) и не отпускает глупых шуток, как делал бы какой-нибудь Хёнву. Хотя какое у либеро мнение на всю эту тему Луке всё ещё непонятно. Как только они остаются одни и отдаляются на некоторое расстояние от школы, Иван неожиданно берёт Луку за руку.       — Могу я тебя кое о чём спросить? Удивлённый Лука почти вздрагивает — в их паре не совсем принято выражать свою привязанность таким образом, будучи на улице. Они никогда не обсуждали этот вопрос напрямую, просто оба, казалось, предпочитали не показывать людям, что их отношения романтические. Хотя это и не было слишком скрытым... Лука не знает, что сделает, если все узнают о его парне, но и не очень переживает из-за этого. Даже переведённый в хор, он всё ещё первая скрипка оркестра, что они с ним сделают? А Иван капитан своего волейбола и лучший игрок районных отборов среди юношей (Исаак с Дьюи попеременно приближаются к тому, чтобы его превзойти, но никак не могут обогнать в универсальности на поле). Кажется, он тоже не боится. Прикосновение их рук посылает до сих пор непривычное тепло в сердце Луки, и он понимает, как сильно сегодня скучал по своему парню.       — Я люблю тебя. Ты можешь спрашивать меня о чем хочешь. Лёгкая улыбка трогает губы Ивана — видит, что приручил. Сдержанный Лука начал говорить такое.       — Я тоже тебя люблю, — он смотрит перед собой. — И хочу, чтобы ты был в порядке. Сегодня что-то сильно не так, да? Я понимаю, если не хочешь об этом говорить, но боюсь, что ты снова запрёшь себя в негативе из-за внешней проблемы, которую не можешь решить сам. В паузе, наступившей после этих слов, Лука вздыхает. Он уже сказал, что с ним всё в порядке, не лучше и не хуже, чем всегда. Но слова Ивана означают высокую степень обеспокоенности. Неужели Лука действительно выглядит настолько паршивее обычного? Ведет себя слишком рассеянно? Учитель хора тоже упоминал об этом… Хотя этот был слишком резок в своих выражениях.       — Что ж... Я, пожалуй, устал. Морально. Это только начало года, но у меня такое чувство, что я уже... измотан. Люди меня изматывают. В музыкальном крыле какая-то душная атмосфера. Там много ядовитых, непонятных людей. Не знаю почему... И этот учитель… Снова вздохнув, Лука на мгновение прикрывает глаза. Быть честным со своим парнем приятно, но что он может сказать на самом деле? Учёба происходит в общественном месте. И там встречаются разные личности.       — Эти люди там, — голос Ивана становится резче, — создают тебе проблемы? Эм… Может ли Лука считать, что происходящее в хоре создаёт проблемы конкретное ему?..       — Полагаю, нет. Пока нет. Но я ценю… Готовность защитить меня. В этот момент Лука знает, что если он назовёт кого-то, Иван пойдёт и начнёт с этим человеком разборки с опциональной степенью жёсткости. И не то чтобы Лука собирается это использовать. На самом деле он способен решить свои социальные сложности. Однако осознание того, что Иван без раздумий может сделать что-то подобное для него... снова приятно.       — Пока нет? Лучше для них, если это так и останется, — произносит Иван со спокойствием, хотя в его тёмных глазах мелькает опасная искра. Затем он поворачивает голову на Луку и немного смягчается. — Я знаю, что ты достаточно силён и независим, чтобы справиться с этим. Но. Я здесь, если что. Раньше Иван не стал бы ничего говорить Луке. Начал бы влиять на ситуацию как-нибудь по своему усмотрению, а претензий бы просто не понял, ведь вроде бы всё делал ради своего дорогого человека, имеет право. Но всё исключает мнение Луки из ситуации. Иван научился давать ему пространство, научился не лезть без просьбы. Хотя и не потерял той… охранной ауры, которую излучал рядом со своими близкими. Луке хочется его поцеловать. Но он сдерживается — всё-таки они на улице…       — Благодарю, — улыбается Лука, слегка сжав его руку. — Общение с тобой и остальной твоей командой для меня, как это называют… глоток свежего воздуха. Чистая правда. Когда Лука впервые заговорил с Иваном, между ними сразу пробежала искра. В тот период Лука сильно поругался с Хёной — они уже не встречались, но он продолжал ревновать её. Несмотря на то, что это была его вина, Хёна хотела наладить диалог, а Лука не желал разговаривать ни с Дьюйсаками, ни тем более с её новым парнем, а Хёнву был в отъезде. Они попросили Ивана побыть посредником, и… Что ж, Луке пришлось перестать вести себя, как инфантильный эгоист, потому что Иван лукаво улыбнулся и сказал «Если так будет и дальше, ты ведь не зайдёшь на мой матч из-за её друзей в составе команды. А это было бы очень большим упущением для нас обоих…» Лука тогда не знал, что Ивану нравятся парни — он впервые видел его вблизи. Лука тогда даже не знал, что ему самому нравятся парни. Но что-то было в этом «большом упущении», что-то было в бесовски красивых глазах Ивана, поэтому он отложил в сторону свою гордость и поговорил с Хёной. (Он также принёс извинения и расплакался у неё на плече, ведь скучал и понятия не имел, зачем загнал их двоих в эту дурацкую ссору, от которой сам же очень страдал). Иван выполнил свою задачу, помог сокомандникам, и мог бы спокойно забыть про этот случай. Но сталкиваясь с Лукой в коридорах постоянно улыбался ему, звал на матчи и заводил разговоры. Лука тогда почему-то сильно смутился и принял максимально холодный образ, но не хотел совсем отстраниться от этого внимания (в конце концов, Иван ему понравился), и началась игра «вынуди второго на очевидный флирт, не выдав собственную симпатию». Путь к более откровенным беседам и действиям получился долгим (в основном потому, что Лука оставался недоверчивым циником около полугода), но непрерывным — это было взаимное влечение, которое оба осознавали у себя. В какой-то момент Лука обнаружил, что видится с Иваном практически каждый день, хотя каждый из них имел загруженный график. Что Иван приносит ему лимонад со вкусом личи на перерывах. Что он учит французский, чтобы говорить с Лукой на его родном языке, что подбрасывать этому человеку мячи для поздней тренировки тогда, когда в зале лишь они из-за позднего часа, не кажется ему тратой времени. Что они поцеловались за школой, и обоим это понравилось, и это не испортило их отношения. И тогда Лука спросил «Мы встречаемся?», а Иван спросил в ответ еще более сложное «А как ты думаешь?». Лука прежде встречался лишь с Хёной, и им удалось восстановить дружбу, но неприятный разрыв ранил его куда больше, чем он хотел бы признать. И всё же он посмотрел Ивану в глаза и сказал: «Я не знаю, но если нет, то давай начнём». Первые месяцы после этого Лука сторонился мужской волейбольной команды (он до сих пор не очень любил дуболомов Хёны и, в особенности, Джейкоба), боялся их активности и энтузиазма и говорил своему парню, что ему вообще не нужны новые друзья, что достаточно самого Ивана. Однако затем он случайно отправился с клубом на тренировочный матч в другой район (им нужна была замена заболевшему менеджеру). Это сильно изменило его мнение о клубе, он перестал отклонять приглашения Ивана на командные встречи и даже начал более менее нормально разговаривать сначала с Исааком, а потом и с Дьюи (Хёна им гордится за это, пусть и в своём стиле). Правда, с Джейкобом он старается общаться поменьше, потому что между ними разгорается напряжение с пары слов.       — Я чувствую что-то похожее, — отвечает Иван на реплику, о которой Лука уже забыл; на его лице как всегда не до конца понятная улыбка. — Когда мы рядом, мне легче. И всё, как надо. На эти слова Лука уже смущается и не знает, что ответить, поэтому просто продолжает идти, сжав его руку в своей. Его день наладился. В голове пусто и приятно. Пока их отношения только начались, Лука был довольно холоден и, даже если отвечал на флирт и развивал диалоги, в основном используя сарказм и интеллигентный юмор, то все равно сохранял дистанцию. Позже к этому добавилась страсть, ведь и Иван, и Лука хорошо чувствовали свою физическую привлекательность. Они целовались по углам до потери дыхания, отправляли друг другу «случайно» сделанные фотографии с сексуальным подтекстом (на самом деле каждый очень старался эстетики картинки); Иван даже однажды залез в окно Луки среди ночи, потому что получил сообщение типа «если бы ты сейчас был здесь, знаешь, что бы я с тобой сделал...» И только после всего этого... нежность. Лука сам не заметил, как она появилась. Такая странная и неожиданная.       — Мой дом, — заметил Лука, закусив улыбающуюся губу. — Уже. Я умру, если не спрошу, не хочешь ли ты зайти внутрь и посмотреть фильм или что-нибудь еще. Иван усмехается почему-то.       — Несмотря на твоё обычное спокойное поведение, тебя легко смутить.       — А ты и рад…       — Я рад. — Иван приближается к нему, ехидные глаза слегка прищурены, улыбка демонстрирует тот выпирающий клычок, который делает любое выражение его лица несколько озорным. — Рад, что это персональное шоу мне. Лука закатывает глаза и делает шаг назад.       — Моих родителей нет дома. Его дом довольно большой (семья обеспеченная), но там всегда никого нет, кроме самого Луки.       — И ты приглашаешь меня к себе домой без присмотра? Скандально.       — Я тренируюсь в скандальности, — почти раздражённо уже отвечает Лука от своего нетерпения, — однажды ты станешь звездой волейбола, а я буду известным музыкантом, и представь, как взорвется желтая пресса, если узнает, что я тайно привожу тебя к себе домой. Иван наконец прекращает выделываться и идёт вместе с ним к дому, довольный, словно укравший сметану кот.

***

      Некоторое время они ничего не говорят. К открытой коже спины Ивана прижимаются холодные ладони, его подбородок лежит на макушке Луки поверх растрепавшихся золотистых волос, пахнущих жасминовым шампунем. У Луки слабое здоровье и плохое кровообращение, поэтому, когда тепло покидает его собственное тело, ему хочется быть поближе. Иван сидит там в тишине, просто обнимая своего партнёра, тонкого, хрупкого физически. То есть, Лука не хрупкий парень для обычного взгляда. Ростом почти метр восемьдесят, довольно широкоплечий, прекрасно контролирующий своё тело после прошлого в художественной гимнастике, с сильными от восьми лет скрипки предплечьями и запястьями. Но Иван может без проблем взять оба этих запястья одной рукой. Иван может поднять его и отнести куда угодно. Впрочем, всё равно Лука сильнее его морально… Он железный внутри. Сам Лука не часто думает об этом и, кажется, не осознаёт, но если бы он захотел поиздеваться, причинить кому-то боль — этого человека не спас бы даже грёбанный Бог. Тому же Джейкобу, например, просто повезло. Повезло, что когда Иван увидел Луку, то не смог больше отвести от него взгляда, и отвлёк его на себя. Что Лука всё же отпустил свою первую любовь, и не попытался уничтожить всех, кто когда-либо касался её кроме него. Впрочем, какое им обоим сейчас дело до Джейкоба или Хёны? Лука достался Ивану, Лука полюбил Ивана, остальное не важно. Мысли — просто мешанина эмоций. Удовольствие... привязанность... покровительство. Он не может точно определить всё, что чувствует сейчас. Иван искренне желал бы оставался в таком положении вечно, но у Луки звонит телефон — мелодия «Belle» из французского мюзикла доносится из-под ткани упавшей на телефон рубашки. Луке приходится потянуться вниз, чтобы отыскать мобильник и подобрать его с пола.       — Хм… моя мать. Он произнёс это без особой интонации, с выражением странного подозрения глядя на экран. Иван не так уж и много знает о родителях Луки (в конце концов, их вечно нет в городе), и, если честно, не может припомнить, чтобы на его памяти Луке когда-либо звонила мать, будучи в отъезде.       — Ты не возражаешь, если я подниму трубку? — зачем-то спрашивает Лука, явно думая о своём, и слегка двигается у Ивана на коленях.       — Делай, что считаешь нужным, — спокойно отвечает Иван. Со вздохом Лука проводит по экрану костяшкой указательного пальца и принимает вызов.       — Матушка. Иван так близко, что сможет услышать ответы его матери, если захочет. Однако подслушивать он не станет, даже если Лука, по-видимому, не беспокоится об этом. «Lucas Pietro Cerise!» …Кажется, у матери Луки свои планы на информированность Ивана касательно их семейного климата. Итак, Лука не любит, когда его называют полным именем, и вот, видимо, причина. Дальше Иван не разбирает конкретных слов, но слышит недовольную интонацию.       — Je ne sais pas de quoi je parle, — перебивает Лука, автоматически перейдя в бесстрастный режим (с ним всегда это происходит, если люди повышают на него голос). До Ивана среди прочего доносится какое-то особенно громкое ветвистое ругательство на французском. Лука наклоняет голову в сторону, его опустевший взгляд никуда не направлен.       — …О, — отвечает Лука на какую-то информацию, которую всё же уловил из этого потока возмущения. — Ça s’est avéré moche... Слушая то, что ему на это кричит мать, Иван начинает волноваться за барабанные перепонки своего дорогого бойфренда. В конце концов, Лука музыкант, ему пригодится нормальный слух… Именно тогда, когда у Ивана начинают руки чесаться забрать у него телефон, чтобы наорать на эту женщину самому (да, он понимает, что это сделает только хуже, потому и держится), Лука кладёт трубку, тяжело потирая переносицу. Пара мгновений проходит в молчании.       — Что-то она разошлась, — стараясь говорить нейтрально комментирует Иван, но в его голос всё равно просачивается неприязнь. Лука потирает переносицу ещё тяжелее.       — Похоже, что она вернулась сегодня утром. Что означает, что прямо сейчас она наверху. Боже, я уже не имею фантазии придумывать, как на всё это реагировать. Она нас видела. Или слышала... Я пока не могу быть уверен. Родная мать Луки, в их собственном доме. Блять… Ну, она хотя бы подождала, пока они закончат.       — Думаю, могло быть и хуже, — прочищает горло Иван, пытаясь привнести в ситуацию немного юмора. — По крайней мере, миссис Серизе не ворвалась к нам посреди… ну, знаешь.       — Спасибо и на том. Но она просила меня провести тебя до двери и вернуться для серьёзного разговора… — Лука вздыхает и только теперь слезает с колен Ивана. — Если она собирается читать мне лекцию о правильной ориентации, я клянусь!.. Так, ну, они потрахались в её доме, её гостиной, на семейном диване и вся такая хрень. Это не очень красивый поступок. Вероятно, Луку ждёт сложная беседа, особенно если ему придётся ещё и иметь дело с родительской гомофобией. Иван накидывает рубашку на плечи и начинает застёгивать пуговицы. Не хотелось бы оставлять Луку в грядущей ссоре одного, особенно учитывая, что они оба это сделали, но вряд ли положение станет лучше, если случайный парень начнёт указывать этой женщине, как ей воспитывать сына, причём сразу, как устроил с ним разврат. Да ещё и попался. А Иван обязательно начнёт ей указывать, потому что с трудом сохраняет спокойствие, когда на людей из его круга кто-то наезжает. От мыслей отвлекают ладони Луки — они останавливают пальцы Ивана и перенимают работу по застёгиванию. А, ну да… Луке почему-то нравится одевать его (собственно, как и раздевать). Иван, конечно, не противится, пользуется моментом, чтобы взглянуть на него. Уже снова бледный, но в некоторых местах еще влажный от поцелуев. Немного медлительный из-за потерянных сил, лёгкие уже спокойные под рёбрами, но пока не вернулись к обычному ритму полностью оттого, что хозяин их слишком много думает о дыхании… И Иван, и Лука сильно нагружены каждый своей профессиональной деятельностью, и, несмотря на то, что они стараются видеться постоянно, эти встречи в основном происходят где-то между занятиями, по дороге туда или обратно. Это значит, что у них не так много шансов разделить что-то по-настоящему интимное. Когда появляется возможность, они редко заходят дальше рук. Ивану не нужно ничего другого, Лука тот, кто обыкновенно что-то добавляет, а Иван не перестаёт находить это горячим лишь потому, что Лука так захотел. Сегодня Лука почувствовал необходимость встать на колени. Он был подавляющим, почти гипнотизирующим и вместе с тем неожиданно невинным там, внизу, и задыхался лишь тогда, когда прерывался, чтобы сказать «Я тебя люблю». Это было обезоруживающе откровенно, но по какой-то причине не вышло вульгарным. Школьные рубашки были сняты, брюки расстегнуты. Гостиная на короткое время стала тихими вздохами, горячим шепотом и звуками поцелуев. Им по восемнадцать лет. В тот момент они не думали ни о чем, кроме друг-друга. Лука заканчивает с пуговицами и возвращает Ивану галстук на шею, аккуратно поправляет серебристый зажим.       — Не позволяй ей добраться до тебя, ладно? — произнеся это, Иван слегка наклоняется и прижимается губами к его ладони.       — Ты за пять минут способен сделать мне лучше, чем вся моя семья и вся учёба не могут за пять месяцев, — с чуть-чуть грустной нежностью улыбается Лука.       — А если она тебя выгонит из дома, будешь жить со мной, — добавляет Иван, — и тогда Суа тоже выгонит, и мы будем вместе ночевать в парке.       — Ну уж нет. Я не хочу ареста за секс в публичных местах. Лука выталкивает Ивана вместе с его притворной обидой и идёт грозить матери, что поселится в парке.

.

.

.