Бесята

В каморке пахло сквозняком, дешёвыми чернилами и чем-то лихорадочным, кисловатым. Пётр Степанович сидел, согнувшись над столом в три погибели, и его перо буквально вгрызалось в бумагу, оставляя рваные, похожие на когтистые следы буквы. Он писал очередную прокламацию, ядовитую, хлëсткую, способную поднять на дыбы половину губернии, и при этом не затыкался ни на секунду. — Ты пойми, Синицына, пойми своим птичьим умом! — слова вылетали из него пулемётной очередью, он глотал окончания, манерно вскидывал подбородок и тут же снова утыкался в лист. — Нам не нужны праведники! Нам нужны мерзавцы, чистокровные, отборные гады, которые не побоятся плюнуть в лицо собственной совести. Система рухнет не от штыков, она сгниëт изнутри, если мы правильно подрежем корни. А ты мне толкуешь про какой-то... Какой-то этический противовес? Смешно! Право слово, Рише, ты иногда рассуждаешь как институтка, перечитавшая сопливых романов! Арина сидела на подлокотнике его кресла, вызывающе болтая ножками в запылëнных ботинках. Она едко усмехалась, глядя, как суетливо подпрыгивает его плечо при каждом взмахе пера. Политические споры у них всегда мало чем отличались от секса. Судорожные, горячие, захлëбывающиеся собственной страстью. Они грызлись с яростью, с восторгом — почти всерьёз, но всё же больше как пара щенков, не умеющих выразить свою привязанность иначе, чем прихватив острыми клычками другого за шею. — Ах, Петруша, — протянула она, склонив голову набок, отчего её чëрная коса соскользнула и упала на его плечо. — Твои мерзавцы разбегутся при первом же окрике квартального. Тебе не армия нужна, а свора бешеных псов, которых ты сам же и боишься. Ты так громко кричишь о хаосе, потому что в тишине слышишь только, как дрожат твои собственные коленки. Ты не революционер, ты маленький злой мальчик, который хочет разбить общую вазу, чтобы на него наконец-то обратили внимание. Верховенский резко замер. Перо застыло, поставив жирную, уродливую кляксу на слове "свобода". Он медленно повернул к ней своë бледное лицо. Голубые, почти прозрачные глаза лихорадочно блестели, а губы искривились в знакомом кошачьем изгибе, который не предвещал ничего доброго. — Дрожат, говоришь? — прошипел он, и в его голосе манерная игривость сменилась опасной хрипотцой. — Мои коленки? Ну, сейчас задрожат твои, самоуверенная Синичка. В спорах они всегда доходили до этой точки — слова кончались, превращаясь в чистую, концентрированную ярость, которая мгновенно переплавлялась в желание. Пётр внезапно с какой-то нечеловеческой для его хрупкого телосложения силой, отбросил лист и дёрнул Арину за руку на себя. Она охнула, не удержалась и приземлилась прямо к нему на колени. Кресло жалобно скрипнуло под их общим весом — два мелких злых революционера, сцепленные в один клубок нервов и собственного неукротимого либидо. Пётр впился в её губы прежде, чем она успела съязвить что-то ещë. Поцелуй был мокрым, шумным, почти болезненным. Они столкнулись зубами так, что у Арины во рту разлился металлический привкус. Пётр задышал рвано, через нос, издавая гортанные, едва не звериные звуки. Его тонкие пальцы в этих своих чёрных кожаных перчатках впились в её плечи, сминая ткань платья. Риша резко отстранилась, тяжело дыша. Между их губами на мгновение натянулась тонкая ниточка слюны. Её глаза горели безумным азартом. Она перехватила его правую руку, руку в чёрной лайковой перчатке. — Дайте-ка сюда свои лапки, Пётр Степанович, — мурлыкнула она, обхватывая его ладонь своими пальцами. Верховенский замер. На его лице, обычно скрытом под маской циничного манипулятора, промелькнула редкая, почти детская растерянность. Он приоткрыл рот, собираясь выдать очередную тираду, но слова застряли у него в горле. Арина медленно поднесла его ладонь к своему лицу, глядя ему прямо в глаза — хитро, по-птичьи. А затем, не раздумывая, с силой вонзила зубы в основание его большого пальца. Прямо сквозь тонкую, податливую кожу лайки. Пётр замер, и на мгновение в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном на деревьях перешëптываются листья. Его манерная маска, которую он носил так же плотно, как свои перчатки, не просто треснула; она осыпалась сухой штукатуркой. Он смотрел на свою руку, зажатую в зубах Арины, с таким видом, будто она только что откусила кусок его идеологии. Его невинно-голубые глаза расширились, став почти прозрачными от шока. Кончик носа смешно дёрнулся, а рот приоткрылся в немом «Ах», обнажая мелкие, острые зубы. — Ришка... — выдохнул он, и голос его, обычно дребезжащий и суетливый, вдруг осел, стал густым. Арина не отпускала. Она чувствовала — зубами и губами, — податливую кожу перчатки и тепло его ладони под ней, видела, как по его лицу разливается лихорадочный, нездоровый румянец. Пётр тряхнул головой, отгоняя оцепенение. Его губы медленно, почти через силу, растянулись в привычной кошачьей нагленькой ухмылке, хотя в глубине зрачков всё еще застыла ошарашенность. Он медленно высвободил руку; не рывком, почти ласково, погладив пальцами в коже её щеку. — Кусаемся, значит, Ришка? — протянул он с той самой манерной хрипотцой, от которой у Арины по спине пробежали мурашки. — Как настоящие бесы? Ну хорошо. Кусаемся. Это по-нашему, по-нигилистски! Он не стал дожидаться ответа. Верховенский резко подался вперёд, впиваясь зубами в изгиб её шеи, прямо над ключицей. Арина вскрикнула, заходясь в коротком, рваном смешке, и попыталась оттолкнуть его, но Пётр только крепче вцепился в неё своими лапками. ...и началась настоящая бесовская возня. Они грызлись хищно, с азартом, но в этой дикости было столько задора, что со стороны это походило на игру двух мелких, но очень кусачих щенят. Пётр, окончательно растеряв всю свою напускную важность, цапал её за ухо, заставляя Ришу взвизгивать и извиваться на его коленях. — Ай! Петруша! Ты же мне ухо отгрызешь, дурак! — хохотала она, пытаясь извернуться и достать зубами до его плеча. — Уймись, бес недоделанный! — А ты не вертись, Синичка! — огрызался он, жадно и часто дыша ей в шею. — Сама начала, сама и терпи! Я тебе за прокламацию отомщу, за каждое слово... Он укусил её за нежную кожу плеча, едва сдвинув вырез платья, и тут же прижался губами к следу, оставляя горячий, влажный поцелуй. Арина в ответ изловчилась и чувствительно прихватила его за подбородок, заставляя Петра охнуть и на мгновение замолчать. Они валтузились в этом тесном кресле, два нелепых, взвинченных существа, не умевшие выразить чувства как принято, но чья любовь выражалась в синяках и отметинах на коже. Пётр, чьи пальцы теперь беспардонно блуждали по её талии, оставляя за собой дорожку из коротких щипков, казался сейчас самым живым человеком на свете. В нем будто бы не осталось политики, а только этот рваный пульс и жажда чувствовать её зубы на своей коже. Арина чувствовала, что ещë немного — и она просто захлебнëтся в этом смехе, пополам со вскриками от острых зубов Верховенского. Он вошёл в кураж, как настоящий уличный щенок: кусал её за мочки ушей, за шею над самым воротником, за нежную кожу плеч, оставляя багровые отметины. — Сдавайся, Синичка! — прохрипел он ей в шею, и его пальцы в чёрной коже перчаток впились в её талию так сильно, что чуть-чуть, и стало бы больно. — Сдавайся, или я из тебя все перья выщиплю! Но у Риши был припасен козырь. Тот самый запрещённый прием, против которого у тонкой конституции Петра Степановича не было никакой защиты. Она резко упëрлась ладонями в его узкие плечи и, приподняв бёдра, с силой опустилась обратно, всем весом вжимаясь в его пах. Ткань её платья и его суконных брюк затрещала от резкого трения. Петруша осëкся на полуслове. Его манерная тирада превратилась в сдавленный, хриплый горловой звук. Он замер, широко распахнув свои прозрачно-голубые глаза, в которых цинизм мгновенно сменился диким, первобытным шоком. Арина не дала ему опомниться. Она качнула бёдрами еще раз, медленно и тягуче проезжаясь по нему, чувствуя, как под слоями одежды его плоть мгновенно отозвалась на этот вызов. И ещë раз. Резче, увереннее. — Что же ты замолчал, Петруша? — выдохнула она ему в самые губы, обжигая своим горячечным дыханием. — Где же твои прокламации? Где великие идеи? Верховенский был в бешенстве — и в абсолютном, сокрушительном экстазе. Его руки судорожно сжались на её бёдрах, он пытался что-то сказать, но из горла вырывался только рваный, влажный шёпот, бессмысленный и бессвязный. Он не мог её остановить. Его тело, привыкшее к лихорадочному бегу и нервным спорам, сейчас плавилось под её напором. Всё, что он мог — это беспомощно, почти в агонии, кусать её за подставленное плечо, оставляя глубокие следы зубов, от которых Риша только пуще зверела, наращивая темп. Трение было невыносимо сладким. Арина чувствовала, как внутри неë назревает тугой узел возбуждения, но ей этого было мало — ей хотелось довести этого беса до полной капитуляции. Для Петруши же, чья нервная система и так была постоянно натянута как струна, этого оказалось предостаточно. Он вскрикнул, резко выгнувшись в кресле, и его пальцы до боли впились в спину Арины. Лицо его на мгновение исказилось, став почти некрасивым в своей предельной честности, а затем он обмяк, тяжело и часто дыша ей в ключицу. Тишина в каморке теперь была нарушена только их общим, загнанным дыханием. Пётр уткнулся лбом в её плечо, пряча лицо. Манипулятор, революционер, вершитель судеб. Сейчас он был просто измотанным мальчишкой, которого переиграла маленькая синичка. Арина перевела дух, чувствуя, как по ногам разливается тепло. Между бëдер пульсировало влажное, неудовлетворëнное окончательно, но душа еë была вполне удовлетворена триумфом. Она победоносно улыбнулась, погладив Петра по растрëпанным волосам. — Ну что, Петруша? — прошептала она, ехидно прищурившись. — Кажется, кому-то придётся завтра объяснять экономке, откуда на брюках такие пятна... Или, может, Ришенька сама их постирает? Если хорошо попросишь? Верховенский только что-то невнятно пробормотал, не поднимая головы, и крепче прижал её к себе, ставя окончательную, влажную метку прямо под её челюстью. Битва была проиграна, но, судя по тому, как он не хотел её отпускать, проигрышем Пётр Степанович был вполне доволен.