Без опыта

— Ты же юноша ещё, совсем без опыта. Саша сказал это без тени сомнения, и Ника рад бы возразить — да нечего. Юноша. И опыт взять негде было. Потому, наверное, и потянулся, будто мотылёк на свет, к обыкновенной бесхитростной ласке. Обжёгся ли? У него за плечами двадцать долгих лет, и в них — ни капли тепла. Зато пустая видимость аристократического лоска и полного благополучия, да такого, что на весь Петербург хватило бы. А ещё — жестокое и всеобъемлющее равнодушие семьи. Его тоже на весь Петербург хватило бы. Любовь вся досталась старшеньким. У Ники самое чёткое воспоминание о детстве — отцовские похороны. Потому что большой и сильный Алекс плакал, всё время оглядывался на кого-то и ссорился с Костей, потому что мама, наоборот, улыбалась. Толпа вокруг шепталась в полный голос. И плохо стало после, и ему маленькому казалось: это глупые вороны на кладбище накаркали все беды. Мама не была злой — всего лишь воспитанной иначе. И частная школа с полным пансионом для Ники стала домом. Таким, из которого сбежать хотелось, сверкая пятками, порвать все связи и никогда не вспоминать — но его никто не спрашивал. Шрамы, разве что, на спине копились и тревожили немного. Ника помнил, как гузный директор, бывший военный при высоком чине, со службы ушедший с почестями, бил его в гневе головой об стену за ненаписанное эссе по истории искусств. Мать разрешила. Сама сказала, что без насилия дисциплины не бывает. Он боялся жаловаться ей, боялся перечить вплоть до самого выпуска, а потом — сорвался, когда она решила женить его на дочери какого-то из партнёров по оффшорному бизнесу. Сорвался — и за месяц до совершеннолетия ушёл из семейного гнезда в доставшуюся от бабушки квартиру. Не за себя волновался. За большеглазую зарёванную девчушку, которой ни Романовы, ни тем более Россия даром не сдались. Нике-то выбирать не из чего было. Пока не появился Саша. — Я рассказывал тебе о Скилле и Харибде? Саша смотрел на него. Въедливо, долго, не пряча взгляд — не как брат, друг или отец. Он следил за каждым жестом, оценивал и будто бы примерялся: не нарушал личных границ, разговаривал нарочито вежливо, но при первом же удобном случае оказывался рядом. На дистанции комфортных для Ники полутора метров. Костя, смеясь гиеной, назвал это похотливым хищничеством и пошутил, что так на любовников будущих смотрят, а не на младших братьев губернатора. «Ему ты не нужен. Ему нужен Саша, а ты — собеседник попроще и полегче. Мир политических интриг» Костя — знаток пошлостей, но политик из него никудышный. Это был соблазн. Умело прикрытый светскими беседами о путешествиях и культуре Кавказа, о поэзии и высоком искусстве. И Ника повёлся. Как повёлся Фауст на увещевания Мефистофеля. Набравшись смелости, стал дразнить — взрослого мужчину, научился касаться невзначай, очаровательно улыбаться и глазками стрелять, и почему-то оказалось, что успешно, и Саша играл с ним в эту игру. Позволял упиваться вниманием и балансировать на грани фола. — Принеси выпить, пожалуйста. Саша расслаблен, спокоен, полностью доволен происходящим. У него — тяжёлая работа, у Ники — заставленный его бутылками шкаф со стеклянной дверцей. В солнечном свете они оставляли на тёмных стенках неоднородные пятна: рыжеватые, жёлтые, тёмно-зелёные, мутно-прозрачные. Но на улице ночь. На кухне темно и холодно, отопление отключили рано, и ветер задувал в широкие щели старой деревянной рамы. Ника не хотел идти. Саша ждал молча — во взгляде его ни холода, ни отторжения, но лёгкий прищур, жадность и какая-то тёплая неласковость. Он улыбался. Босые Никины ноги звучно шлёпали по промёрзшему паркету — Саша поймал его ладонь и мельком, как успел, поцеловал запястье. Ника плеснул в бокал на глаз до середины и не забрал графин — из вредности, и потому, что Саше пить много не надо. Пьяного за руль не посадишь. Попросит остаться. Саша подарил ему билеты на лебединое озеро в плотном изящном конверте. Расхваливал долго, пространно рассуждая о культуре и женских ножках, убедил надеть костюм и уложить непослушные кудри официоза ради. Запонки, галстук, начищенные туфли. А в середине первого акта сам заёрзал, стал вертеться и в итоге утащил бродить по театру, жалуясь на невозможную скуку и затянутость. Ника пошёл. Не потому что скучно, нет — потому что Саша смотрел заговорщицки, будто шалость предвкушал, хватал за руки и вёл по хитросплетению коридоров всё глубже. Золочёные мягким светом стены сердито давили вычурностью свысока. В том лестничном пролёте, где они наконец остановились, был лёгкий полумрак перегоревшей лампочки — Саша Нику поцеловал, за талию обняв сильно-сильно, и на губах у него был привкус горького шоколада из буфета и коньяка — из узорчатой фляги. Между ними не оказалось ни стеснения, ни неловкости, но забитый до отказа театр к близости не располагал. Рискованно, прервут. И они уехали в Никину озябшую квартиру, так и не вернувшись в ложе. — В молодости чего только не было. А чем старше становишься, тем меньше времени для дурости — и понимаешь, что любая любовь тишину любит, уединение. Любви с Никой Саша тоже себе не позволял — в тот вечер дальше поцелуев не зашло. Те дома стали смазанными и невинными, между выверенными шахматными ходами и спорами о религии — недолгими и с привкусом уже не коньяка, а горького и терпкого китайского чая. В театры они больше не ходили. Саша стал водить Нику в кино на поздние сеансы, и какой-то старый его друг — владелец сети — специально для них крутил винтажные фильмы. Заунывные, долгие и чересчур размеренные. Добро в них обязательно побеждало зло, но мир ещё не делился на лёгкие для восприятия чёрные и белые цвета. — Он умрёт в конце. Там Саша целовал его спокойно. Под звучание отснятых на плёнку улочек, в почти полной темноте задних рядов, а после — в переулке за ближайшим круглосуточным кафе, где пекли вкусные булки с малиной. Здесь же к ним пристал пьяный ублюдок, которому чужие предпочтения жить мешали — Саша в драку полез. Ника ему кровь из разбитого носа полчаса остановить не мог. Саша покупал ему цветы. Разные, много: они заполнили квартиру, заняли бабушкины хрустальные и фарфоровые чайники, каждый день рассыхались на сотни пожухлых тусклых лепестков и заменялись свежими — приносящими с собой душные тяжёлые запахи. Ника выдержал месяц. И настрого запретил покупать всё, кроме ромашек и пионов. А потом изменилось что-то. Степень близости, может быть, или они сами. Ника отдался ему беззаветно — сам предложил, проявил инициативу, доверился от и до, подставлялся горячим рукам и грубоватым поцелуям, раздевался перед ним без страха и стеснения и почти не отказывал. Всё. Нечего было добиваться, незачем ухаживать. Используй, пока не надоест. — Ты никогда не хотел на подоконнике? И Саша использовал. Уже не было переулка за кафе, не было шахмат вечерами и прогулок по паркам в дождь. Закончились букеты и записки. Он приезжал теперь поздними вечерами без предупреждения и с порога тянул к себе — иногда пьяный, чаще — трезвый. Ника позволял. Они спихивали неосторожно бесценные чайники, вазы и картины, видавшие лично царя, расшатывали тумбочки и обеденный стол с треснувшей ножкой, стирали локти и колени о ковёр. Заживало неделями. И Саше надоело. Приелось. Нике тоже. Надоело стирать колени о ковёр, потому что взамен — одно разочарование. Саша ведь разведён. В браке пробыл целых три месяца — но Ника узнал об этом слишком поздно, когда Алекс, заботливый и абсолютно невнимательный к своей семье братец Алекс, рассказал, шампанским упившись в хлам, что госпожа Бенкендорф плеяды любовников и любовниц не оценила. Собрала чемоданы. Вернула после развода девичью фамилию. Он разводился с ней, когда ухаживал за Никой. И, наверняка, ещё за парой-тройкой таких же мальчиков. — Я не хочу вот так. — Как? — Грязно. Саша усмехнулся и покачал головой. У Ники закончились чайники, которые не жалко разбить. Советский хрусталь — из его осколков Шарлотта делала переливающиеся украшения. Стол кухонный держался на честном слове, и уже не помогал ему столярный клей, и тюбик заживляющей мази на три четверти пустой, и окна надо было отмыть от следов ладоней. — И где же грязь? В чём? У нас с тобой складываются замечательные отношения. Я был осторожен, думал о твоём комфорте, не отталкивал и не давил, не использовал — ты сам сделал шаг мне навстречу. Без давления. Я провожу с тобой столько времени, сколько могу — из-за работы и расстояния между нами. Объяснишь, может быть, что не так? — Спросим у твоих любовниц? — Я расстался с ними месяца четыре назад. Бестолковое. Романтика умерла быстро. Саша хорошо поработал над привязанностью, но за ней — сплошь чернота. Ника не отрицал. Любил его — и оттого настолько склизко и противно было от их отношений. Всё вроде бы нормально, всё как у всех, без обещаний совместной трагичной смерти, без прав на претензии и выяснения отношений. Фикция близости из папье-маше. Ника говорил: «люблю», а Саша затыкал молча поцелуем. Потому что ему удобно было: слов поменьше, страсти побольше, и в гробу он видал и любовь, и доверие. — Я вырос. Мне не нужна больше эта связь. Саша усмехнулся. В бокале коньяк перекатывался по пузатым бокам медленными плавными волнами — ритмичными движениями руки. Ника не смотрел в глаза: боялся передумать. Боялся, что увязнет в серости речного тумана, раствориться в нём бесследно — и не останется от Ники ничего, кроме разрушенного фасада с заплутавшей душой внутри. — Ты себя пытаешься убедить или меня? Именно тебе она и нужна. Лучше сохранить Сашу в галерее памяти гипсовым бюстом. — Уходи.