Васильковская троица

У Аннушки с Мишелем была игра. В быту она называлась «доведи Серëжу Муравьёва-Апостола». И пока что они всегда выигрывали. Ну, или Серëжа благородно делал вид, отдавая им лавры победителей. А суть была довольно незамысловатой: Аннушка и Мишель, оба до крайности экзальтированные и бурные молодые люди с кипящей кровью и огромной любовью к риску, до дрожи любили что-нибудь успевать. И — кого-нибудь целовать. Так вот они и соединили однажды приятное с полезным, или приятное с приятным. И это стало их незабвенной традицией. Стоило подполковнику Сергею Муравьёву выйти из комнаты на пару минут по особо важным подполковничьим делам, юные вольнодумцы заговорщицки друг на друга смотрели — и друг на друга кидались. Мишель и Аннушка целовались с запалом, доведя навык прислушиваться к чужим шагам до абсолюта. И, стоило этим шагам раздаться, прилежно друг от друга отрывались. Возвращаясь в комнату, Сергей видел двух совершенно благочинных людей. Разве что вежливо старался не смотреть на их слишком что-то порозовевшие, припухшие губы. Малороссийское солнце сегодня палило вдоволь, заливало комнату густым, как липовый мед, светом. Пылинки танцевали в золотых лучах, а воздух, влетающий в открытое окно, приносил горьковатый аромат полыни и далёкий перебор кобзы. — Господа, я буквально на десять минут к полковнику за картами, — строго произнёс Серёжа, застëгивая все пуговицы мундира и поправляя саблю. — Умоляю, ведите себя прилично. Нас могут навестить из Петербурга. Едва дверь за ним закрывается, Аннушка и Мишель переглядываются. Секунда тишины — и в комнате взрывается пороховой склад. — Десять минут! — восторженно шепчет Мишель, рванув воротник мундира и на лету подхватывая Аннушку за талию. — Аннет, да этого с головой не только, чтобы поцеловаться... Ставлю свой лучший пистолет, что мы успеем! — Принимаю вызов, Бестужев! — хохочет Аннушка, уже расшнуровывая корсет с быстротой, которой позавидовал бы любой гусар. Они рушатся на походную кровать Серёжи, которая жалобно скрипит, протестуя против такого нецелевого использования. Это не секс, это штурм крепости. Лихорадочные поцелуи, путающиеся юбки, звон упавших на пол шпор Мишеля. Они действуют слаженно, как часовой механизм: Аннушка уже скинула туфельки, а Мишель, задыхаясь от смеха, прижимает её к подушкам, не переставая прислушиваться к шагам в коридоре. — Ну, скорее, Мишель, — загнанно, горячо шепчет ему на ухо Аннушка, забираясь к Бестужеву на бëдра и с азартом его седлая. Внутри ноет почти болезненно: не привыкло еë тело к такому вопиющему отсутствию подготовки. Но возбуждëнный до предела адреналином спешки мозг даже эту секундную боль растянутости переводит в сладость. Они больше не говорят, только смотрят друг на друга совершенно осоловевшими взглядами. Мишель бездумно гладит еë по взмокшей спине, пока Аннушка скачет на нëм почти безумно, мелко толкается бëдрами навстречу. Сколько там уже минут прошло? Они успеют, наверняка должны... В коридоре раздается знакомый, мерный стук каблуков и звон шпор. Серёжа возвращается. Аннушка и Мишель замирают в самой, хм... Активной фазе. Это немая сцена: они смотрят в глаза друг друга пару бессловесных секунд, и лишь спустя эти драгоценные секунды Аннушка вспоминает о члене Мишеля внутри и удосуживается соскользнуть. — О боже, он идёт! — выдыхает Аннушка, пытаясь одновременно натянуть чулок и поправить причёску. Мишель вскакивает, на ходу застëгивая панталоны и пытаясь найти свой китель, который улетел под стол. Дверь открывается. На пороге стоит Сергей Иванович с охапкой карт. Он замирает. В комнате пахнет порохом, терпкими духами Аннушки и чем-то явно не связанным с картографией. Аннушка сидит в кресле, судорожно вцепившись в книгу, которую держит вверх ногами. Мишель стоит у окна, неестественно прямо, застегнутый на все пуговицы, кроме всего лишь трёх нижних. Его лицо пунцовое, а кудряшки нелепо растрëпаны. Серёжа медленно опускает карты на стол. Его взгляд становится просто монументальным. — Господа... — начинает он тихим, вибрирующим от подавляемого гнева голосом. — Я отошёл за картами на десять минут. Десять. Минут. Он подходит к Мишелю, молча застëгивает ему недостающие пуговицы и поворачивается к Аннушке, осторожно переворачивая книгу в её руках в правильное положение. — Мишель, у тебя сено в волосах. Аннушка, твоё платье застëгнуто на спине криво. Я даже не буду спрашивать, почему кровать отодвинута от стены на аршин. Вы... вы неисправимы. — Серж! — Мишель положил ладонь на грудь с героической искренностью солдата. — Это был стратегический эксперимент по скорости мобилизации! — бодро рапортует он, хотя глаза всё ещë блещут от недавнего возбуждения. Сергей обречëнно закрывает глаза ладонью, но они-то видят, как он едва сдерживает улыбку. Он садится между ними, притягивает обоих к себе и ворчит: — В следующий раз, когда мне нужно будет отлучиться, я запру дверь снаружи. Или просто возьму вас с собой к полковнику, чтобы вы не натворили бед... Бесенята. Он так и сидел между ними на злополучно отодвинутой от стены кровати. Справа — Мишель, раскрасневшийся, с горящими глазами и тем самым сеном в волосах, которое Серёжа только что бережно вытащил. Слева — Аннушка, чей хвалëный польский гонор сейчас выражался лишь в вызывающе вздëрнутом подбородке, хотя перекошенный корсет под платьем выдавал её с головой. Мишель вдруг подался вперед, беспардонно кладя голову на плечо подполковника. — Серж, ну не ворчи, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли раскаяния, только нежность. — Ты же сам знаешь, как здесь... Как в этой тишине всё закипает! Мы просто не могли ждать. Аннушка, перехватив его взгляд, придвинулась с другой стороны. Её ладонь легла на колено Сергея, на грубое сукно его форменных панталон. — Panie podpułkowniku, — выдохнула она, лукаво прищурившись. — Неужели эти сухие карты важнее того, что мы здесь? Живые? Вы ведь тоже этого хотели. Я же видела, как вы смотрели на нас перед уходом. Сергей замер. Его рука, всё ещë сжимавшая свëрнутую карту, дрогнула. Он пытался вспомнить об уставе, о чести офицера, о том, что он — опора этого маленького гарнизона. Но близость этих двоих, их тепло, запах их смеха и общая, на троих разделённая тайна, действовали сильнее любого приказа. — Господа, это безумие... — пробормотал он, но его пальцы уже сами потянулись к затылку Мишеля, притягивая юношу для короткого, почти целомудренного, но внезапно переросшего в жадный поцелуй. Аннушка издала торжествующий звук, похожий на мурлыканье, и её губы нашли шею Сергея, прямо над жëстким воротничком мундира. Она чувствовала, как под её поцелуем бешено бьётся его жилка. — Серëжа, ну же... — прошептала она, запуская пальцы в его аккуратно причëсанные волосы, безжалостно разрушая офицерскую гладкость. — Ты ведь уже здесь. Карты подождут. Империя не рухнет за один час. А мы — мы можем. Сергей судорожно выдохнул, пытаясь ухватиться за остатки благочестия. Его руки, лежавшие на плечах Мишеля и Аннушки, всё еще пытались мягко отстранить их, создавая иллюзию сопротивления, которая только сильнее раззадоривала этих бесенят. — Это... Это вопиющее нарушение устава, — пробормотал он, но его голос сорвался, когда Мишель прижался лбом к его груди, прямо к золотым пуговицам, и начал медленно их расстëгивать. Аннушка, не теряя ни секунды, мягко опустилась на походную кровать. Она раскинулась на одеяле, подтянув колени и положив голову на бёдра Сергея, который так и остался сидеть, зажатый между долгом и желанием. Его ладони непроизвольно легли на её виски, пальцы запутались в светлых локонах. — Посмотри на него, Серëжа, — выдохнула Аннушка, глядя снизу вверх в затуманенные глаза подполковника. — Посмотри на нашего мальчика. Мишель, чьи глаза сияли первобытным, восторженным блеском, нырнул вниз, исчезая в облаке её накрахмаленных юбок. Аннушка вздохнула, когда почувствовала его горячее дыхание на внутренней стороне бёдер. Бестужев-Рюмин, верный своему дикому офранцуженному нраву, не признавал границ не только в политике, но и в любви. То, что в чопорных петербургских спальнях считалось вопиющим развратом и постыдным унижением офицерской чести, для него было высшим проявлением вольнодумства — умение дарить наслаждение так, как учили в запретных парижских книжках. Когда его язык коснулся её, Аннушка выгнулась, впиваясь пальцами в колени Сергея. — О-о, Боже, Мишель! — сорвалось с её губ. Сергей Иванович замер. Он смотрел вниз, туда, где рыжеватые волосы Мишеля смешивались с кружевами Аннушки, и чувствовал, как его собственное возбуждение становится невыносимым, почти болезненным. Его благочестие рассыпалось в прах. Он склонился над Аннушкой, его ладонь накрыла её пылающую щеку, а большой палец нежно очертил контур её губ. — Смотри, Анна... — его голос стал низким, вибрирующим от страсти. — Посмотри только, как наш Мишель для тебя старается. Какой он прилежный ученик в твоих руках. Слова Сергея, сказанные с этой неожиданной, почти поощряющей нежностью, подействовали на Аннушку сильнее любого лауданума. Она видела, как подполковник Муравьёв-Апостол, её «ангельски благородный офицер», одобряет это безумие. Как он сам становится его частью. Это было так бесстыдно и так правильно, что она зажмурилась, отдаваясь ритму языка Мишеля и властному голосу Сергея. — Ещё, — простонала она, выгибаясь навстречу ласке. — Серëжа, не останавливайся... Говори ещё! Мишель, воодушевлëнный словами старшего друга, стал действовать ещë смелее, жадно и умело; слишком, пожалуй, наглядно доказывая, что такое вольнодумство. Бестужев действовал с той самой юношеской отвагой, с которой он обычно бросался в политические диспуты: неистово, жадно и совершенно не заботясь о приличиях. Его юркий, горячий язык исследовал нежную плоть Аннушки с пугающей точностью. Он то дразнил её короткими, влажными, порхающими касаниями, то прижимался теснее, заставляя её вздрагивать всем телом. Аннушка металась в этом сладком плену между своими мальчиками, не зная, чьё присутствие обжигает её сильнее. Она металась между ними. Она то вцеплялась в широкую ладонь Сергея, до белизны в костяшках сжимая его пальцы, то судорожно зарывалась в золотистые кудряшки Мишеля. Её пальцы дрожали, путаясь в его непослушных, пахнущих сеном волосах, притягивая его ближе, она толкала и тянула одновременно в экстатическом полубреду. — Мишель... Серëжа... — шептала она, срываясь на хриплый польский шепот. — Matko Boska... Серёженька, не отпускай... Мишель, ещё! Сергей, доведëнный до предела этим зрелищем, окончательно капитулировал перед собственной жаждой. Глядя на то, как самозабвенно Мишель старается для их Аннушки, он почувствовал, что дисциплина — это лишь хрупкое стекло, которое только что разлетелось вдребезги. Его рука, всё ещё в белой офицерской перчатке, скользнула к панталонам. Он начал трогать себя — ритмично, тяжело, не сводя глаз с извивающейся под ним девушки. Склонившись, Сергей накрыл губы Аннушки своими — поцелуй вышел влажным, глубоким, пахнущим нежностью и порохом. Он целовал её так, будто пытался выпить её стон, пока Мишель внизу доводил её до грани. Когда Аннушку окончательно накрыло волной оргазма, она выгнулась дугой, впиваясь в плечи Муравьёва, и замерла, судорожно выдыхая их имена в душный воздух комнаты. Мишель медленно поднялся из-под её юбок. Он выглядел крайне довольным и гордым собой, как юный герой после успешного штурма. Поправив выбившийся локон, он посмотрел на Аннушку и Серёжу преданно, почти по-щенячьи трепетно, ожидая одобрения своих дорогих друзей. Аннушка, всё ещё тяжело дыша и чувствуя приятную слабость в коленях, открыла глаза. Она перевела взгляд с сияющего Мишеля на напряжённого, тяжело дышащего Сергея, чья рука всё ещё продолжала свои мерные движения. Коварная польская улыбка коснулась её губ. — Кажется, нашему подполковнику нужна помощь, — пропела она, протягивая руку к расстëгнутому мундиру Сергея. — Поможем, Michelle? Мишель отозвался радостным, заливистым смехом, мгновенно придвигаясь ближе. И кажется, аарты для маленькой троицы васильковских бунтарей сегодня были забыты окончательно. Они валялись на полу, затоптанные сапогами и прикрытые тканью соскользнувшего мундира. Что же, не страшно. Ещё так далеко, так бесконечно далеко до метели, до выстрелов на площади, до ровных рядов полковых каре, до декабря. А пока на дворе стоял разгар августа, и впереди их ждало лишь самое сладкое, самое счастливое восстание.