Развлечения золотой молодёжи

Империя агонизировала, пока об этом не зная. Снаружи Петербург задыхался в сером тумане, а здесь, в малой гостиной Феликса, пахло экзотическими цветами, дорогими духами и чем-то неуловимо-порочным. Линетт полулежала на кушетке, лениво перебирая нитку жемчуга. На ней было платье реформы — без корсета, струящееся по телу, как жидкое серебро. — Капитолина, душа моя, вы сегодня подозрительно меланхоличны, — раздался тягучий, певучий голос. Феликс сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу. На нем был расшитый шёлковый халат, накинутый прямо на голое тело. В полумраке его лицо казалось фарфоровой маской: огромные глаза, капризно изогнутые губы и та самая неуловимая андрогинность, которая заставляла Линетт забывать, как дышать. — Не смей называть меня этим именем, Феликс! — она картинно надула губы, хотя в глазах плясали смешинки. — Я Линетт. Только Линетт. Воздушная Линетт. А то «Капитолина» звучит так, будто я должна идти доить коров в имении. Феликс тихо рассмеялся, и этот звук был похож на звон хрустальных подвесок на люстре. — Для меня вы всегда будете Капитолиной, — он поднялся, и полы халата разошлись, на мгновение явив Линетт его узкие бёдра и невероятно гладкую, почти светящуюся кожу. Он подошел к небольшому столику, где на серебряном подносе лежали тёмные, почти чёрные плитки шоколада, посыпанные крупными кристаллами соли и алыми искрами сушëного чили. — Я привёз это из Парижа, — Феликс взял кусочек длинными, холëными пальцами. — Кондитер клялся, что это пробуждает в крови огонь, способный испепелить целую династию. Ацтекское зелье. Попробуем? Он опустился на край её кушетки. Линетт замерла. Она знала этот его взгляд — торжествующий, дразнящий. Феликс не просто угощал её; он приглашал её в очередную игру, где правила устанавливал он. Он поднëс шоколад к её губам. Линетт осторожно откусила краешек. Сначала язык обожгла горечь какао, затем взорвалась солёная искра, и наконец, горло обдал сухой, колючий жар перца. Кровь действительно хлынула к щекам, а сердце забилось быстрее. — Ну как? — прошептал Феликс, не убирая руку. Линетт, чувствуя, как внутри разливается странное, щекочущее тепло, перехватила его запястье. Её пальцы коснулись нежной кожи на его руке. — Остро... — выдохнула она, слизывая крошку шоколада с его большого пальца. — Но мне мало одного шоколада, Феликс. Ты ведь знаешь, что меня по-настоящему заводит. Феликс медленно улыбнулся. Он сбросил халат с плеч, оставаясь по пояс обнажённым. В свете свечей его тело было совершенным изъяном: тонкие ключицы, девичья плавность талии и едва заметная, но такая притягательная смесь мужского и женского начал. Он не стеснялся своей особенности — он выставлял её как драгоценность, доступную лишь избранным. — Смотрите, Капитолина, — он взял её руку и положил себе на живот, ведя пальцы Линетт ниже, к той самой тайне, которой он так гордился. — Видите, как это на вас действует? Вы дрожите. Этот шоколад? Или всё-таки я? Шоколад с чили довершил свое дело: губы Линетт горели, а кровь пульсировала в висках напряжëнным пряным ритмом. Она смотрела на Феликса, и в полумраке гостиной он казался существом из иного мира — ожившим мифом об Андрогине, совершенным в своей двойственности. Синдром, который врачи описывали тяжёлыми латинскими терминами, для неё был высшей формой изящества. — Капитолина, вы смотрите на меня так, будто хотите препарировать, — прошептал Феликс. Его голос сорвался на манерную, певучую ноту. Он откинулся на подушки, бесстыдно разводя колени и позволяя шёлку халата окончательно соскользнуть на ковёр. Линетт не ответила. Она потянулась к туалетному столику, где среди хрустальных флаконов стоял один особенный — с тягучим золотистым маслом дамасской розы. Она знала, что его кожа, такая гладкая и прохладная, требует особого отношения. Природа наделила Феликса женской узостью, но лишила его влаги, словно намекая, что этот цветок расцветает только в опытных руках. Она согрела масло в ладонях. Запах розы, густой и дурманящий, смешался с острым ароматом шоколада. — Позволь мне, Феликс... — выдохнула она, опускаясь между его бедер. Линетт медленно нанесла масло, любуясь тем, как блестит его нежная кожа. Её пальцы коснулись клитора — крошечного, напряжённого узла его удовольствия. Феликс вздрогнул, его спина выгнулась дугой, являя взору безупречную линию фарфоровой шеи. Линетт склонилась ниже. Она обожала это — чувствовать его ни с чем не сравнимый вкус, дразнить его языком, доводя до исступления. Феликс не приглушал стонов; напротив, он упивался ими. Его звуки — высокие, почти девические, перемежающиеся капризными выдохами, — заполняли комнату, отражаясь от лепнины потолка. Когда Линетт, предварительно обильно смазав пальцы маслом, медленно ввела первый в его невероятную, тугую узость, Феликс протяжно выдохнул. Его пальцы впились в плечи Линетт до следов на бледной коже. Она задвигала рукой внутри него ритмично и плавно, чувствуя, как его тело содрогается от каждого толчка. Феликс был воплощением пассивной власти: он позволял ей делать с собой всё, но при этом каждый его вздох диктовал ей темп. Его хрупкость была обманчива — в этой узости, в этих судорожных сокращениях мышц была скрыта такая сила страсти, которой позавидовал бы любой обычный мужчина. Линетт была заворожена. Каждый раз она открывала его заново: это сочетание мальчишеских узких бедер и такой откровенной, глубокой женственности внутри. Она чувствовала, как под воздействием «ацтекского зелья» её собственные чувства обострены до предела: запах масла казался слаще, а крики Феликса — музыкой, ради которой стоило сжечь все мосты. Линетт медленно ввела второй палец, и Феликс вскрикнул — тонко, на высокой, почти девической ноте, которая больно и сладко резанула по нервам. Его узкие бёдра судорожно качнулись навстречу её руке, и он замер, выгнувшись дугой. В этом движении было столько бесстыдной грации, что Линетт на мгновение затаила дыхание. Она чувствовала пальцами, как его податливое, горячее нутро сжимается вокруг неё, пульсируя в ритме его зашкаливающего пульса. — Линетт... — выдохнул он, и это имя, произнесённое артистичным, надрывным шёпотом, прозвучало как молитва. — Ещё. Не смей... Не смей останавливаться! Она ускорила темп, двигаясь внутри него плавно и глубоко. Губами она снова накрыла его клитор, ритмично и нежно потирая кончиком языка набухший узелок плоти. Феликс окончательно потерял связь с реальностью. Масло розы, разогретое теплом их тел, пахло так дурманяще, что казалось — стены гостиной растворяются, оставляя их двоих в позолоченном мареве. Его фарфоровая кожа покрылась мелкой испариной, а на щеках проступил нездоровый, лихорадочный румянец. Феликс запрокинул голову, выставляя напоказ свою беззащитную шею, и его стоны становились всё громче, всё откровеннее. Он не пытался скрыть своего наслаждения — он наслаждался, красуясь им, как редким бриллиантом. Шоколад ещë продолжал эфемерно жечь губы, и смешиваясь с головокружительно сладким вкусом Феликса, отдавался в теле электрическим разрядом. Кульминация накрыла его внезапно и сокрушительно. Феликс резко выпрямился, его пальцы с силой впились в плечи Линетт, наверняка оставив синяки, но ей было всё равно, пока она любовалась, скосив взгляд, на его искажëнное негой лицо. Тонкое тело натянулось как струна, готовая вот-вот лопнуть. — Ах-х... — сорвалось с его губ долгим-долгим, надломленным возгласом. Он кончал долго, всем своим хрупким существом, содрогаясь в мощных, тягучих спазмах. Линетт чувствовала, как его внутренние мышцы судорожно обхватывают её пальцы, и ей хотелось выжать из него всё до последней капли влаги. В этот момент в Феликсе не осталось ничего от надменного аристократа или циничного актёра, только оголëнная, дрожащая чувственность — сплав мужской страсти и женской истомы. Когда последняя волна удовольствия отхлынула, он обмяк на подушках, тяжело и влажно дыша. Его глаза были полуприкрыты, затуманенные негой, а на губах блуждала слабая, торжествующая улыбка. Линетт прижалась к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце под тонкой кожей. На еë губах ещë ощущался привкус шоколада и перца — горький, острый, и привкус Феликса — бесконечно прекрасный, сладковатый, как эта минута их абсолютной порочной честности. Империя агонизировала, пока об этом не зная.