Рваные раны

Александр Христофорович цепями системы скован был от макушки до пят, и потому брат неизменно звал его на великосветские ужины: говорил, что людей таких надо держать близко и парадоксально — держаться от них подальше. Называл его пренебрежительно чекистом. Всё не мог их братии простить смерть отца, от которой грязным и затхлым конторским душком тянуло за километр: то ли не спасли, то ли подставили. Ника не вдавался. Был уверен, что на хороших людей ФСБ не объявляла охоту. Брат каждый раз надеялся, что Александр Христофорович откажется, но тот соглашался — и приходил всегда с огромным букетом для маменьки, и целовал галантно её сухую, чуть дряблую руку. Ника же пришёл к нему без всего, как есть — напросился воровато. И кофе затребовал. Александр рассказывал истории о своих путешествиях, а ещё — о работе, полушепотом, для одного лишь Ники. Как самую большую тайну. И тот слушал, пропадая в рассказах о бесконечных просторах России. Слушал и влюблялся беззаветно. Думал, надеялся: с возрастом пройдёт, но судьба к нему жестока. Не прошло. Оно укоренилось и осело на дне сердца маленьким пригревшимся комком чего-то пугливого и мягкого. Может, потому и напросился. Дождь тарабанил по металлическому откосу, а у Ники руки горько пахли металлом — чувство юмора у Саши немного странное, и ему на совершеннолетие он подарил маленький кулон в виде игрушечной лошадки и абонемент в тир. Стрелять Нике нравилось, братья научили, но Саша об этом не знал — прислонялся к спине крепким телом, задавая стойку, хватал за руки. Ругал — в шутку. Под челюстью целовал — в награду за специально смазанные косые попадания и всё пугал, что если держать неправильно — суставы выбьет, и боль будет жуткая, и гладил тут же выступающие косточки. И по дороге к себе растирал Нике запястья. Ника заприметил висевший на спинке резного кресла китель: тёплого серого цвета, невзрачный, почему-то парадным названный. А на деле — совсем невыразительный. Ни лоска, ни торжественности, лишь звёзды золотые на погонах поблёскивали мутно, да шитьё вместе с ними. С Никиных плеч китель то и дело норовил свалиться: тяжёлый, узкий в плечах и совсем не по росту — короткий, сшитый для своего чрезвычайно важного владельца на заказ. Но Сашу в форме Ника никогда не видел. У чекистов её носить не принято — не по статусу, не к лицу, и ореол загадочности рассыпался. — Метишь в генералы? Ника обернулся резко, и китель наконец упал на пол измятым пятном. Саша ничего не сказал — махнул рукой, улыбнулся и чашки на стеклянный кофейный столик поставил. Подойдя ближе. — Не пугайся. Тебе идёт. Саша всё-всё заметил. Конечно же заметил — иначе не награждал бы поцелуями в тире и сейчас — не поцеловал бы: неторопливо, мокро, без границ и робости, пока не надоест. Не станет достаточно. А Ника хотел бы испугаться — но жался к нему близко и не думал прекращать. Ждал потому что долго. — Кофе стынет. — Не хочу кофе — хочу тебя. Саша кивнул, ничего не сказав — вместо слов поцеловал ещё, точно примеряясь, и поставил на проигрыватель любимых Наутилусов — немного громко, немного в пустую, а Ника снова самому себе пообещал разобраться в их дискографии. Пообещал — а потом Саша взял за руку и утащил в спальню как паук — в логово, спрятал от хмурого мира за плотными шторами. Ника чувствовал себя совсем беззащитным — но не жертвой, поэтому не закрывался, раздевался сам и расстёгивал медленно чужую рубашку, боясь оторвать маленькие перламутровые пуговички. Надеялся почему-то, что у Саши шрамов не будет, но на груди под сердцем рваный след от пулевого. Гладкий на ощупь, немного ершистый. На плечах и красивых предплечьях длинные, изящные и аккуратные — от холодного оружия, а на шее, сбоку, завораживающий, страшный — хорошим ножом оставлен. Ника тронул его пересохшим губами и с неразумным облегчением почувствовал пульс. И в груди — тоже. — Не нравится? — Нет. Нравится. Очень — не ожидал просто. Не вязалось пулевое с генеральским кабинетным лоском, что в народе называли статью — и много с чем ещё не вязалось. Саша был горячим. Подтолкнул, на расправленную постель уложил — в ворох разномастных пушистых подушек — и навис сверху. Нике не тревожно: в кармане джинс смазка и презервативы, он готовился — знал, что оказался бы в итоге здесь, надеялся на это. Не напрасно. Ника хотел сделать хоть что-то, но забылся, отвлёкся на влажные пальцы сзади и поцелуи в шею — немного колючие, тоже влажные. Саша прикусывал, лизал, втягивал кожу до боли — Ника знал, что от ласки этой расцветали тут же бордово-малиновые синячки, которые от маменьки придётся прятать. От этого даже слаще. — Я могу? — Да. Саша толкнулся — осторожно и плавно. Не останавливался, но и не торопился — смотрел на него, улыбался и двигался. Ровно столько, сколько Нике нужно было, чтобы потеряться бесследно в ощущении сильных, давящих на бёдра рук, а вместе с ним — полной, всепоглощающей защищённости. Будто во вселенной людей не осталось. Один лишь Ника, принадлежавший сейчас Саше, да толчки пульсирующие — распирающие, томные. И чувства все скопились в этой навязчивой горячей пульсации — хорошо от неё, от мысли о чужой запредельной близости — внутри, до карикатурного и греховного единения тел. В такт движениям. Равномерным, но всё глубже, жёстче — Ника обмяк совсем, выгнулся на постели навстречу, потому что Саша тянул к себе, целовал ключицы и плечи, кусал — в изгибе шеи, где прежде зацеловывал. — Ещё чуть-чуть, мой хороший, чуть-чуть. Хотелось просить — во рту сухо, воздух густой и жаркий душил, в лёгкие оседал словно комьями. Ника схватился за Сашу, желая получить может быть больше, может быть ближе, но почувствовал вместо этого, как собственное тело дрожит непослушно. Саша обнимал его тесно-тесно и что-то шептал, а Ника знал — у него уж права на надежду точно нет, пускай и потолок в спальне белый.