Крик

Вечер пятницы выдался тихим. Дождь, который моросил весь день, наконец прекратился, оставив после себя сырой воздух и блестящие лужи на дорожках. Уилл стоял у окна своей комнаты, глядя, как последние лучи солнца тонут за горизонтом, и чувствовал, как внутри нарастает странное, тянущее беспокойство. Разговор с Дастином не шел из головы. Прошло уже два дня с того утра, когда друг ворвался в дом с обвинениями, а потом... потом Дастин пропал. Миссис Хендерсон обзвонила всех, Хоппер подключил поиски, но Дастина не было ни в школе, ни в «Нетроне», ни у кого из знакомых. Он исчез, как сквозь землю провалился. Уилл боялся думать о том, что это значит. Слишком много людей исчезало в Хоукинсе за последние недели. Слишком много гробов, слишком много слез, слишком много тишины на том конце провода. Он не хотел оставаться один. Мама уехала к тете в соседний город — какая-то срочная проблема с документами, Джонатан поехал с ней, чтобы помочь. Дом опустел, стал чужим, холодным. Каждый скрип половиц, каждый шорох за окном заставлял сердце биться быстрее. Уилл взял телефон и набрал номер, который выучил наизусть за последние недели. — Ричи? — голос дрогнул, и Уилл ненавидел себя за это. — Ты можешь прийти? Я один. И мне... мне страшно. — Конечно, горшочек, — голос Ричи был мягким, теплым, как одеяло в холодную ночь. — Я буду через двадцать минут. Жди. Ричи пришел через пятнадцать. С рюкзаком за плечами, с пакетом чипсов и колой в руках, с этой своей открытой улыбкой, которая всегда заставляла Уилла забывать о тревогах. — Привет, — сказал он, переступая порог. — Я принес провизию и ужастики. Говорят, страшные фильмы лучше смотреть в компании. Уилл слабо улыбнулся. — Я не уверен, что хочу ужастики. Моя жизнь последнее время — сплошной кошмар. — Тогда будем смотреть комедии, — легко согласился Ричи, скидывая куртку на вешалку. — Или просто сидеть и разговаривать. Как хочешь. Они поднялись наверх, в комнату Уилла. Ричи развалился на кровати, вытянув ноги, Уилл сел рядом, поджав колени к груди. За окном темнело, в комнате горела только настольная лампа, отбрасывая мягкий желтый свет на стены, увешанные рисунками. — Рассказывай, — сказал Ричи, беря его за руку. — Что тебя гложет? Уилл помолчал, подбирая слова. — Дастин приходил, — сказал он наконец. — Несколько дней назад. Говорил про тебя. Спрашивал, откуда ты взялся, почему про тебя ничего не найти. Обвинял... — В чем? — Ричи поднял бровь. — В том, что ты... — Уилл запнулся. — Что ты можешь быть тем самым. Убийцей. Ричи молчал. Смотрел на него темными глазами за квадратными очками, и на лице его не дрогнул ни один мускул. — И что ты ответил? — спросил он тихо. — Что он не прав, — выдохнул Уилл. — Что ты не такой. Что ты единственный, кто меня понимает. Кто не боится меня. Кому не все равно. — Ты правильно ответил, — Ричи поднес его руку к губам и поцеловал костяшки пальцев, один за другим. — Я не такой. Я никогда не причиню тебе вреда. — Я знаю, — Уилл выдохнул с облегчением, будто с плеч упал тяжелый груз. — Я знаю, Ричи. Просто... после всего, что случилось с Лукасом, Макс, Майком... а теперь Дастин пропал... я боюсь. За всех боюсь. За тебя боюсь. — За меня не надо, — Ричи усмехнулся. — Я умею за себя постоять. Они замолчали. Где-то внизу скрипнула половица — дом оседал, или ветер играл со старыми досками. Уилл положил голову на плечо Ричи, чувствуя его тепло, его запах — мятная жвачка, дешевый шампунь, что-то еще, неуловимо родное. — Останься на ночь, — попросил он. — Пожалуйста. Я не хочу быть один. — Конечно, — Ричи обнял его за плечи, притянул ближе. — Я никуда не уйду. Они лежали так долго. Разговаривали о всякой ерунде — о комиксах, о фильмах, о том, каким Уилл был в детстве, о том, как Ричи впервые понял, что ему нравятся парни. Уилл слушал, иногда смеялся, иногда просто молчал, наслаждаясь теплом чужого тела рядом. — Знаешь, — сказал Ричи, когда стрелки часов перевалили за полночь. — Я никогда ни к кому не привязывался. Никогда. Я всегда был один. Путешествовал, менял города, людей. Никто не был важен. А ты... Он замолчал. Уилл поднял голову и посмотрел на него. В темных глазах Ричи отражался свет лампы, и в них было что-то, чего Уилл никогда раньше не видел. Уязвимость? Нежность? Или что-то другое, чего он не мог понять? — А я? — переспросил Уилл. — А ты стал важным, — тихо сказал Ричи. — Очень. Слишком. Я не планировал... этого. Не планировал, что будет так. — Так — это как? — Уилл чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Как будто я нашел что-то, что искал всю жизнь, — Ричи провел пальцами по его щеке, очертил линию скулы, подбородок. — Как будто ты — единственный, кто видит меня настоящего. Кому я не должен притворяться. — Ты и не притворяешься, — прошептал Уилл. — Ты просто... ты просто есть. И этого достаточно. Ричи смотрел на него долгим взглядом. Потом наклонился и поцеловал — мягко, нежно, почти по-детски. Уилл ответил, прижимаясь ближе, чувствуя, как по телу разливается тепло. — Останься, — повторил он, когда они отстранились. — Пожалуйста. — Останусь, — кивнул Ричи. — Ложись спать. Я буду рядом. Уилл послушно лег, свернувшись калачиком, положил голову на грудь Ричи. Дыхание его стало ровным, глаза закрылись. Ричи гладил его по волосам, слушая, как бьется сердце — спокойное, ровное, живое. Он лежал неподвижно долго. Час. Два. Пока дыхание Уилла не стало глубоким, сонным. Пока не понял — тот спит. По-настоящему. Без снов, без кошмаров. Просто спит, доверяя ему, как никому другому. Ричи осторожно высвободился из объятий, сел на кровати. Смотрел на Уилла — на его расслабленное лицо, на темные ресницы, на приоткрытые губы. Красивый. Такой красивый. И такой доверчивый. Он достал из рюкзака нож. Тот самый. Охотничий, с широким лезвием и кровостоком, который он берег для финала. Покрутил в руках, любуясь игрой света на металле. — Уилл, — позвал он тихо. — Проснись. Уилл не шевельнулся. Ричи потряс его за плечо. — Уилл. Проснись. Я хочу, чтобы ты смотрел. Уилл открыл глаза. Сонные, мутные, еще не понимающие. Потом увидел нож. Увидел лицо Ричи — не доброе, не открытое, а какое-то чужое, холодное. И замер. — Ричи? — голос его сорвался на шепот. — Что ты делаешь? — То, что должен был сделать с самого начала, — Ричи улыбнулся. Но улыбка была не той, открытой, веснушчатой. Другой. Пустой. — Прости, художник. Это не личное. Просто искусство требует жертв. — Не надо, — Уилл попытался отползти, но уперся спиной в стену. — Пожалуйста. Ричи, прошу... — Тш-ш-ш, — Ричи прижал палец к его губам. — Не проси. Это бесполезно. Он навис над Уиллом, занеся нож. Лезвие блеснуло в свете лампы, отражая искаженное лицо Уилла — испуганное, мокрое от слез. — Знаешь, — сказал Ричи, и голос его дрогнул. Впервые за все время. — Я ведь правда тебя полюбил. Не врал. Ни разу. Ты стал для меня... чем-то, чего я не планировал. Чем-то настоящим. — Тогда не делай этого, — прошептал Уилл. — Если правда любишь... — Именно поэтому и делаю, — перебил Ричи. — Потому что я не могу остановиться. Не могу быть другим. Я — это я. А ты... ты будешь моим шедевром. Самым красивым. Самым кровавым. Самым... Он замолчал. Рука с ножом замерла в воздухе. Глаза его, темные, глубокие, смотрели на Уилла, и в них плескалось что-то — боль, отчаяние, любовь? Уилл не мог разобрать. — Я тебя очень любил, — прошептал Ричи. — Правда, искренне. Как никого и никогда. И поэтому... поэтому ты должен быть моим. Навсегда. Рука Ричи с ножом замерла в воздухе. Лезвие блестело в тусклом свете настольной лампы, отбрасывая длинную тень на стену, на рисунки Уилла, на их переплетенные судьбы, которые сейчас должны были оборваться. Уилл смотрел в темные глаза напротив. В них не было ненависти. Не было злобы. Только какая-то странная, почти болезненная нежность. И пустота. Огромная, бездонная пустота, которая засасывала, как трясина. — Прости, художник, — прошептал Ричи. — По-другому никак. Нож пошел вниз. Уилл не думал. Не планировал. Просто его рука, словно живущая своей собственной жизнью, скользнула к карману джинсов, которые он так и не снял перед сном. Туда, где лежал маленький перочинный ножик — тот самый, который он носил с собой последние дни. На всякий случай. Для защиты. От монстров или от людей.. Он сам не знал. Он не знал, зачем купил его в дешевой лавке на окраине. Просто в тот день, после разговора с Дастином, что-то щелкнуло в голове. Что-то, что заставило его поверить не сердцем, а разумом. Он выхватил нож раньше, чем лезвие Ричи коснулось его горла. Удар был коротким, резким, отчаянным — как крик, как последний вздох, как молитва. Лезвие вошло в живот Ричи чуть ниже ребер. Там, где кожа мягче, где нет мышц, где можно задеть что-то важное. Очень важное. — А-а-а... — выдохнул Ричи. Не закричал. Просто выдохнул, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Нож выпал из его руки, глухо стукнувшись о пол. Он схватился за живот, за хлынувшую кровь, и повалился на бок, на кровать. Попытался встать — но не смог. Ноги не слушались, тело стало тяжелым, чужим. — Ты... — прошептал он, глядя на Уилла расширенными глазами. — Ты... — Я, — Уилл сидел на кровати, сжимая в руке маленький ножик, покрытый красным. Руки его тряслись, но голос был ровным. Слишком ровным для человека, который только что ударил другого ножом. — Ты думал, я не смогу? Думал, я слабый? Беззащитный? Ричи смотрел на него, и в темных глазах плескалось удивление. Первый раз за все время. Первый раз, когда он не контролировал ситуацию. Первый раз, когда он ошибся. — Дастин, — сказал Уилл. — Это он. Он пришел ко мне. Рассказал про тебя. Про то, что ты убийца. Про то, что ты, наверное, и его убьешь, и меня. Я не хотел верить. Я правда не хотел, Ричи. Я так хотел, чтобы ты был хорошим. Чтобы ты был тем, за кого себя выдавал. — Я был... — прохрипел Ричи, сжимая рану. Кровь сочилась сквозь пальцы, пропитывая постель. — Я не притворялся. С тобой... я был настоящим. — Настоящим убийцей? — Уилл усмехнулся, но в глазах его стояли слезы. — Ты убил моих друзей, Ричи. Лукаса, Макс, Майка. Наверное, и Дастина уже. Всех, кого я любил. Всех, кто был мне дорог. — Я не хотел, чтобы ты страдал, — прошептал Ричи. — Я хотел, чтобы ты был моим. Только моим. — И ты решил, что лучший способ сделать меня своим — это убить всех остальных? — Уилл покачал головой. — Ты больной, Ричи. Ты правда больной. А я... я был слепым. Я не видел, что у тебя за маской. Я верил в твою улыбку, в твои веснушки, в твои глупые шутки. Я думал, ты — мое спасение. А ты оказался моим проклятием. Ричи хотел ответить, но из горла вырвался только хрип. Кровь заливала кровать, пахло железом и смертью. — Знаешь, что самое смешное? — Уилл посмотрел на него. Глаза его были сухими, но в них горел огонь. — Я тебя все равно люблю. Даже сейчас. Даже после всего. Я не могу это контролировать. Не могу остановить. Он поднял нож — свой маленький перочинный ножик, который только что воткнул в живот человека, которого любил. — Но я не могу и позволить тебе убить меня. Не могу позволить тебе сделать из меня свой шедевр. Потому что я — не твое искусство. Я — человек. Он перевел взгляд на нож Ричи, валявшийся на полу. Блестящий, длинный, смертоносный. Поднял его. Встал с кровати. — Что ты делаешь? — прошептал Ричи. В голосе его впервые прозвучал страх. Не за себя. За него. Уилл не ответил. Он сел рядом с Ричи, на кровати, в лужу крови. Придвинулся ближе. Положил голову ему на плечо — туда, где лежал всегда в их лучшие моменты. — Ты говорил, что я — твой, — сказал он тихо. — Что я должен быть твоим. Что ты хочешь, чтобы мы были вместе. — Да, — выдохнул Ричи. — Я хочу. Я всегда хотел. — Тогда будем, — Уилл взял руку Ричи, сжатую на ране. Кровь лилась, пальцы скользили. Он разжал их, вложил в ладонь нож — тот самый охотничий нож, который Ричи принес, чтобы убить его. — Будем вместе. Навсегда. — Нет, — прошептал Ричи, пытаясь отдернуть руку, но сил не было. Кровопотеря делала свое дело, тело становилось ватным, чужим. — Нет, Уилл, не надо... — Ты убил всех, кого я любил, — Уилл смотрел на него, и слезы наконец потекли по щекам. — Ты оставил меня одного. А без них... без тебя... мне не для чего жить. — Я люблю тебя, — сказал Ричи, и в голосе его не было лжи. Только правда. Жестокая, больная, но правда. — Я правда люблю тебя, Уилл. Не делай этого. — И я тебя люблю, — Уилл поцеловал его в губы. В последний раз. Мягко, нежно, как тогда в баре. — Прости меня. Я не могу по-другому. Он взял руку Ричи с зажатым в ней ножом. Направил лезвие себе в грудь. Туда, где билось сердце. — Уилл, — прохрипел Ричи, пытаясь вырваться, но мышцы не слушались, пальцы не разжимались. — Уилл, прошу... — Тш-ш-ш, — Уилл прижал палец к его губам — как Ричи делал с ним минуту назад. — Не проси. Это бесполезно. Он нажал. Лезвие вошло в грудь легко, почти без сопротивления. Уилл вздохнул — удивленно, будто не ожидал, что это так просто. Боль пришла не сразу. Сначала тепло, разливающееся по телу. Потом — тяжесть, сонливость, желание закрыть глаза. — Прости, — прошептал он, падая на грудь Ричи. — Я тебя очень люблю. Очень. — Нет-нет-нет, — Ричи обнял его свободной рукой, прижал к себе, чувствуя, как кровь заливает их обоих, смешиваясь, становясь единой. — Уилл, нет, ты не должен был... я не хотел... я хотел, чтобы ты жил... — Без тебя не хочу, — выдохнул Уилл, закрывая глаза. Голос его становился тише, слабее. — Ты сказал... что я твой. Вот я и твой. Навсегда. Ричи смотрел на него, на его бледное лицо, на сомкнутые ресницы, на кровь, растекающуюся по футболке. И плакал. Впервые в жизни. Слезы текли по веснушчатым щекам, смешиваясь с кровью, падая на волосы Уилла. — Я не хотел, — шептал он, качая его, как ребенка. — Я не хотел, чтобы так. Ты должен был быть красивым. Ты должен был быть моим шедевром. А ты... Он прижал Уилла крепче, чувствуя, как сердце того бьется все реже, все тише. Как собственное сердце замедляется, уступая место темноте. — Я люблю тебя, — прошептал Ричи в последний раз. — Правда. Искренне. Как никого и никогда. Уилл не ответил. Он уже не мог. Ричи закрыл глаза. В комнате было тихо. Только капли крови падали на пол, отсчитывая последние секунды. Они лежали в обнимку на кровати, залитой кровью, — убийца и его жертва, художник и его картина, два человека, которые любили друг друга неправильно, больно, смертельно. На стене, над кроватью, висел рисунок Уилла. На нем были изображены двое — парень с веснушками и квадратными очками и парень с грустными глазами. Они держались за руки и улыбались. Под рисунком было написано: «Лучшие моменты». Рядом с рисунком, на обоях, чья-то рука вывела кровью последнюю надпись: «Финал. Они жили долго и счастливо. Вместе». За окном вставало солнце. Хоукинс просыпался, не зная, что сегодня — последний день старой истории. Но истории имеют свойство заканчиваться. Даже самые страшные. Даже самые красивые.