Личное пространство.

      Бакуго ходит из стороны в сторону по чужой-своей комнате, нервно измеряя помещение босыми ногами с характерными ударами ступни о такой хрупкий - о боже, он его сейчас проломит - пол. – Это не имеет никакого смысла.       Тодороки тяжело вздыхает, сидя в позе лотоса у своего низкого столика. Руки, верёвками по швам пущенные, по коленям растекаются. А между прочим, по ним намеревался растечься кое-кто другой. – Кацуки, мы это уже обсуждали. – Да, обсуждали, – блондин на месте тормозит резко, что весь состав бы за ним в аварию попал. – Но мне не нравится, как мы это обсудили. Я хочу спать с тобой.       У Тодороки уже глаз дёргается мыслей, но он лишь моляще складывает руки и утыкается пальцами в межбровную морщинку, которая успела образоваться от хождения его парня то в одну, то в другую сторону. И вообще за время их отношений стала новой отметиной в лице, помимо шрама. – Кацуки, мы уже пытались, – старательно спокойно изрекает половинка кацукиной души, – Нам обоим неудобно спать с кем-то ещё, ты же знаешь.. Нам с тобой жарко или холодно, тесно, мы оба просыпаемся от любых шорохов и прикосновений. Ты просыпаешься даже от шороха ресниц. – и информацию разжёвывает для тупых, в лицо швыряет небрежно, но с чувством. – А ты воруешь одеяло, ну и что? – Кацуки на это руками агрессивно всплёскивает, странно, что не взлетел от такого. – Я всё равно хочу спать с тобой.       Бакуго наконец останавливается и испытующе смотрит на парня. Анализирует.       Не анализируется. Паззл бракованный какой-то попался. С выцветсшим пятном на половину картинки.       Он, к слову, своего – очень важно – парня хорошо знает: даже до их обречённого, совместного существования вдоль и поперёк изучил. Все оттенки серого на холсте бесстрастия вызубрил и зубы эти не сломал – наточил. Поэтому и раскусывает этот орешек за одно клацанье челюсти.       Знает, что мнимое спокойствие напротив – не больше, чем попытка сдержаться. У Тодороки сегодня день тяжёлый был: патруль, родители. А Бакуго ему спать не даёт. Именно, что не даёт, ведь одеяло в другой конец комнаты запульнул – ну не сжёг, чем не успех. Как там говорится: маленькие победы жизни. – Кацу- – Ты не хочешь со мной спать?       Это звучит почти грустно. Почти, так как больше обвиняюще.       Тодороки успел запомнить, насколько быстро работает мозг его молодого человека, анализируя и сопостовляя все факты "до" и в настоящее время. Однако, выводы он иногда делает совершенно не те и успевает в этом ещё и убедиться, если не поторопиться и оставить этот мозговой штурм без присмотра. – Нет! Конечно, нет. Не в этом дело... Просто мы оба тогда не выспались от слова "совсем".       И губы виновато мнёт, и сам мнётся весь. Горбится, кулаки на коленях сжимает, потому что понимает – разница какая? Ну хочется его бестии блондинистой под боком спать, чего мешать-то? Такая маленькая цена за душевный покой человека, который ему эту душу и подарил. Не выспится всего день – не конец же света.       Ну вообще-то, конец. Для Тодороки прямо вселенная рухнет, если он не доспит своё законное – он поспать слишком любит. И тут встаёт вопрос: а кого он любит больше? На одной чаше весов – Кацуки; на другой – здоровый и крепкий сон. Казалось бы, выбор очевиден, но и попытки прекращать нельзя. Бакуго же тоже после выжатый, как лимон, просыпается. Точнее, воскресает.       Один раз все застали их подъём в выходной, зная кто и где из них ночевал. Каминари потом три дня с шишкой ходил, ведь умудрился про бурную ночку похихикать.       Дохихикался. Кружкой из-под кофе ему хихикалку и пригрели. Криков было, словно убили его, но Тодороки до сих пор ходит на свидания не в тюрьму, а в спортзал.       Да, спортзал. Да, верх романтики, и что? Им делать нечего, как по кафе скитаться? Лучше уж удары отработать, а потом пару часов целоваться, как в последний раз. Они так-то герои, поэтому всегда может быть последним. – Я прекрасно помню, чем всё кончилось, – фыркает душегуб проклятый и голову сконфуженно отворачивает к ширмам этим японским. Тупая часть интерьера, не нравится ему. – Но это был всего лишь третий раз. – Бог любит троицу. – Тебя Бог не любит, раз у тебя парень я, – противореча своим словам Кацуки гордо на себя всего указывает. – Вот и страдай до конца жизни.       Тодороки обречённо выдыхает и прячется за руками. Давит лицо так, что глаза свои разные хочет достать – местами ради веселья поменять. Может тогда блондин отвяжется с провальным планом?       Нет, парень у него – многим на зависть. Бакуго чертовски умный, сильный, красивый до дрожи в коленях, а ещё тактильный – хочется привязать его к кровати в комнате иногда, чтобы руки при себе держал.       Стратегии выдумывает беспроигрышные, но в романтике, в делах сердечных – на кривой, слепой кобыле с астмой вертится. Ради справедливости, Шото тоже не гейзер из блёсток единорога – он вот один раз обиделся и патрулировал в другой части города, звонки сбрасывая. Оказалось, что в какой-то части Мусутафу теракт был – Кацуки чуть с ума не сошёл, не зная где обиженка эта. Больше Тодороки его звонки не игнорировал, даже если злился. – Какой список требований? – серьёзно оглашает блондин и падает у стола коротколапого, чтобы напротив. – Список требований? – также серьёзно переспрашивает в тупую гетерохром, глаза эти наконец показывая. Но в зрачках остроумием и не отсвечивает даже. – Половинка, не тупи. Какие требования для вступления в членство сонного паралича в одной почевальне?       Господь, дай сил на Бакуго Кацуки. А Господь открещивается, потому что ничто над бешеным не властно. Только Тодороки волен как-то ситуацию менять, просто сам ещё не в курсе. – Мы пробовали. – на своём стоит. В своём личном пространстве так вообще сидит. – Недостаточно, значит, пробовали. – а Кацуки в своём пространстве сидит. И ему это ох, как не нравится.       Первый шок у одноклассников прошёл, когда они случайно пронюхали, что эти двое сошлись: о минусах иметь невидимую одноклассницу. Вторая волна их утопила, когда они перестали скрываться, а именно Кацуки. Никто не знал, никто не ждал, но Бакуго нетерпеливо тактильный. Хоть он не позволяет себе ничего такого на стажировке, в городе, на серьёзных мероприятиях и во время учебного процесса, но.. Но! В стенах общежития ничего его уже не смущает.       Нет, он не лобзается на публике, не пристаёт и не висит у Тодороки на ноге – слава Богу! – но не понять, кто тут чей просто невозможно. Блондин то ногу закинет, то руку, то голову на плечо чужое. Когда в хорошем настроении, может, мимо пройдя, в губы поцеловать – если не даёшься, то подбородок ведёт с силой и всё равно целует. Если вообще в чудесном настроении, то лицо всё за раз обцеловывает; а уж настроение наоборот, так он к спине широкой прижимается и своё в шею утыкает, чтобы не трогали. Киришима как-то раз Шото, как антистресс для друга, пихнул, а это же сработало!       И Тодороки это нравится в блондине – он весь ему нравится. Правда приятно внимание от него, хоть он сам сдержанней себя ведёт; да ему и контактов этих меньше надо – он слишком привык без всего этого обходиться. Настолько, что при первом поцелуе к стене противоположной на льде прокатился. Бакуго тогда не показал, но по бровям надломленным за медленным морганием видно было – расстроился. Поэтому инициатором второго поцелуя – спустя недели две – стал уже Шото, ведь сил на потухшего парня не хватало. – Шото, я всё знаю, я не тупой, – с силой выдыхает блондин, руки под грудью нервно заламывая. – Но давай серьёзно. Мы не то, чтобы рядом постоянно, а большинство времени мы там, где я не могу ни обнять тебя, ни поцеловать, ни руки под брюки пустить. – Не говори так. – прохрипел Тодороки и вызвал этим у собеседника довольное хмыканье. Засмущался, но без красноты на и без того цветной моське. – Но это правда. Мне критически мало тебя в пространстве. У меня, как эти придурки говорят.. Тактильный голод. – Хочешь, я чаще буду тебя обнимать? – и глаза свои разные в мольбе поднимает. Красивые такие, необычные, те самые, в которые сам Бог Смертоносных Взрывов и влюбился до отключки половины мозга. – И это тоже! – глаза аж до черепной коробки закатываются.       Одному Богу известно, как тяжело было в начале отношений: нужно было всерьёз доказывать половинчатому, что Бакуго нравится, какой он, что он делает, каждое их прикосновение. Кацуки голос сорвал на первой их ссоре, чтобы вдолбить в разноцветную макушку, что им не обязательно заниматься только тем, чего блондин хочет. Однажды подрывник не выдержал и распечатал этому восьмому чуду света диссертацию на тему здоровых отношений – сам особо не разбирался, если честно, но во время подготовки прямо преисполнился. И какого было облегчение парня, когда Тодороки, прочитав это вслух, спросил только: то есть не обязательно за руку всё время ходить? Нет! Конечно, блять, нет! Попробуй постоянно руки-базуки его держать – тебя же подорвёт.       Обозначение границ тоже шло криво: Тодороки то терпел дискомфорт, а по его роже всегда ясно, если он чем-то недоволен – микромимику всю блондин ещё на первом году обучения выучил; то Кацуки несдержанно ругался. Да простят ему характер одноклассники, но если у его парня есть друзья – это не значит, что они и его друзья автоматически.       Но главной проблемой был сон. Бакуго, в отличие от неудачного результата воспитания, рос в любящей семье – наглухо отбитой, но любящей. Он с детства знал, что родители спят в одной постели, что это нормально, так и надо. Родители Тодороки же спали отдельно сначала на футонах, а потом и вовсе в разных концах города. Поэтому тяжело парня осуждать, ведь у него и примера-то адекватных взаимоотношений не наблюдалось. Наложить на это низкую потребность в физическом контакте и вот они здесь. – Шото, – и Шото весь напрягся от тона. Голос подростка стал тише, но требовательнее, переплетаясь с необъятной нежностью. Таким тоном Бакуго говорит, если наперекор темпераменту своему идёт, потому что с Тодороки иногда по-другому просто нельзя, – Мы каждый день рискуем жизнями, поэтому я не хочу случайно помереть, так ни разу и не проснувшись в объятиях своего, сука, человека, – каждое слово даётся тяжело и со скрипом. – Чёртов чуткий сон, ну и что? Ты же долго привыкал ко мне, а тут то же самое – дело привычки. Ну не получится выспаться ну раз, ну два, ну пусть хоть десять! Мы же на миссиях не сдаёмся, до конца, до победы идём, а тут, чем тебе не миссия?       Тодороки молчит в оцепенении и в глаза доверчивые, красные смотрит. Он так ценит терпеливость парня по отношению к нему, ценит ему несвойственную сдержанность. На удивление всех вокруг, Бакуго учился строить отношения, причём с человеком, который сам, как задание под звёздочкой. Не смотря на вспыльчивый характер Кацуки явно лучше маневрировал в социуме, поэтому поводья их отношений держал именно он – у Тодороки в этой езде опыта не хватало.       И как отказать в такой просьбе? Как можно отказать человеку, который ради него столько стараний прикладывает? Да и есть зерно правды в его речи: они же герои, как им – и сдаться в самом начале? – Хорошо, давай попробуем, – на выдохе кивает парень и видит, как глаза и без того яркие напротив ещё ярче блестят. Там в зрачках всё звёздное небо собирается, поэтому Кацуки ресницами его скрыть пытается. – Только не ворчи потом, что ты не выспался. – Раз согласился, то не ной, что весь в отметинах будешь. И хватит воровать одеяло, я серьёзно.       Кацуки поспешно одеяло подбирает с пола и им на футон тащит. Вообще-то, ему перспектива на матрасе по полу кататься не прельщает, но ему на уступки, вроде как, идут, а значит борзеть потом надо начать. Точно не сейчас.       Первая трудность возникает сразу: как так извернуться, чтобы было удобно и дышать не тяжело? Тодороки смирительно лежит и с прищуром следит, как блондин и так ляжет, и сяк ногу закинет – настоящий беспокойный кот. – Давай облегчу тебе задачу, ляг с правой стороны. – И чем мне легче от этого будет, придурок? – Ты очень горячий, а моя правая сторона будет это регулировать. – Шото безразлично плечами пожимает и руки держит на весу, чтобы его парень смог устроиться, как удобнее всего будет.       Бакуго бурчит что-то под нос, но футон обходит и справа от кондиционера живого устраивается. Ёрзает пару раз, голову на плечо крепкое закидывает, руки поверх закидывает, ноги переплетает и.. Неудобно! Плечо твёрдое, на руки-ноги давит, дышать так тяжело, да и морозно. – Дерьмо твой план. Лежи, сейчас я!       Окно подросток на проветривание ставит и к футону возвращается, тушу эту неподъёмную в бок бодая. – Будешь маленькой ложкой. – Я не посуда. – щурится ещё так оскорблённо. – Для тупых, это выражение такое. На бок перевернись, я сзади.       На изогнутую бровь Кацуки шипит, как бесы выходят. Потому что иронично всё это звучит, но они не бегут впереди поезда.       Тодороки послушно на бок ложится, хотя привык на спине спать, и чувствует, как Бакуго позади льнёт сразу, носом в шею зарываясь. Хватается практически отчаянно, потому что тактильный голод. Шото даже мерещится, что он скулит там. Настолько Бакуго хрупкое создание, оказывается, и в таких вещах простых нуждается.       Тишина в комнате странная, даже неловкая – каждый слышит в ней чужое моргание и дыхание сбитое. Вдыхать так тяжело, а выдыхать – ещё сложнее. Тело Тодороки напряжённое, недоверчиво одеревенелое, а блондин это чувствует и ничего лучше не находит, чем в загривок мягко поцеловать. Шото вздрагивает тут же, плечи подбирает к шее – щекотно же. – Расслабься ты, не буду я к тебе во сне приставать. – довольно тянет Кацуки и ещё раз губами по шее белой мажет.       Тодороки в ответ булькает что-то невнятно, но расслабляется – немного совсем.       Но выспаться им это не помогает. Даже наоборот.       Всю ночь Шото крутится, неосознанно из хвата выйти пытается, а Бакуго от этого всегда дёргается и спит прерывисто. В комнате душно кажется, ощущение зуда по всему телу колит. Мерзкое состояние и в ещё более отвратном они просыпаются. Кацуки до плечей крепких сполз и дышать нормально не мог, а Шото сны наяву видел, ведь со спины кого-то чувствовать слишком непривычно и тревожно. Голова болела у обоих, будто Каминари прав и ночка была бурная.       Ага. Бурлящая. Бурлящая негодованием.       Но Тодороки обещал ещё раз попытаться, поэтому на следующий день они ложатся раньше, чтобы недостатки количеством перекрыть. Спиной к спине – с малого начать решили. Только так спиной чувствовать кого-то ещё хуже, а блондин с ума сходит без возможности схватить то, за что боролся так. Ему тошно, волком сейчас завоет, поэтому пинается – это он пытается хотя бы ноги переплести так. Пяткой вперёд плохо выходит.       Чтож, Бакуго про отметины не врал – Шото весь в синяках по колено. – У вас всё хорошо, Тодороки? – обеспокоенно интересуется Мидория во время патруля, пока друг детства злодею плешь проедает диким ором. С цепи пёс сорвался, все по голове получают сегодня. – Ты о чём? – Тодороки в прострации, он голоса ни своего, ни Бакуго не слышит. Голова сейчас опухнет. – Ну, вы оба два дня.. Такие.. Такие.. Как сказать, даже не знаю. Сами не свои?.. Может, вы поссорились? – нервно подбирает слова Изуку, а половину бубнежа Шото сейчас не переваривает. Он половины вопроса не понял, поэтому в исступлении глядит и не видит. Он так плохо спал в последний раз в глубоком детстве, когда маму только отправили в лечебницу. – Тодороки? – Я не понимаю, о чём ты.       Мидория сокрушённо вздыхает и рукой отмазывается, потому что общаться с такой версией друга невозможно становится.       А эта версия продлевается, ведь обновления не поступает.       Этой ночью Бакуго готов побыть "маленькой ложкой" и доходчиво объясняет своему парню, что это вообще значит. Тодороки практически высыпается, но это скорее из-за усталости. Прижимать к себе узкую талию Кацуки оказывается очень приятно, как и рыться носом в непослушных волосах – это новый вид снятия стресса. Да и блондин не фыркает, ведь может хотя бы руки чужие обхватить, а об ощущении того, что он так чувствует себя центром Вселенной, он упорно молчит. Но можно ли иначе? Его со спины обнимает самый лучший парень на свете и дышит где-то над ухом, носом по шее ведёт; а Кацуки периодически в спине выгибается, голову откидывает и с хитрой ухмылкой в нос того целует – сдержаться не может, а эффект неожиданности на вес золота.       Эта поза им показалась приятной даже не из-за того, что они смогли поспать пару часов из всего времени. Потому что: – Кацуки, не ёрзай так, пожалуйста. – глухая мольба сдавленным шёпотом прямо у ушной раковины.       Молодец, двумордый. Теперь Кацуки – не Кацуки, а грёбанная юла. Во-первых, нечего указывать, а во-вторых, провоцировать хриплым голосом тем более.       На остатках сознания они выдумывают лечь лицом к лицу – фатальная ошибка, ведь Бакуго не может не смотреть на лицо парня, когда он так близко, а Тодороки взгляд на себе очень хорошо чувствует и уснуть не может. Так они пару часов, уже давно мёртвые без сна качественного, и пялятся друг на друга. – Ты очень красивый. – устало шепчет Шото и, в подушке один глаз пряча, улыбается слабо уголком губ. – Замолкни, а не то мы вообще не уснём, – фыркает блондин и хмуро глаза закрывает. Так-то, его смущают такие редкие комплименты. Особенно его смущает эта улыбка, которая реже слов приятных выходит. – Ты уже бредишь от недостатка сна, половинка. – Я честно говорю, – Тодороки сам лбом в лоб утыкается и кратко, невесомо века чужого губами мягкими касается. Чёрт такой, вот бы подушкой удушить. – Даже с мешками от бессонницы красивый.       Чтож, это положение они запомнят, Кацуки точно – так Шото становится ластящимся котёнком, чего в обычной жизни ему не дождаться и не выпросить, ведь не в духе хладнокровного чудовища. Хотя, так-то не чудовища; и вовсе не хладнокровного.       Короче, тяжело Бакуго так пытаться спать, ведь он на эти нежности ведётся с полтычка. Сам ещё масла в их кипящий котёл подливает, потому что хочется. До узла внизу живота хочется, до голодного обморока.       Он, конечно, вслух этого никогда не произносит, но Тодороки до одури обожает: со всеми заскоками и приступами внезапного идиотизма. Блондин со всеми тараканами в разноцветной голове уже на "ты", а парочку вытравил. Ему легко даётся на публике держаться на расстоянии, но в груди всё искрится и взвинчивается, ведь хочется держать его до потери сознания. Сначала Кацуки этого чувства шугался, как не родного, но мать вбила в голову, что дурью маится. – Кацуки, разве ты не хочешь наконец-то выспаться? – жалобно тянет гетерохром и одеяло тоже на себя тянет. – Хочу, – а смысл отрицать? Но Бакуго одеяло из рук загребущих вырывает и на футон раскладывается. – Но ещё больше я хочу иметь утром возможность твою морду сонную лицезреть. – Ты и так её каждое утро видишь. – недовольство выражает, фыркает, но румянец лёгкий под чёлкой отросшей скрывает. Кацуки ловит себя на мысли, что заколки у девочек пора просить и парню волосы убирать с лица. Другие не видят, но ему-то вид такой зачем загораживать? – И никак не налюбуюсь. Всё, не возникай, – Кацуки поудобнее раскладывается и тяжёлый вздох с краю слышит. Ауч. По самолюбию ему прям дробью. – После этой попытки перерыв возьмём.       И Тодороки рушится на спину со стоном болезненным – от недосыпа даже тело болит, не только голова. Он так на спине веки тяжёлые и закрывает. Не слышит движения рядом, а от этого совесть просыпается. – Я понимаю, почему для тебя это так важно, – он голову поворачивает немного и сам чужую ладонь своей находит, мягко пальцы в другого сплетая. – Правда знаю. Но не расстраивайся, если не получится. Мы ещё раз попробуем, обещаю.       Кацуки голову тоже оборачивает и приподнимает слегка, чтобы в глаза гетерохромные смотреть. А его очи сами широкие, наивно распахнутые, ведь ему важно. Всё это слишком большую ценность представляет: и спать вместе, и обещание это. Самому не по себе от того, как обычные слова Шото на него влияют всегда, но он эти пережитки непреступной гордости в свой ящик Пандоры суёт и надеется не открывать никогда. – Ты обещал. – Но после перерыва. – Но обещал.       Оба усмехаются по-доброму в потолок и так хорошо. Вот так правильно: рука об руку, плечо об плечо. Бакуго только для удобства на бок переворачивается, головой на подушке – лбом в правую сторону утыкается и от холода приятного чужую руку покрепче сжимает; а ногу одну поверх Тодороки перекидывает, чтобы пальцами голыми тёплой лодыжки касаться – так теплее.       И Шото так нравится: не облепили со сторон, на спине лежать. И дыхание родное рядом успокаивает, не вызывает тревоги, ведь Кацуки рядом практически калачиком сложился, как кот, беззащитно цепляясь за него.       Впервые они спят вместе глубоким сном, не мешая друг-другу и самим себе в первую очередь.       А утром Бакуго наконец-то может бесшумно наблюдать картину, которую он так хотел собрать; может кончиком носа по щеке чужой водить и будить поцелуями в шею – как хотелось уже очень давно. Ведь тут никто их не видит, им не нужно торопиться, и Кацуки готов пожертвовать частью пробежки, чтобы полежать так немного, выйдя за рамки графика. – Который час? – сквозь сонливость хрипит Шото, улыбаясь от лелейных прикосновений. Блондин был прав – их мучения того стоили. – Рано. Можем ещё так полежать. – чуть ли не урчит победитель ситуации. Ещё одна победа в его личной копилке.       Тодороки довольно жмурится и потягивается всем телом, перекатываясь на бок. Руки сами узкую талию к себе притягивают, позволяя хозяину в горячую кожу шеи уткнуться напротив. Чертовски хорошо. – Рискнём в такой позе уснуть? – хмыкает блондин, обхватывая парня руками и ногами, чтобы места между ними не оставалось. – Я бы и всю жизнь так провёл.. – сонно бормочет Шото куда-то в чужое плечо, в сон проваливаясь. Медлительно слога растягивает, корпус в руках оглаживая.       Миссия выполнена.