Театры

«Всем кажется, что ты брюзглив и своенравен, И нежностью смешон, и ревностью забавен» О, нежность. Крючочки в вороте поддавались с тихим шорохом. Алексей откинул голову — открыл шею и вздрогнул, когда неожиданно-ожидаемая прохлада затхлого воздуха на открытой коже резко сменилась жаром губ бесстыдника Михаила. На талии — горячие сильные руки, на шее — мягкие ухоженные губы, всюду — лёгкий запах его французского одеколона. Близко. Но бурлящий постановкой театр — не лучшее место для любви. Пышный букет молодых лилий глухо упал с края грубого ящика, взметнулись туманные клубы пыли, прошелестел совсем рядом резвый стук чьих-то каблучков. Хотя не должен был. Закулисье молчало своей пустотой, людей — никого, пьеса маленькая, камерная. «Мы сами же заводим их в пороки. Немножко ветрены, неверны иногда, — Ну что ж? Как иногда! — Всегда, сударь, всегда!» Они замерли, укрытые надёжной тенью и шумом сцены. Совсем ещё юная девушка стояла у занавеса и растерянно оглядывалась, больно уж явно не находя себе места. Боялась? Михаил посмотрел в ту сторону, улыбнулся открыто, нескромно — и приткнулся к Алексею, напирая, губами к губам, телом к телу, целуя по-французски, долго и — косясь на неё. — Прекрасная, не так ли? Эта юность, это волнение неопытности — не мудрено, будет её дебют на сцене. — Бессовестны вы, граф. — Может и так. Её позвали прочь. Поцелуи растеряли всякую сдержанность и осторожность, сползли назад, на шею — он целовал звонко за ухом, щекоча тихими смешками, шепотком и мокрыми прикосновениями губ, носом под челюстью тёрся, крепче сжимая в объятиях, в изгибе шеи прикусывал. До боли — прочь тонкие границы фальшивых приличий и тесных воротников. Чтобы следы, царапины, мурашки. Метки. Алексей расслаблен, доверчив — знакомо всё, понятно, давно уж были приняты правила. Не попасться бы. Дрожащими пальцами в плотных перчатках он подслеповато огладил линию чужого подбородка, выразительные скулы, залез в крепкие кудри — и растрепал, взьерошил, смеясь ошалело. Как наказание — поцелуй целомудренный, медленный. Они трепетнейше играли друг с другом, подстрекали, велись на уловки восхитительно легко. Почти. «Кто ж Блёстов? Старый франт! Он слишком в сорок лет Везде волочится, прельщает целый свет» — Нам надобно идти, я обещал присутствовать.