Ночи

Ночи. Бывали разные, нынче — пора долгих, тёмных и душащих. Они оба не спали две ночи кряду. Про дни не стоило и говорить. Это их долг — клятва, служба, присяга, но лица офицеров резво сменялись перед глазами, запоминаясь не слишком. Показания — мимо, будто и не слушал ничего. Не составлял вопросы лично. Папки с делами аккуратными стопками на краю стола росли по часам, в личных записях — бардак совершеннейший, и разбираться в этом всём, сталось бы, будет невыносимо. Едва ли, конечно, хуже, чем теперь. Голова болела так, как не случалось ни от набата полковых барабанов, ни от неустанного грохота ворчливых пушек. Звенело в ушах. Не свалиться бы, подобно впечатлительной девице, в обморок — стыд-то будет какой. Взгляд его слабый, нечёткий — по светлым стенам, а если прямее — сияющая красота выскочки Чернышева тускнела, пылью стелилась перед ним. Всё мрачнела. Уходила в зябкую измученность, оседала в памяти холодным в по-тёплому чёрных глазах, мазала истончившимся следом французских духов, рассыпалась крепкими кудрями, что растрепались без всякого порядка. — Вы весь вечер так на меня смотрели. И до сих пор смотрите. Смотрел. И смотрит. Не спорят с очевидным. Но уж всё не «так» — Чернышеву нужно бы жадно и внимательно, чтобы от взгляда одного липко делалось, жарко, до неприличия вкрадчиво, как неженатым смотреть полагалось на обнажённые плечи юных особ. Похотливо. Удовлетворяя его непомерное желание непременно восхищать — в смысле известном. Увы. Сил на похоть у Шуры не набиралось вот уж без малого месяц. У них обоих. — Вы будите во мне воспоминания, Александр Иванович. Шура улыбнулся ему — как бы приласкал. А в голове его дурной — о, дикость! — не о том всё, не о ласке — о мягкой постели, накрахмаленных простынях, тепле чужого тела и завтраке без всякой спешки. Малости. В нынешнее время рассчитывать на них не приходилось. За окном темень непроглядная, густая, зимняя, полночь часы давно отбили. Свечи коптили из последних сил — полумрак подступал мягко, не торопясь, с обещанием долгожданного сна. Чернышев завозился. Собрал свои документы, чуть дрожащими пальцами расстегнул до конца узкий мундир, потянулся — с заметным удовольствием. И, обогнув широкий стол, приобнял Шуру за плечи. Из рук забрал затупившееся перо. — Оставьте вы эти бумаги. Пойдёмте. Повёл — к узкой кушетке, ненавязчиво придерживая за талию. Кудри его лизнули Шуре щёку, осторожный поцелуй нежно согрел уголок губ. Им вдвоём тесно. И от того — уютно особенно. В походах спали под шинелями — вот и сейчас, поделили её, укрылись, друг к другу прижавшись, и в ритме чужого сердца стало сразу спокойно — обманчиво, но хорошо. Несуетно, знакомо. — Добрых снов.