Кизил

Через перевал шли долго. Поднимались, и воздух с каждым пройденным футом становился как будто гуще, давил на плечи, сжимал горло — и лошади еле шли, и беспокойный Шура притих было устало. Присмирел. Но ничем Михаил помочь ему не мог — самому сделалось тошно от каменной серости и, верно, недостатка воздуха. Тем паче обаяло их счастье, когда ссутуленный хребет горы наконец остался позади. Ленивые хлопковые тела облаков в низине расступились. Блестела перед глазами — и вокруг — звонкой зеленью глубокая долина, змеилась по ней хиленькая речушка, резала напополам небольшую казачью деревню. Свезло — это их приют на грядущую ночь. Кособокие повозки шли медленно, и они вдвоём вырвались вперёд с час назад, пришпорив рысью. Невтерпёж было неугомонному поручику Бенкендорфу добраться до сладковатого местного вина, мягкой перины и бани, натопленной жарко; Михаил же никуда не спешил, но за другом его сердечным глаз да глаз был нужен. Ещё бы. Чёрт Шура был невозможный, и вот — стоило подспуститься с гор, как разгорелась его поугасшая жизнерадостность, заблестели хитрые глазки, облепила его густо дорожная пыль, позапуталась в растрёпанных кудрях. И мундир в запале был отправлен прочь, в руки одного из служек, что далеко позади. Вздымалась плавно под расхристанной рубахой разгорячённая загорелая грудь. Бесчинство-то какое. Любой командир за этот бардак отчитал бы. И Михаил хотел было повелеть ему в порядок себя привести, право слово, хотел, но смотрел на него — красивого до неприличия, на морду его грязную, который день небритую, и всё нежность какая-то щемящая в сердце трепыхалась. — Смотрите, mon chéri, кизил. Спелый. Тропа резко уходила в бок, и за поворотом, по её краю, жаркое августовское солнце высветило алые брызги ягод на веренице жухлых кустов. Шура взглядом охочим вперился в Михаила — можно ли? Не станешь отговаривать? Запрещать? Он ответил ему кивком, как бы дозволяя, и тот расцвёл шальной улыбкой — смирная кобылка остановилась, повинуясь натянутым поводьям. Взметнулись в прыжке его выцветшие кудри цвета сухой степной травы. Шура обернулся, подмигнул и подобрался к кусту, несмело коснулся особенно крупной ягоды — будто бы та могла его огнём по пальцам лизнуть, сорвал её легко. А к ней в компанию ещё с десяток, самых толстых и ярких. Сложил их все в подол рубахи. Сощурился Шура как-то больно довольно, как бывало ночью томной или перед пакостью какой, и точно: довершая всё безобразие своего внешнего вида, он тут же сел наземь у самой дороги. И вновь наругать бы. Да толку-то. Михаил вздохнул, привычный к этим дуростям, спешился тоже и приткнулся к нему под бок, касаясь его бёдер своими. Флягу достал с чистой питьевой водой, платок белый с фамильным вензелем — намочил его край, повернул на себя наглючую Шуркину морду, обтёр взмыленный лоб, пыль с щёк и шеи собрал. А тому хоть бы что. Подставлялся, кот мартовский, льнул к рукам и ягодами звучно хрустел. — Вкусно хоть? — Не знаю, попробуйте. Поцеловал его, шельму — и засмеялся. Кисло очень.