Зона одиночества. Асбест

Дорога возвышалась над грязно-рыжей речкой. У водохранилищ она была ещё более-менее чистой, но вот вблизи городов Рефт будто ржавел. В детстве в светлом случайно залезла – шмотки только на помойку. Сейчас мало того, что вещи испоганятся, так ещё и фонит люто. Конечно, у Асбеста чистейший воздух, в отличие от Заречного, но я бы всё равно в воду не полезла. Вдали виднеются остовы беседки Русских бань. Жаркое лето, рыбалка, купание – всё это кануло в небытие после мая две тысячи пятнадцатого. Палисадник тюльпанов резко начал гнить. Гнить быстро. Цветы просто вяли. Как и люди. И ведь ни одна скотина так в этом и не призналась, пока не стало слишком поздно. Слишком. Вся Россия молчком. Но теперь… Ещё чуть-чуть и перед глазами покажется старая-знакомая табличка на боку частного дома “ул. Павлова”. Единственное, что осталось в память об этой улице. Из дома на перекрёстке кто-то постоянно смотрит на прохожих. Старая женщина, лет восьмидесяти, подплывает к окну всякий раз, когда кто-то проходит мимо. А в доме пусто. Но чайник, полный воды, всегда тёплый. Пыльное одеяло не раз спасало во время суровых зим Урала. Город маленький, а я уже устала. Видимо, раз на горах, потому тяжело ходить. Сейчас ещё ничего, потом, ближе к проспекту всё выше и выше в горку, и за ним тоже. А там уже карьер, Баженовское месторождение. Теперь же аномальное волокно асбеста заполонило дно карьера. Олимпийская чаша, громадный стадион “Ураласбест”, поросший полынью и молодой порослью. “Солнышко”, колесо обозрения, ”кораблики”, “колокольчики” и старая маленькая деревянная горка – давно покрывшиеся коррозией, в сборе напоминали припятский парк развлечений. Когда я была маленькой, половина из них уже не работала. А на колесо посмотришь – вообще страшно: ни сидений, ни крыш, только ржавый каркас. Сбоку парка – ледовая арена, спереди – уже основная часть города. Юрко нырнув в распиленный забор, я вышла в сторону аллеи. Стоило сделать шаг на пешеходный переход, как со стороны “Кировского” завыли псы. Учуяли? Я пригнулась, готовя макаров. Знала же, что у магазинов нельзя шляться… Теперь надо уносить ноги, пока и без того неспокойные твари не кинулись следом. Гриндерсы застучали по серой плитке. Н-да, не лучшая дорога – везде ступеньки. Хотя… Резким движением я повернула направо, скрывшись в редеющих кустах. С-с… капец, ситуация не из приятных. Фонтан около торгового центра оккупировала другая стая. Я специально ушла от продуктовых, где те мясо дожирают. Метрах в четырёх над прицелом нависла пускающая ручьи пены пасть. И как эти черти умудряются размножаться? Передохнуть должны были давно! Оба выстрела вошли в густую дворняжечью шерсть. Но псина не отпрянула, неведомый страх от бешенства гнал её в бой насмерть. Всего немного осталось до квартиры, стоит ли тратить на собак время? Адреналин ударил в тело, второе дыхание будто открылось сразу, с места я сорвалась, как пуля. Запрыгнув на парковку “Универмага”, стараясь даже не думать о своре, постаралась как можно скорее пролететь хотя бы до последней части парка, а там уже рукой до дома подать. Рюкзак бы скинуть, тормозит сильно, да вот как потом вернуться? В последний момент остановившись, по инерции сделав пару шагов на проезжую часть, я упала на руки, глядя вслед мчащемуся прочь по проспекту зеленому УАЗику. Машина проехала пару сотен метров и исчезла, будто её и не было. Чёртов проспект, не могу никак привыкнуть к воспоминаниям его скучающего по человеку асфальту. По иронии погасший Вечный огонь делал, и без того неприветливую, аллею мрачной и забытой. Вроде оторвалась – у бешенной животины нет сил так долго бежать, и смысла тоже. Посреди сквера теснилось углубление старого, давно неработающего, фонтана, сейчас наполненного “киселём”, выползающего за берега при ощущении тепла поблизости. В его грязно-бордовой вязкой массе покоятся останки мелких городских птиц, которых аномальное “явление” еще “не переварило”. И опять: стоило мне отвлечься, как эта субстанция забурлила, словно этот кисель кто-то кипятит. Странно, я нахожусь относительно далеко от “триггерной” точки. Она выросла? Я машинально опустила глаза вниз, ища, чем бы насытить её на время, и только сейчас обратила внимание на плитку. Стою прямо в маленькой лужице “киселя”. Вся площадка в радиусе нескольких метров испещрена маленькими красными лужицами. Почему-то аномальная вода оказалась разбрызгана по территории и теперь пыталась собраться. И засекла меня своим крохотным кусочком. Пусть. Быстро подобрав какой-то сучок, я швырнула его в эпицентр кисельной жижи. Бурление на немного стихло, но веточки ей оказалось мало. Тут же кромка “ванны” обратилась в обычную воду, стремительно расплывшуюся по округе. Мне не хватило немного. Жидкость тут же загустела, утягивая меня за собой. Ну уж нет! Не сегодня! Кое-как передвигая ноги, одну я всё-таки смогла упереть в бетон. А вот вторую вытащить не получилось. Пришлось наскоро разуваться, пока “кисель” тянул всё ближе к себе. Пофиг, одежду найду ещё где-нибудь, а себя уже нет. Ладно уж, сначала дойду до дома, может в квартирах чего найду. Холодно теперь так и больно. Не дойдя до последней части аллеи, я свернула на улицу Победы. Двор такой интересный, сразу видно, какая часть города на холме – между шестым и червёртым домом большой уклон, там, где у шестого начинается первый этаж, у четвёртого начинается основание здания. Второй подъезд, четвёртый этаж. Я тихонько приоткрыла дверь. Вслушалась в вечную тишину за нею. Уже рутина. Пистолет, естественно, на готове. Пусто. На всякий случай обошла все комнаты, и кухню, и кладовую, и самую дальнюю – спальню. Точно пусто. Надо закончить одно дело, пока не забыла. Щёлкнул тумблер на мобильном генераторе, и ванная комната погрузилась в насыщенно-фиолетовый цвет. Громко затрещала молния большого отсека рюкзака. Из него я выудила две стеклянные банки, как пишмание, заполненные зеленовато-белым хризотилом. Надела простенькую маску-респиратор, садовые резиновые перчатки, и аккуратно щипчиками вытащила волокно. Как только фиолетовое свечение попало на него, нити тут же вспыхнули кислотно-зелёным. А вот паутина со второй банки лишь потемнела, стала сиреневой. Чёрт! Я думала, что научилась распознавать “плесень”! Значит, надо будет ещё переться на карьер. А для этого нужна хорошая обувь. Здесь её точно нет, обувной далеко, придётся шариться по соседям. Щёлкнув двумя рычажками на генераторе, я стянула комплект. Встретилась в зеркале взглядом с собой. А я не особо-то и изменилась. Всё такое же жёлтое продолговатое лицо, те же серые глаза, те же тонкие губы, только теперь бледные, как и остальное. Мне кажется, после катастрофы на БАЭС всё обесцветилось. БАЭС…если всё это случилось из-за неё, то почему же этих “явлений”, мутантов нет в Чернобыле, Озёрске, Фукусиме или Пенсильвании? Мне кажется, что-то здесь нечисто… Вокруг тайга, если можно так выразиться, горы. Поселения далеко друг от друга, полным полно закрытых городов – превосходное стечение обстоятельств, чтобы что-то тут устроить. Какие-нибудь лаборатории, как в видеоиграх, где выводят гомункулов-мутантов. Здесь есть множество предприятий, которые, один Чёрт знает, чем занимаются. С этими мыслями я вывалила с балкона труху хризотила. Вечереет. Никуда на ночь глядя не попрёшь, по крайней мере, я так точно не пойду. Итак почти круг по пригороду навернула. В Кирпичном посёлке нанялась батрачить к одному влиятельному барыге, а оттуда напрямую в город не попасть – весь “больничный городок” и близлежащую округу оккупировали вояки с коллективом учёных. Те спохватились спустя три месяца, вот, разгребают, что натворили. Так что тащиться пришлось аж через “Бодрость”. Бодрости сейчас жуть как не хватает. Но надо идти за обувью. И, как по закону подлости, ни в одной квартир поблизости ничего интересного: вездке только типичные для рабочего городка галоши, сандалии, валенки и мужицкие громадные боты.. Видимо, в доме жили нормальные люди, все работали, им некогда было по отвалам шастать. Последний первый этаж. Единственная квартира. На вешалке мужские шмотки, но в гостиной на софе валяется женский выцветший пёстрый халат, расписанный подсолнухами, – наверное, пожилая пара делила жилплощадь. Посреди комнаты расставлен стол-книжка, заставленный гранёным стаканами, блюдами, окромлёнными гжелью, и белыми тарелками с розовыми рисунками посередине. В кладовке – ура – коробка. На боку-то ботинки нарисованы, а вот есть ли они внутри…есть! На пару размеров больше – ничего страшного! Зимой больше тёплого надеть можно будет. Порывшись ещё немного в малюсенькой кладовой нашла в дополнение к обувке нитки, иглы, булавки, мелочи побольше – для явлений, несколько запасных коробков старых спичек, шерстяную, или из чего она там, шаль и какие-то лоскуты ткани. Всё в дом, всё в дом. “Мародёрствовать плохо, — говорили они, — ужасно. А как иначе? И, сделав такое “нечеловеческое коварство”, со спокойной душой завалюсь прямо сейчас у себя спать. Хлопнула дверь подъезда. Разумеется! Я и без приключений на одно место! Шаги по лестнице, быстрые. Я прижалась к стене в парадной. Придётся встречать гостей… а если вояки? Лучше тогда высовываться не буду, в случае чего – сами виноваты, а я удеру. Кто-то пытался отдышаться, ноги путаются, оступаются. Тихо раздалась чисто русская мольба одной развратной богине. Человек ещё с полминуты простоял на лестничной клетке, прежде чем двинулся в глубь здания. Может подождать? Мне что-то подсказывает, что он явно ничего не ищет. Так, занесло. В подъезде раздался звон металла, глухие удары о неработающую дверь. Бандиты? “Берилл”? Мутанты? Дальше всё в секундах: распахивается дверь, он переступает порог и тут же упирается в дуло пистолета. Он, в камуфляжной форме со снятыми погонами, поднимает руки, медленно отступая назад. Его карие глаза застыли на месте, где-то в пространстве. Боится? Меня? Не тот, за кого себя выдаёт. — Один? Он еле заметно кивает. — Три шага вперёд, руки не опускать! Автомат на пол, пни в сторону! Он послушно вошёл в квартиру. я закрыла дверь за его спиной. — Кто такой, откуда форма?! Явно не твоя! — Я простой сталкер, форму с трупа снял. — Что ты тут делаешь, от кого бежал? — Из Малышева, там… там тварь громадная завелась. Я хотел слинять, но она быстрее и ловчее. Я вас не трону, отпустите…пожалуйста. Сдаётся. Может и стоит довериться. Я подняла его АК, но возвращать не стала. — Свободен. Подойди сюда. Садись, — мы сели друг напротив друга за развёрнутым столом. Как на допросе, блин! Только вместо тусклой конусной лампы – простенький совковый “каскад”. — Что за фигня произошла в подъезде? Что за грохот? Он устало провёл ладонью по лицу. Уже начал успокаиваться, адреналин потихоньку выветривался. — Да чёрт его знает, откуда эта… даже не знаю, как назвать, взялась. Кошмарила и Малышева, и Чапаева, и Изумруд. Паукообразная тварь исполинских размеров, где только отожралась так. Хотя…я видел, как деревья уплетает. Своими этими…”хваталками” у рта, их ломает и рассасывает, и рассасывает. Хочешь – посмотри, поди всё ещё у подъезда поджидает. Умная, если кого-то увидела, днями будет выжидать, до последнего, пока не найдёт жертву подоступнее. — О себе скажи. Подробнее. — Володя, как уже сказал, из Малышева. До аварии там жил, остался, потому что наркоту химичил – дело прибыльное, а с эвакуацией вообще кайф – поначалу хаты обходили, досмотр на наличие людей, зверей и прочей всякой живности, потом на “раду”, на явления, на асбест, будто бы его так далеко занесёт. Затем забили, — беззаботно ответил Володя. — Тогда и дела в гору пошли. Но через время эта фигня вылезла. Я в Чапаева тогда был, там кореш мой, да припасы всякие, оттуда особо никого не выгоняли – чё там, человек пятнадцать от силы, зачем их тревожить, кто их знает? А вот она всех сожрала. Я и Егор, тот самый знакомый, её “термитом” прозвали. Она из себя нифига не термит, однако дерево жрёт, причмокивая. Так вот. Я капец устал с ней возиться, честно, сил моих больше нет! Я устал каждый день думать о том, как бы обхитрить эту тварюгу! Её ничего не берёт: мы сбить её пытались, сжечь, тротилом её… Хоть бы хны! Уйти хотел, она за мной. Тачку размотало недалеко от поста. Повезло, что город большой, термиту тяжело преследовать жертву. — Куда направлялся? — Не знаю. Подальше…куда-нибудь подальше… Я хмыкнула: — Ну что, поздравляю – ты всё ближе и ближе к центру БЗО. Хочешь выбраться – лучше держи курс на запад, через Красноармейский посёлок, а там лесом… — Сдаться хочу, — перебил он. — Чего так? Надоела долгожданная свобода? — Да знаешь, что я делал с такой свободой?! — А что ты хотел? Анархия! Полноценная антиутопическая анархия. Судный мир. Эти слова оказались катализатором густой пелены молчания, так резко повисшей в воздухе. — Я уже двое суток не спал. Если не возражаешь, я бы прилёг, хотя бы на пару часиков. Может, его всё-таки оставить? Парень, вроде, неплохой. История похожа на правду. Сам действительно никакой, весь разбитый, потрёпанный. Стоит рискнуть? — Я могу тебе довериться? — Забирай Калаш, если хочешь, я уж как-нибудь… а то ещё примут с ним. Кто знает, когда вообще выйду. — Пойдём ко мне. Там получше придётся. Володя поднял удивлённые глаза, но покорно пошёл следом. На лестнице тихо, будто бы никакое чудовище не выжидало, по словам Вовы, снаружи. Войдя в прихожую, он даже не стал осматриваться, пробежался перед собой глазами и всё. Потоптался растерянно в дверях, после подал голос: — Нифига, у тебя ванная. Я заглянула в тёмную комнату. И чему тут удивляться? Кафельные стены, исписанные несуразными символами в виде буквы “А” в круге, отражали и без того бледный дневной свет, льющийся из окошка со стороны кухни. — Комната для психоза. — Почему зеркало разбито? — Комната для психоза, — повторно вздохнула я. — Есть хочешь? — Очень. — Есть каша, будешь? — Буду. И я не откажусь. Зажгла примус, поставила овсянку. Гость сидел в углу кухни под старым телевизором, нервно крутил в руках маленький телефон, будто хотел с ним что-нибудь сделать. — Мобильник нужен? — На кой он мне? Пока нет связи, он просто кусок металла. — Ну не металла, а металлов. — Да какая разница?! — В количестве, а связь есть. Недавно проходящие ребята рассказали, как сотовую станцию запустили на свою, шифрованную, волну. Связь с Изне есть, но нечитаема другими устройствами, кроме абонента. — Короче говоря, никто, кроме абонента, не прослушает звонок, если хоть у одного из участников звонка есть специальная симка. — Именно. — А тебе самому не надо? — Не думаю, что смогу кому-то из СИЗО позвонить. Вот, держи. Старый даже по современным мерками Nokia 3310 привычно улёгся в руке. Во второй половине двухтысячных каждый третий носил такой в кармане. Но экран этой “неубиваемой машины” рассекают полосы трещин. Даже глазам не верится! — И что прикажешь с ним делать? — Пользоваться, как обычным телефоном. Да, карты на нём нет, но, наверное, это не проблемы. У большинства “барыг” они уже есть, так что не переживай. Контакты сама спросишь, я ни с кем особо не связывался. Пока времени разбираться с мобильником не было, спалю кашу – остаёмся без еды. Так что сначала пришлось завершить готовку. Уже активно жуя, Володя поднял на меня глаза: — Тебя-то как зовут? Скажи о себе хоть что-то. — А тебе это зачем? — Ну просто. Хочу знать, кто меня приютил. — Странные у тебя желания. Лена. — Приятно познакомиться, — тепло улыбнулся он. — Угу. — Что у тебя с лицом? — В смысле? — Э-э… Эти шрамы, откуда они? — Собаки, ничего интересного. — Собаки? У нас тоже есть бродячие, но они стараются людей обходить, даже одичавшие. — Здешние с чем-то в духе бешенства. — Не все же! — Рождаются такими. Мутанты. В генах заложено. — А-а… он неловко замялся. — Сама ты тоже тут родилась? — Да. — Сколько лет? Тут у меня накипело: — Слушай, мужик, здесь тебе не сайт знакомств! Я тебя убивать не стала, домой привела, тебе этого должно быть по уши достаточно! — Да ладно тебе, Лен, не злись. Я просто… тишину хочу замять. Слишком долго она была моим единственным спутником. И будет. Хочу отдохнуть от неё. Меня передёрнуло. Я ж людей вижу редко, а тем более, чтоб не мразей. Но при том, сама как-то неправильно к нему отношусь, не как к Человеку. Когда я в следующий раз с кем-то поговорю? — Двадцать есть. Володя снова прекратил есть, явно не ожидая продолжения диалога. — Почему ты тут одна? — Ты, я вижу, больно много хороших людей встречал. — Я вообще стараюсь любых обходить. Откуда я могу знать, что у них на уме? — Хах. А я? Во мне уверен? — Ты строгая, с самых первых секунд нашего знакомства взяла меня под контроль, — Вова игриво подмигнул правым глазом. — Ты, вроде, спать хотел? — не особо заботливо отрикошетила я. Парень заметил мою недоброжелательность и сразу заткнулся. — Спальню сам найдёшь. По пути на балкон я выудила зубами сигарету из пачки. Не люблю ночь, как бы красивы ни были рассвет с закатом, а сама ночь для меня – нечто ужасающее. Это единственное время, когда мой злейший враг не окружающий мир, а я сама. И проблема заключается в том, что не понимаю почему. Может, слишком долгое бодрствование? Ничем не занятая голова? Ещё что-то? Только солнце садится, только город погружается в океан мглы, как мозг переполняется сумбуром. Тогда он наполняет ментальную чашу сознания до полна, хлещет за края… Ну что за чепуха? Мне точно заняться нечем! Стоит раз в полгода в такие моменты проверять полки своего серванта на наличие чего-нибудь интересного. Две полки битком забиты книгами: детскими и взрослыми, старыми и новыми, тонкими и толстыми, яркими и выцветшими, с обложками и без. В основном это были простенькие энциклопедии, справочники, сборники иностранных стихов, военная литература и отдельное место на полке, стоя лицом в комнату, занимала Библия. Ни разу её даже в руки не брала, разве что, когда прибирала эту библиотеку, и не буду, сама живу, как в Гоморре. Сказки уже давно не интересны, даже в детстве ими не увлекалась, научные и “вспомогательные” книжки зазубрины наизусть. Классики у меня нет, кроме “Собачьего сердца”, – не люблю её. Стихи на чужих языках не понимаю. Тематика войны… в этих каких-то там ста страницах кроются смерть, дружба, преданность, политика, пропаганда, любовь, отвага, то, что было, и то, что нас ждёт. Когда я взяла в руки “Главное войско”, маленькая книжка осыпалась тетрадными листами в линейку. Что это ещё? Вручную, по памяти переписано стихотворение Сары Тисдейл:

“Будет ласковый дождь”

Будет ласковый дождь, будет запах земли,

Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах,

И цветение слив в белопенных садах.

Огнегрудый комочек слетит на забор,

И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну —

Пережито-забыто, ворошить ни к чему.

И ни птица, ни ива слезы не прольёт,

Если сгинет с Земли человеческий род.

И весна… и весна встретит новый рассвет,

Не заметив, что нас уже нет.

На обратной стороне в два столбика произведение Аурелии Мидой, названия нет:

И время шло, и шла зима,

Столбы минуя верстовые

И вьюги выли вековые

В необитаемых домах.

Подумать...без живой души-

Как близстоящие округи

Искали лучшее друг в друге,

Чтоб эту зиму пережить.

Добро исчезло, как и зло,

Их будто не было от рода,

Погибли люди и природа,

И все, что жить еще могло.

Но чей-то след повел туда,

Где раньше может люди жили

И песни лучшие сложили,

Но вмиг пропали навсегда.

А с неба белый шел снежок

И превращался в пепел серый,

Он шел без радости и меры,

Не зная, как он одинок.

И бесконечно шла зима...

А на втором листе пристроились мои, написанные от балды, шедевры:

“Сирень в саду”

Совсем недавно был я юн,

Играл в саду нашем весеннем,

Ломал сирень ту белопенну

А ведь я молод был и глуп.

Я знал, её любила сильно ты,

А я ломал её цветы.

Те ветки гнулись и хрустели.

Мне жаль, что мы сродниться не успели.

Придут часы, куплю я дом

Сирени сад взращу я в нём.

Дождусь тебя я, не спеша.

Вернись, прошу, моя душа!

И ещё одно, снова без названия:

Сверкает дуло

Грохочет Максим,

И с ним наш отряд

Будет непобедим!

Не страшны нам

Ни финны, ни немцы,

И слягут шеренгою

Белогвардейцы!

Сразит наповал

Их коварное иго

Нашего Макса

Звучание рыка.

А красных отряды пойдут в наступленье

Все знают, – Максим

Гордо примет

На них отраженье!

Как же я хотела с ними поравняться. Поравняться, понравиться другим, чтобы наконец родная мать перестала звать меня “разочарованием”. Хотя уже столько лет прошло. Наверняка она давно забыла об этом, как и обо мне. Для неё её дети не близкие души, а нечто должное. Интересно, когда я ушла, она вообще это заметила? Ах да, не на кого мелких оставить. Она говорила им обо мне? Если да, то что? То, как назло травилась бензином? То, как начала пропускать школу, хотя училась хорошо? То, как за блок сижек лезла к каждому второму, пусть это было не совсем так? Могу поспорить, она ничего, кроме этого, обо мне не знала. Даже того, что этот макаров у меня “трофейный”. Им поплатилась изменившая мне с подругой мразь, но и подружка не лучше, когда-то поступившая со мной также подло. Жаль, до неё добраться не успела, эвакуация началась.. А если бы мать узнала? Ей ещё так не нравились мои по-мальчишески короткие волосы, но с этим смирилась. В отличие от остальных я не таскалась где и с кем попало, пусть она и не знала моё окружение в лицо. Это было давно. Я ушла молча. Лишь намекнув, что искать и беспокоится, если вдруг надумает, не стоит, и, что лучше, вообще забыть о моём существовании. Будь я на её месте…даже не знаю, как бы поступила. Виновата она: я пыталась с ней поговорить, но её короткие холодные ответы не давали надежды на полноценный душевный разговор, – и я не промах: она же мать. Да что с ней там! Вон, в некоторых семьях пьянчуги и ш…не совсем порядочные дамы, готовые чуть-ли не продать своё чадо на запчасти! А ведь меня кормили нормально, крыша была, одежда, не били шибко… Зато:”Ты меня разочаровываешь!” Да пошла ты! Нет, чтоб спокойно во всём разобраться, ведь дело-то пока несерьёзное! Ты хороший человек, но лучше обдумывай, что говорить! Я ворвалась в ванную. Тускло вспыхнули две свечи по углам комнатёнки.