Полчаса

Ловкая тонкая минутная стрелка перескочила через выгравированную бронзой цифру 12 за потемневшим от времени стеклом каких-то антикварных часов, тем временем как часовая массивная стрелка нехотя зацепилась за единицу. Среди царства тьмы только изредка перемежался лунный свет, попадающий в окно кухни и освещающий гостиную. 6 лет 10 месяцев 9 дней и полчаса с момента знакомства Джона с Линчем. Тогда они были так юны... Джон сверкал в ночи настолько ярко и голосил своим чудным голосом, сотрясая всю деревню, настолько громко, что выпустившемуся пару лет назад Егору казалось, что перед ним не студент последнего курса, а беззаботный и полный сил школьник, приехавший на летние каникулы к бабушке. Линч же вечно с холодной головой, всегда держался особняком, говорил ровно и спокойно, вёл себя рассудительно и крайне по-взрослому, что не соответствовало его тогда по-особенному мягким чертам лица. Полчаса с момента, как Линч признался в своих чувствах Джону, которые вынашивал в себе 6 с лишним лет. Которые каждый Божий день давили на него невыносимым грузом. Из-за которых он на бессознательном уровне брал номера в гостиницах с одной кроватью. Которые каждую такую ночь подстрекали на невинные, до дрожи робкие прикосновения к оголённой части белого живота или бедра, но желания которых волевой и совестливый Линч всегда пресекал, отдёргивая руку и сжимая кулак, рассекая кожу ногтями на подушечках пальцев. Из-за которых слёзы застывали на глазах от порой доводящего до истерики желания полностью обвить чужое тело руками, уткнуться в плечо или кудри, навек застыть в таком положении, утонуть в родном запахе, раствориться в нём. Которые неоднократно выжигали на сердце строки, жестоко напоминая, что он никогда не коснётся губ, ладоней, щёк... Не коснётся его. Линч болен. Из-за чувств, что подобно алмазу по стеклу, вырезали на его теле "Джон никогда не полюбит тебя". Линч чувствовал, как такие послания горели множеством ран на его руках, бёдрах, ключицах и рёбрах – эти чувства изуродовали его тело, сердце, душу, сделали недееспособным, слабым, разбитым. И вот он, распластавшись безжизненной оболочкой по дивану, завёл руки за спину неподвижно сидящего Джона. Он уткнулся в бедро друга и отвернулся к спинке дивана, взирая на неё впавшими потемневшими красными глазами, безостановочно, на протяжении этого получаса лил слёзы, что, несмотря на всю свою тяжесть от такого количества в них горькой соли, впитывались в чужой свитер. Каждая частичка организма Линча, чувствовав сквозь толщу мягкой ткани тепло Джона, стремилась к нему, бездумно и отчаянно, тут же угасая и тая, навсегда теряя возможность коснуться его. Егор абсолютно ничем не отличался от любой слезинки, что, как из бесконечного кладезя боли, покидала его одна за другой. Полчаса назад ему стало совершенно плевать на то, в каком жалком и ненадлежащем состоянии он сейчас находился, развалившись на чужих коленях – он наконец освободился от оков до ожогов стягивающих его запястья чувств. О взаимности речи и быть не могло, но друг ему не врезал с размаху по щеке, не выругался отборными матами, не назвал истерично пидором несчастным и не ушёл в гневе, перед этим ненавистно кинув "никогда больше не подходи ко мне и забудь мой номер". И это действительно радовало – и Линч обязательно порадуется, если, конечно, у него найдутся на это силы. Хотя сейчас, ему казалось, что это произойдёт в ближайшее... Никогда. Полчаса назад ему стало всё равно на всё. Вернее, пока он ощущал на своей спине приятную тяжесть родной (или чужой?..) руки или зарывающиеся в его смольные спутанные пряди пальцы. Неважно, что его отвергли, это было очевидно: Джон здесь. Джон с ним. Джон принял его с его искалеченными, несмотря на всю сокрытую в них искренность уродливыми чувствами, как настоящий друг. Джон сам уложил Линча, чьё тело было тогда, полчаса назад, особенно поддатливым и ватным, на свои колени. Он попросту не мог смотреть в глаза друга: от стыда за всё, что с ними происходит в эту ночь, страха, вызванного незнамо чем, и бесконечной тревоги, что ложилась в лёгкие толстым слоем войлока, не давая вдохнуть. Всё его подзадоривающее подписчиков бешенство со стрима, где он возмущался от того, что у него на полном серьёзе спрашивали, является ли он мужем Линча, бесконечно роптал на аудиторию, называя их ненормальными, все его пренебрежительные комментарии в сторону гомосексуалов, где каждое слово с уст оповещает о том, как ему неприятна эта тема – всё исчезло, испарилось, кануло в лету, искрошилось до пыли в нём, полчаса назад, когда губы Линча судорожно затряслись, буквально выжимая "люблю..." вместе с последними силами и нервами. Джон не то чтобы "по старой дружбе" затолкал всё своё отвращение и гомофобию поглубже, это всё даже не мелькнуло в душе его. Одного короткого взгляда изумрудных глаз, сверкнувшего в темноте чем-то острым, кажется, слезами, но по ощущениям Джона кинжалом, одних трясущихся рук, лихорадочно ищущих объятий хватило, чтобы его сердце разлетелось вдребезги от осознания, на какое несчастье он навлёк друга, своего самого дорогого человека, которому он доверил свою жизнь, и жизнь которого доверили ему... Джон не справился с этой задачей, повергнувшись и преклонив голову полчаса назад. Они оба, до йоканья сердца, до треска в груди, слишком хорошо понимали, что это, что могло быть между ними, было просто невозможно. Джон сильнее впивается в плечи друга. Он закусывает губу и зажмуривается, чувствуя как упрямая слеза всё же сорвалась с его ресницы и канула вниз, разбившись о всколоченный затылок смольных волос. Эта и последующие за ней слёзы, кажется, давали понять, что они предпочтут разбиться и погибнуть, чем быть рядом с Линчем. Тоже был вынужден чувствовать и Джон – ведь он любил девушек, уже несколько лет решался на серьёзные отношения с Лили. И в эти планы у сердца Джона, как бы тот не противился, не входил Линч. — Почему же тогда так больно... — выдавливает из груди сипло Джон, риторически задавая вопрос, как бы вторя своим сумасшедшим в данный момент мыслям, согнувшись над Линчем и судорожно всхлипнув. Джон чувствует, как Егор выскользает из его рук, и быстро вскидывает голову, поднимая брови и пытаясь затолкать слёзы обратно до того, как их обнаружат. Он чувствовал себя паршиво подло и неправильно оттого, что позволял себе такое прямо перед другом, что несколько лет умалчивал о своих чувствах, которому намного хуже – ведь это именно он ему полчаса назад разбил сердце, и, по его опасениям и параноидальным мыслям, на всю жизнь. Он просто одним своим существованием, за полчаса сломал самое дорогое, что у него было, а сейчас вот-вот намеревался сломать ещё одно самое дорогое. Хотя, это свершилось ещё мучительные полчаса назад. Линч присел на колени, опершись руками о диван, отрешённо и бессмысленно осматривая его обивку. Джон наконец пришёл в себя и, зажмурившись для смелости и шумно вдохнув, всё-таки посмотрел на друга. Тот поднял голову и взглянул на него: убито, выжато, догорая – и всё это при условии пугающего, глубочайшего безразличия ко всему. — Больно? От осознания, что я чувствую к тебе? — Егор не злорадствует, не издевается, не сетует: в его голосе нет никаких красок и отголосков чего-либо, лишь настигнувшая наконец пустота, которую он полчаса жаждал так же сильно, как некогда близости с Джоном, ещё полагая, что у него есть хоть какие-то шансы. — Да... Чертовски, Линч. Чертовски больно. И... Прости, — тут же глухо, как никогда раскаянно прошептал Джон. Егор не знал, за что именно друг извинялся: за то, что он сейчас позволял себе говорить "больно" перед Линчем, размозженным жестокими обстоятельствами и не менее жестокой привязанностью, непокидающими его чувствами и когда-то горячим ключём бьющей в груди любовью, но в последние полчаса обернувшейся обугленными останками, за то, что он именно тот, в кого не повезло влюбиться Линчу, или, быть может, вообще за то, что они тогда познакомились... Злополучных 6 лет 10 месяцев 9 дней и полчаса назад. Линчу хотелось в этот момент и на всю жизнь теперь лишь одного: — Поцелуй меня. Нетребовательно, тихо, безразлично, незыблемо. Совсем не как некогда горячий громкий ночной зов под аккомпанемент протяжного влажного стона в одиночестве спальни, совсем не как неожиданный истерический припадок, совсем не как с предсмертно замирающим сердцем признание полчаса назад. Джон продолжает смотреть на него с лицом, искривлённом в ужимке боли и сожаления, но достаточно быстро поворачивается, оказавшись прямо напротив холодного безразличного мраморного лика Линча. Он неуверенно вглядывается в недвижимые черты лица – мягкие, как 6 лет 10 месяцев 9 дней и полчаса назад, однако теперь каждая преисполненная глубокой печалью, утратой и душевной свободой, ломающей лопатки при любой попытке взлететь. Джон прикрывает глаза и медленно поддаётся вперёд, невесомо накрывая оттопыренными губами чужие. Линч по-прежнему неподвижен. Джон слегка обхватил его верхнюю губу, а после причмокнул и отстранился, некоторое время ещё находясь рядом, вдыхая в губы Линча и медленно скользя взглядом по его чертам лица. Он больше не плакал, брови его не кривились и глаза не жмурились. Он чувствовал на свои губах лёгкое покалывание как от пореза острым краем бумаги. А Линч – лёгкий холод и влагу. Губы Джона не согревали. Полчаса назад Линч убедился, что его чувства невзаимны. Полчаса назад сердце Линча остыло. Полчаса назад Линч погиб.