Dulce Et Decorum Est Mori

      – Том, – зашипел Гарри, как всегда переходя на змеиный, когда они были только вдвоем, с готовностью пользуясь их особым языком – одной из немногих вещей, которые им не приходилось делить с другими сиротами. Его пальцы вцепились Тому в рукав, отвлекая от кролика, который уже перестал вырываться, лишь задние лапки подергивались в последних остатках жизни. – Том, нам нужно идти, пока тебя не поймали.       «Пока тебя не поймали», не нас. Гарри никогда не беспокоился о себе – самый нелепо самоотверженный человек из всех, кого Том знал. Так же было и тогда, когда Гарри нашел его над бродячей собакой: мерзкая тварь укусила Тома, и он едва ли осознавал себя, когда, по всей видимости, забил ее насмерть лопатой. В себя он пришел, только когда Гарри позвал его по имени, утащил Тома вместе с лопатой к поилке и смыл кровь.       Тогда Гарри заплакал – из-за собаки, какая пустая трата слез, – но Гарри вообще всегда плакал по таким бесполезным поводам. Тому мельком пришло в голову, что Гарри может на него сердиться; иногда он злился из-за того, как Том обращался с младшими детьми – теми, кто, по мнению Гарри, не заслуживал его злости, будто «заслуженность» имела к этому какое-то отношение. Но Гарри не кричал. Он просто взял укушенную руку – Том ведь всего лишь хотел изучить животное, ему было любопытно, какой оно породы, – и прижал рану к губам, словно зацеловывая боль.       Когда Том отнял руку, она была полностью исцелена.       – Ты в порядке? – спросил тогда Гарри, еще не осознавая, что Том не из тех, кого можно сломать; никакая глупая тварь не могла по-настоящему ему навредить, не с его особым даром. Гарри всякий раз болезненно переживал, когда с Томом что-то случалось – даже когда речь шла о сущей мелочи. И это неизменно поражало Тома: Гарри чувствовал то, чего сам Том был лишен, – будто в нем существовала особая, непостижимая глубина, к которой Тому не было доступа. Одна из редких граней, что разделяла их, а не соединяла.       Он повторил этот вопрос снова, уже ведя Тома прочь из комнаты. Они поднялись по узкой лестнице к их общей спальне, где спали еще двенадцать детей.       – Ты в порядке?       – Все нормально, – ответил Том привычно, с легкой снисходительностью к Гарри, любившему их тайный язык, даже несмотря на то, что все вокруг спали. Том предпочитал оставаться незаметным, отплачивая тихо и незримо, чтобы на утро все столкнулись лишь с последствиями, не ведая их происхождения. И хотя всем было ясно, кто оставлял эти следы, тайна того, как это произошло, оставалась неразгаданной. – Это всего лишь кролик.       – Жаль, что ты так поступил, – вздохнул Гарри, но все же не отпустил руку Тома и не смог отвернуться от него, несмотря на свои слезы и на ту заботу, что переполняла его к этому кролику. Он был слишком мягок, и это было естественно. Билли Стаббс когда-то нежно держал своего пушистого кролика, баловал его и оберегал от любых опасностей. Но перед Томом он был беззащитен. Том был прирожденным хищником, и Гарри мог быть уверен: только Том защитит его по-настоящему.       Гарри тоже умел постоять за себя, мог дать отпор, когда хотел. И именно эта его решимость нравилась Тому больше всего.       – Он больше никогда не потревожит тебя, – уверял Том, глядя Гарри в глаза. Но это не имело значения: Гарри оставался для него такой же непостижимой, окутанной туманом тайной. Иногда встречались и другие люди с похожей непостежимостью, но это было редкостью. К тому же, обычно, Том мог уловить хотя бы намек чужих мыслей – одно слово, короткий образ – но Гарри оставался недосягаем. Хотя тот и клялся, что не скрывает своих мыслей, и ему даже было грустно, что он не может поделиться с Томом шуткой за обедом. И Том верил ему: Гарри умело выкручивался из любых ситуаций, чтобы замести следы Тома – будь то мелкая неприятность или конфликт с воспитательницей. Но перед Томом он лгать не мог. Не умел.       – Я знаю, – снова вздохнул Гарри, прижимаясь лицом к плечу Тома, тот же сдержанно погладил его по спине. Он не любил прикосновения, но Гарри был тактильно зависимым, и Том не возражал – но только ради него. – Но кролик ведь ни в чем не виноват...       Как будто кролик был человеком. Как будто лишь те, кто делал что-то плохое заслуживают смерти. Звучит смешно и как-то по-детски. Но Гарри и был ребенком, каким и Том должен быть. Но иногда ему казалось, что по воле судьбы он оказался взрослым человеком в теле мальчика. Все остальные дети вокруг – скучные, бессмысленные. Лишь Гарри – яркий, странный, необычный, словно одинокий цветок среди кучи камней. Иногда Том удивлялся, зачем терпит все неудобства, которые Гарри приносил. Он мог бы уже лечь обратно в кровать, испытывая лишь тихое удовлетворение от проделанной работы.       – Думаешь, мне следовало повесить Билли? – спросил Том, хотя и так знал, что последует после его слов.       Гарри отстранился и нахмурился, все еще держась за руку Тома.       – Ты ведь знаешь, что я так не думаю, – обвинил он его, а потом встревоженно добавил: – Жаль, что ты делаешь такие вещи. А что, если она снова решит вызвать священника? Если она действительно отправит тебя в больницу? Мне придется последовать за тобой!       И вдруг он вспомнил, почему так терпел Гарри: все мелкие раздражения смывались одним взглядом сияющих глаз мальчика и верностью в них. Он пошел бы за ним куда угодно – Гарри был единственным, кто никогда не смотрел на Тома иначе, кроме как с теплом.       – Она не отправит нас в больницу. Я сам поднял кролика туда, куда обычному ребенку не добраться. У нее не будет доказательств.       Гарри оставался осторожным, но его тревога была привычной – сначала он волновался за Тома из-за того, как с ним обращаются другие, потом – из-за его возмездий, из-за мысли, что его могут поймать, хотя этого никогда не происходило. Том был слишком хитер, а взрослые – слишком медлительны. Когда они оказались в приюте Вула совсем маленькими, почти младенцами, Том считал Гарри невыносимым. Его постоянный взгляд с широко раскрытыми глазами, который не раскрывал ни единой мысли; наивная улыбка, когда он приносил Тому что-то – сладость или тоненькое одеяльце; постоянные прикосновения. Никто другой не прикасался к Тому, даже в эти ранние дни, если только не хотели причинить боль. Как будто какая-то невидимая часть Тома вселяла в людей либо страх, либо злость, либо желание держаться в стороне – во всех, кроме Гарри, которого Том не мог избежать, даже когда очень хотел.       Однажды ночью Гарри застал Тома, шепчущего маленькой кольчатой змейке, той самой, что зимой нередко забиралась в старый дом в поисках мышей и тепла. Том ожидал, что это отпугнет Гарри, как когда-то пугало других детей, тех, кто не превращал страх в злость.       Но Гарри лишь широко раскрыл глаза и прижался к нему, неловко дрожа от удивления и восторга.       – Ты такой же, как и я, – прошептал он, и Том почувствовал странное, новое ощущение, которое не мог ни назвать, ни понять.       – Нет, – решительно сказал Том. – Это ты такой же, как я.       – Сегодня будем спать вместе, – сказал Гарри, отвлекая Тома от воспоминаний и ведя его к его собственной кровати, хотя они и так делили ее почти каждую ночь – два одеяла лучше против зимнего сквозняка.       Том позволял этому происходить, ему это даже нравилось. Он не возражал против прикосновений, когда засыпал. Ему было важно ощущать дыхание Гарри, прижимать руку к его дрожащей груди и убеждаться, что Гарри жив, пока Том не смотрит.

***

      Том много лет был уверен, что Гарри – всего лишь мягкое существо, которое он обязан защищать, раз уж их связывает нечто общее. Гарри не был трусом – не таким, как некоторые слабые сироты, что жались по углам, как облезлые псы в ожидании пинка. Но он был... Удобным. Покладистым. Легко соглашался, делал то, что ему говорили, не увиливал от обязонностей, не прятался от работы, не сбегал играть в футбол, как остальные.       Том уже и не помнил, что именно тогда сказал Деннис – что-то настолько мелкое и ничтожное, что он собирался просто проигнорировать это и отыграться позже, ночью. Все уже было решено.       А потом Гарри – его послушный, уступчивый, мягкий Гарри – вдруг закричал.       И в этом крике было что-то такое, что Денниса буквально швырнуло через двор, будто его подхватил внезапный порыв ветра. Он отлетел на несколько метров и рухнул нелепой кучей.       – Гарри, – произнес Том, глядя на бесформенную груду Денниса, на саму суть праведной ярости, в которую превратился Гарри – ради него, – и неожиданно рассмеялся.       – Он не должен был так говорить, – выдохнул Гарри, все еще кипя возмущением, словно пес, оскалившийся в защиту хозяина. – Ненавижу, когда они издеваются над тобой. Ненавижу.       А потом он моргнул – и злость будто вытекла из него. Гарри оглядел Тома с ног до головы.       – Ты в порядке?       – Я в лучшем состоянии, чем он, – спокойно ответил Том, кивнув в сторону Денниса, который все еще лежал без сознания.       Гарри закивал – слишком быстро, взъерошенные волосы разлетелись в стороны – и вдруг крепко обнял его.       Том еще не умел ни обнимать, ни позволять себя обнимать. И научится не скоро. Он неловко похлопал Гарри по плечу, и тогда тот отстранился, поправляя свои очки – почти машинально, словно возвращая себя в равновесие.       – Так и есть, – улыбнулся Гарри – так же легко, как мгновение назад превратился из мальчика в адского пса и обратно. – Ты лучший.

***

      День рождение Гарри только что прошел, когда миссис Коул объявила, что к ним пришел посетитель.       Они переглянулись. Гарри – тревожно, уже ожидая нового священника или врача. Том – почти равнодушно. Даже если это так, он знал, чего ожидать от подобных людей: знал, как выдерживать их расспросы, как притушить подозрения ровно настолько, чтобы те ушли и больше не возвращались. Он позволил Гарри сжать его руку, даже с легким удовольствием предвкушая, как тот обнажит зубы.       Старик выглядел странно – несомненно, один из тех сомнительных докторов, – и Гарри нахмурился на него в ту же секунду, как миссис Коул закрыла за собой дверь.       – Я не позволю вам причинить ему вред, – заявил Гарри.       Том откинулся назад, позволяя ему насладиться своим рыцарским мгновением, будто взрослый мужчина мог всерьез испугаться одиннадцатилетнего мальчишки с растрепанными волосами и упрямыми глазами за толстыми стеклами очков. Гарри всегда уворачивался от попыток Тома привести его в более аккуратный вид; со временем Том перестал настаивать, утешая себя мыслью, что недооценение – тоже оружие.       – Мой дорогой мальчик, никто не собирается причинять вред ни одному из вас, – произнес мужчина.       Он встретился взглядом с Томом без тени колебания – и Том увидел в его сознании лишь пустую, гладкую стену. Ни трещины, ни отблеска.       – Мое имя – профессор Дамблдор. Я пришел пригласить вас обоих в свою школу.       – Это что, больница для мальчиков? – холодно бросил Гарри. – Детский сумасшедший дом? Том ничего не сделал!       – И ты тоже, – спокойно напомнил ему Том. Гарри всегда забывал включать себя в собственную защиту. – Вы ведь врач, не так ли?       Пусть этого человека было трудно прочесть – у Тома были и другие способы. Он надавил, внутренне шагнул вперед, швырнул слова, словно камни, в закрытое окно.       – Скажите нам правду.       Мужчина моргнул и посмотрел на него с легким разочарованием – так, будто понимал, что именно делает Том, и не одобрял, что это направлено на него.       – Я говорю правду, молодой человек. Я профессор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс. Это школа магии.       – Магии? – Гарри говорил настороженно и вместе с тем жадно, сильнее сжимая руку Тома. – Вы про нашу... Особенность?       Том покосился на него; они давно договорились никогда не говорить о своих способностях с другими. Это могло только навлечь неприятности. Гарри, видимо, почувствовав раздражение Тома, прижался к нему, словно извиняясь.       – Что вы имеете в виду под «способностью»? – невозмутимо спросил профессор. Гарри, наконец, взялся за голову, а настороженность взяла верх.       – Взрослые всегда лгут, – сказал он ровным голосом. – Если вы доктор, вы просто скажете, что мы сумасшедшие, и закроете нас.       Профессор серьезно кивнул и вынул деревянную палочку из старинного плаща.       – Логику вашу не могу оспорить, – произнес он с важностью. – А как насчет того, чтобы начать с меня?       Он взмахнул палочкой и произнес несколько слов на латыни. Из кончика вспыхнули, расцвели и тут же рассыпались в воздухе разноцветные искры. Повторил движение – и из пола поднялся дым, завитки которого сложились в причудливые фигуры, кружившиеся по комнате, прежде чем раствориться. Профессор откинулся назад, явно довольный собой.       – Ну что, похожа ли ваша «особенность» на это?       Гарри извивался, восторженно радуясь фокусам. Том же остался равнодушен; человеку понадобилась палочка и красивые слова, чтобы показать магию, а он с Гарри могли творить ее без всяких приспособлений, пусть и не всегда по своему желанию.       – Ну, примерно, – сказал Гарри, забыв обо всем подозрении. – Мы можем и другое: двигать вещи без касания, отпугивать обидчиков. Я уже лечил Тому порезы, а Том когда-то сделал пещеру полностью темной. И мы оба можем говорить со змеями. Это и есть магия?       Ни слова о кролике Билли, ничего о том, что Том сделал в темной пещере; желание Гарри поделиться своими подвигами не перевешивало стремления защитить Тома. Гарри был далеко не бесполезен в манипуляциях – просто никогда не использовал их в своих интересах.       – Это действительно вид магии, – задумчиво сказал профессор. – Очень редкий вид.       Гарри лучеразно улыбнулся Тому, и втайне Том тоже был доволен. Он всегда знал, что они особенные, судя по всему, даже среди тех, кто был схож на них.       Лицо профессора едва заметно потемнело, и мальчики вздрогнули, когда общий шкаф в их комнате внезапно загорелся. Том почувствовал, как внутри разгорается ярость, хотя пламя так же быстро погасло, шкаф остался совершенно целым, а Гарри сидел рядом с широко раскрытыми глазами.       – Есть ли здесь что-то, что вам не принадлежит? – спросил профессор, обращаясь вроде бы к обоим, но глаза его были прикованы исключительно к Тому. – Хочу предельно ясно предупредить: в Хогвартсе кражи не потерпят.       Он имел в виду коробку с трофеями Тома, украденными в приюте. Том встретился с профессором своим прямым взглядом, но первым заговорил Гарри.       – Здесь все крадут, – сказал он. – У нас нет денег. Это единственный способ достать игрушки или сладости. Другие тоже крадут у нас.       Хотя те уже давно не крали, с тех пор как Том закрепил их репутацию. Оба, и он, и Гарри, были частыми мишенями в детстве.       Лицо профессора смягчилось, и Гарри, как всегда, умудрился пробудить во взрослом ту сторону, на которую сам Том никогда не мог повлиять. Придется учиться этому, прежде чем они попадут в Хогвартс. Том не мог позволить себе быть ненавидимым и непонятым даже среди «своих».       – Я понимаю, что вам пришлось пройти через многое, – сказал профессор. – В Хогвартсе у вас не будут красть, а взамен вы обязаны будете соблюдать правила. Тем временем вам выдадут список необходимых школьных принадлежностей и деньги для их покупки, а также карту Косого переулка. Учебный год начинается первого сентября. Думаю, у вас обоих все получится.       – Думаешь, он это всерьез? - спросил Гарри, когда профессор ушел, проводя пальцем по позолоченным буквам собственного имени на письме, которое тот ему дал. – Мы правда волшебники?       – В этом есть смысл, – пожал плечами Том, хотя и сам не мог оторвать взгляд от своего письма, от доказательства того, что он всегда знал где-то в глубине души: он отличается от остальных, он лучше их. Он поверил и первому священнику, который сказал ему нечто похожее, пусть и с противоположным знаком – что он дьявол. Тогда это тоже казалось логичным, как и этот ответ сейчас. Любое объяснение тому, почему он так отдален от других.       – Я рад, что это мы оба, – сказал Гарри; его зеленые глаза будто стали еще зеленее, а природная живость в нем вспыхнула ослепительным светом. Том и для этого когда-то находил ответ – в тягучии часы воскресной службы, глядя на солнце, проходящее сквозь витражные лики, и думая: ангел. – Я рад, что мы поедем вместе.       – Мы всегда будем вместе, – сказал Том, зная это как факт и не представляя ничего иного. Куда бы он не пошел, Гарри непременно последует за ним. Так было всегда. Конечно, так всегда и будет.

***

      Том ожидал, что выделенное им пособие окажется щедрым. Профессор был одет безупречно, а сам Косой переулок сиял богатством и пышностью; если уж волшебный мир так процветает, разве не должны и ученики получать соответствующее средства?       Все надежды рассыпались уже после первого магазина. Денег хватало лишь на самое необходимое – и то если брать подержанные вещи. Это мало чем отличалось от походов по лавкам по поручению надзирательницы, с карточками на продукты и жалкими монетами.       И все же было роскошью просто дышать этим воздухом – воздухом, насыщенным магией. Видеть ее в действии, ощущать ее повсюду, будто сами стены и дороги были ею пропитаны. Радость Гарри ощущалась почти физически; он то и дело окликал Тома:       – Том, смотри! Они правда летают на метлах! Том, здесь продают сов!       Они зашли в лавку с животными.       – Жаль, что нельзя взять змею, – Гарри вздохнул, погладив почти каждое существо. – Если нас поселят в разных спальнях, можно было бы передавать друг другу записки.       – Нас не поселят в разные спальни, – уверенно сказал Том.       В приюте Вула их ни разу не пытались разлучить, и он был уверен, что в Хогвартсе этого не произойдет – хотя чувствовал, что Гарри тревожится.       – Может, мы поймаем змею и приручим ее, – задумчиво продолжил Гарри. – Говорят, возле школы есть лес. Змеи любят такую местность. Наверное.       Они и раньше мечтали об этом в приюте, но ни одну садовую змейку так и не удалось уговорить отказаться от своей природы и стать домашней.       – Может быть, – сказал Том, мягко направляя Гарри обратно к списку покупок.       Тот был еще более рассеян, чем обычно: вертел головой во все стороны, жадно впитывая каждую вывеску, каждую витрину, выглядел почти комично – как турист, впервые оказавшийся в большом городе. Том, напротив, пользовался боковым зрением, чтобы утолить любопытство; нельзя было выглядеть слишком восторженным или чужим.       – Это лучший день в моей жизни, – вздохнул Гарри уже вечером, придвигаясь ближе на кровати – и еще ближе, когда Том не отодвинулся.       Стояло лето, невыносимо жаркое, но Гарри буквально распирало от счастья; он хотел разделить его, отдать часть. Том и сам был доволен их первым шагом в магический мир и потому позволил себе эту снисходительность.       – Спасибо.       – Я не делал тебя волшебником, Гарри, – прошипел Том с усмешкой.       Но Гарри только улыбнулся и придвинулся еще ближе, устраиваясь рядом.       – Да, но ты сделал этот день еще лучше. Ты всегда так делаешь.       Странный мальчик. Видел Тома в самые темные его минуты – и все равно первым спрашивал, не нужно ли ему помочь, не болит ли где-нибудь. Единственный человек, с кем Том не чувствовал досады, делясь чем-то своим: скудным пайком, поношенной одеждой, узкой кроватью.       И это никогда не казалось великодушием. Никогда – одолжением.       Это было все равно что делать то же самое для себя. Словно Гарри был продолжением его самого – и заботиться о нем означало просто выживать.

***

      Несмотря на всю уверенность Тома, их с Гарри разлучили почти сразу же, как только они переступили порог Хогвартса. Поездка в поезде оказалась изнурительной, замок – величественным, а пир по случаю начала учебного года – удручающе скучным. Распределение проводили по алфавиту, что обычно гарантировало бы соседство имен Гарри и Тома. Откуда ему было знать, что у стольких волшебных семей фамилии начинаются на «Q» – самую нелепую букву из всех?       Гарри вызвали первым. Он бросил на Тома тревожный взгляд из-под огромной шляпы. Такой маленький, недокормленный, утопающий в своих поношенных мантиях. Шляпа раздумывала мучительно долго – дольше, чем с кем-либо другим до него, – прежде чем наконец объявить:       – Гриффиндор!       Это было не страшно. Том ничего не знал о четырех факультетах, кроме их нелепых названий, хотя и почувствовал мгновенную близость к тому, на чьем гобелене красовалась змея. Но и с Гриффиндором он бы справился. Том умел справляться с чем угодно.       Однако, когда шляпа опустилась ему на голову, оказалось, что она была иного мнения.       «Гриффиндор? – прозвучал насмешливый шепот у самого уха. – Хорошая попытка. Нет, боюсь, ты почти что собственность Салазара».       Значит, все-таки разные спальни.       Том соскользнул со стула механически, занял место за своим столом и лишь раз взглянул в сторону – Гарри уже искал его глазами, растерянный, почти в панике.       «Все будет нормально», – подумал Том, сильно, настойчиво посылая ему эти слова. Наверняка они все равно будут делить занятия и трапезы, когда торжества закончится.       – Риддл? – окликнул кто-то рядом, возвращая Тома к действительности. – Значит, ты грязнокровка?       Том повернул голову. Безупречная мантия. Аристократическая осанка. Чопорная важность. Его разум был словно выдвинутый ящик – нараспашку. А это говорит о слабости и уязвимости.       Том еще не разу не видел уязвимости, в которую не захотелось бы воткнуть нож.       «Поганая грязнокровка. Думает, может просто взять и сесть за наш стол. К концу недели мы его выживем».       Том улыбнулся – той самой дьявольской улыбкой, от которой в приюте Вула все шарахались, – и с удовольствием заметил как мальчишка едва заметно поежился в ответ.       Значит, даже другие волшебники чувствуют исходящую от него угрозу, подумал он. Том всегда гордился тем, что умел внушать страх даже тем, кто был крупнее и старше него.       – Как тебе будет угодно, – пожал он плечами и снова повернулся к тарелке, уже перебирая в уме целую стопку дел: выяснить, кто такие «грязнокровки», понять, как провести Гарри к себе в спальню – а если не выйдет, как пробраться в спальню Гарри. Том пообещал, что их не разлучат, и не собирался нарушать слово.

***

      Высокомерного слизеринца звали Абраксас Малфой, и Том дал ему неделю, чтобы побаловаться своим унылым школьным запугиванием, прежде чем взяться за свое. Он расчленил его домашнего ястреба, разметав внутренности по его же кровати, и с радостью наблюдал, как тот вскочил с криком на следующее утро.

***

      Гарри чувствовал себя лучше в Гриффиндоре, хотя большинство друзей, о которых он рассказывал, оказались призраками.       – Они хорошие, – пожал он плечами, когда Том спросил, был ли тот Барон, с которым он якобы пробирался по скрытому коридору, Кровавым Бароном. – Думаю, им просто нравится, когда есть с кем поговорить. И мне кажется, мы друг друга понимаем. Не знаю почему.       Он был странным мальчиком, но легко находил общий язык с Томом, особенно когда речь заходила о навязчивом внимании сверстников к чистоте крови.       – Они все думают, что я бастард какой-то волшебной семьи Поттер, – жаловался он, развалившись за столом Тома в библиотеке. – Не важно, сколько раз я говорил, что Поттер – обычная фамилия. Говорят, у меня «поттеровский вид», что бы это не значило. Мол, мы должны быть родственниками, потому что я не белый.       – Зато они не думают, что ты грязнокровка, – спокойно заметил Том, тщательно не показывая, что его это задело, хотя чувствовал, как Гарри изучает его глазами.       – Я бы за тебя всех поколотил, – предложил Гарри. – Готов поспорить, ни один из них никогда в настоящей драке не бывал. Слишком чопорные, наверное, даже не знают, как правильно ударить.       Том улыбнулся, не отводя взгляда от сборника заклинаний, которые он изучал.       – Я и сам с этим справлюсь, но спасибо, – сказал он спокойно.       – Думаю, именно поэтому я и в Гриффиндоре, – добавил Гарри, откидывая стул назад и почти теряя равновесие. Том тут же пустил под него заклинание подушки – на всякий случай. – Мы не хитрые, зато верные.       – Моя личная гончая, – сказал Том, усмехаясь при виде обиженного взгляда Гарри. – Я наткнулся на книгу по Парселтангу.       – Что такое Парселтанг? – спросил Гарри.       – Язык змей, – прошипел Том, и глаза Гарри тут же заблестели пониманием. – Оказывается, это не только редкость, но еще и наследственный дар. Только потомки самого Салазара Слизерина могут говорить на нем. То есть мы не грязнокровки и, вероятно, родственники.       – Правда? – обрадовался Гарри. Ему, похоже, было все равно насчет своей родословной, но идея о явной связи с Томом ему понравилась. – Может, мы братья! Смысл есть, учитывая наши палочки и все такое.       – Мы уж точно не братья, – Том был уверен. Одно из немногих фактов о рождении, которые сообщила ему матрона: его назвали Том Риддл, в честь отца, а второе имя – в честь деда по линии матери; та умерла той же ночью, поэтому не могла родить второго мальчика через семь месяцев. – А вот кузены – возможно.       – Может, нас связала магия, – мечтательно отозвался Гарри. – Кровная магия ведь существует, да?       – Существует, – кивнул Том. Он уже прочел несколько книг и на эту тему.

***

      К концу его первого курса слизеринцы начали обходить Тома стороной. Он по-прежнему оставался «грязнокровкой», но отвечал на выпады без колебаний и без меры, а щитовые чары довел до такого совершенства, что подступиться к нему стало попросту невозможно.       Поначалу одиночество казалось удобным. Привычным. Даже желанным. Его оставили в покое – и этого было достаточно. Он с головой ушел в учебу, жадно впитывая мир, которого был лишен столько лет, и в магии нашел нечто большее, чем просто силу – нашел наслаждение.       Но он наблюдал.       Наблюдал за чистокровными семикурсниками, царившими в слизеринской гостиной. За тем, как перед ними расступались. Как им льстили. Как искали их одобрения. И постепенно в нем сформировалось новое желание – не просто быть в стороне. Быть наверху.       Он – потомок самого Салазара Слизерина. Почему же корона не его? Трон, согретый очередным мальчишкой лишь из-за его богатой, вырождающейся родословной, принадлежал Тому по куда более веской причине.       Разве «Риддл» не может быть волшебной фамилией – пусть забытой, стертой из реестров? В приюте миссис Коул называла ее «какой-то странной». Тогда это звучало как упрек. Теперь – как намек.       Все лето Гарри помогал ему просматривать родословные свитки, тайком вынесенные из библиотеки Хогвартса. Прежде Гарри не интересовался своим происхождением. Теперь же, узнав, что его род может пересекаться с родом Тома, он загорелся поисками почти с детским азартом.       И все же – ничего. Ни одной зафиксированной линии Риддлов.       Это не имело смысла.       Том – змееуст. А значит, в нем кровь Слизерина. А значит, он не может быть грязнокровкой. Ошибка была не в нем. Ошибка в книгах.       – Марволо – это ведь твое второе имя? – однажды спросил Гарри, щурясь на свиток. Он лежал на животе поперек кровати Тома, болтая ногами в воздухе. – Это имя отца твоей мамы?       – Да, – сказал Том, придвигаясь ближе и всматриваясь туда, куда указывал Гарри.       Марволо Гонт. Отец Меропы и Морфина Гонтов. Сын Корвинуса Гонта. Древний, чистокровный род, который можно проследить прямиком до Салазара Слизерина.       – Меропа... – Тихо повторил он, проводя пальцем по буквам ее имени.       Ему никогда не приходило в голову, что носителем магии могла быть его мать. Он всегда рассуждал иначе: будь она ведьмой, не оказалась бы в маггловском приюте. Не умерла бы от такой банальности, как роды.       – Почему она не отправилась в магический госпиталь? – негромко произнес он. – Ее могли спасти.       – У нас в Гриффиндоре есть девочка, – пожал плечами Гарри, – ее мать была чистокровной, но от нее отреклись за брак с магглом. Может, твой дед тоже отрекся от твоей мамы.       Том нахмурился, представляя этого Марволо Гонта – каким ничтожеством он должен быть, чтобы обречь собственного внука на жизнь в маггловском приюте – в аду на земле.       – Тогда почему она назвала меня его именем?       – Может, хотела, чтобы ты знал, откуда родом, – снова пожал плечами Гарри. – А вдруг я тоже Гонт? Может, Морфин – мой отец. Ни у кого из них в списках нет детей.       – Хм, – тихо отозвался Том, ведя взглядом по родословной вверх.       Он уже изучал волшебную семью Поттеров, и это было правдой – Гарри удивительно на них походил. Даже страсть к круглым очкам совпадала, хотя вряд ли это можно было считать наследственным признаком. Но никаких браков между Поттерами и Гонтами он не нашел – ничего, что объясняло бы змееязычие Гарри. Род Слизерина и Поттеров пересекались в глубокой древности – через братьев Певерелл, от которых они оба происходили, – но это было самое близкое пересечение их линий.       Возможно, Гарри и вправду был плодом какой-то внебрачной связи – скажем, между его дядей и дочерью Поттеров, – ребенком, отправленным в маггловский приют, чтобы скрыть измену.       – Мне вчера странный сон приснился, – зевнул Гарри, переворачиваясь на спину, потягиваясь и затем устраивая голову у Тома на коленях. – Ты был в каком-то подземелье под раковиной туалета. Только старше. Примерно семикурсник. И там была огромная змея.       – Она мне угрожала? – спокойно спросил Том.       С тех пор как Гарри узнал о Прорицании, он повадился пересказывать свои, надо признать, чересчур подробные сны.       – Нет. Думаю, ты ей понравился. А вот я – не очень.       Том провел пальцами сквозь кудри Гарри, неторопливо распутывая спутанные пряди. Его это забавляло.       – Я не позволю никакой гигантской змее причинить тебе вред.       Гарри улыбнулся с закрытыми глазами – удовлетворенно, почти лениво, словно животное, привыкшее к поглаживаниям.       – Я знаю.

***

      Все лето Том готовился к завоеванию Слизерина, и потому в поезде обратно он не тратил время впустую – читал.       Гарри улавливал достаточно, чтобы понимать очертания его замыслов, прежде чем терять к ним интерес.       – Только скажи слово, – бросил он. – Я спущу на них бладжер.       В квиддич он вцепился с тем ожесточением, которого никогда не проявлял к маггловским видам спорта. Талант – резкий, почти шокирующий – обнаружился сам собой. Первокурсник в сборной факультета – случай почти неслыханный. Отборы формально были открыты для всех, но подобного не случалось.       Том находил игру столь же бессмысленной, как и любую другую. И все же он ощущал прилив удовлетворения всякий раз, когда Гарри добивался успеха. Подтверждение. Он не ошибся. В Гарри действительно было нечто, чего не было в других.       – Угроза в духе Гриффиндора, – произнес Том, не поднимая глаз. – И излишняя. Я справлюсь.       – Конечно справишся, – усмехнулся Гарри, закинув ноги на сиденье и тяжело уронив голову ему на плечо. На недовольное движение Тома он не отреагировал. – К зиме они будут есть у тебя с руки.       Первый шаг Том сделал уже в первую неделю – благодаря соседу Гарри по спальне, полувеликану с опасной склонностью к чудовищам.       – Кровавый питон, – сказал Гарри, явно довольный, протягивая змею. Даже юная, она была внушительной. – Хагрид кормил их все лето перед тем, как выпустить в лес. Эту я выпросил. Подумал, тебе подойдет.       – Я не встречал подобных, – тихо сказал Том, принимая ее.       Он прошипел приветствие – вежливо. Змея ответила сонным, низким шорохом.       Том улыбнулся.       – Это магический вид, – с готовностью пояснил Гарри, явно наслаждаясь ролью знатока. – Питон. Душит добычу и проглатывает целиком, но при этом еще и ядовита. Говорят, ее яд не дает ране зажить полностью – даже если лечить с помощью магии – без противоядия. Но она хорошая девочка, – добавил он, поглаживая чешую так, словно почесывал пса за ушком.       – Идеальна, – сказал Том, подавляя улыбку, когда Гарри просиял. – Спасибо.       – Это все Хагрид, – усмехнулся Гарри. – У него к животным особый подход.       Про себя Том полагал, что дело в другом: Рубеус Хагрид и сам был всего лишь в шаге от зверя. Неуклюжий, нескладный в собственных габаритах, грубоватый. Должен же у него быть хоть какой-то дар, раз во всем остальном он столь безнадежен. То, что Гарри к нему привязался, было вполне объяснимо – Гарри и сам тянулся к существам, а не к людям.       – Тогда передай мою благодарность, – произнес Том, прекрасно зная, что это еще больше обрадует Гарри. – А ее я буду отправлять к тебе с... Личными посланиями.       – Тебе бы это понравилось, да, девочка? – протянул Гарри, улыбаясь, когда змея лениво согласилась. – В башне тебе будет лучше. Там теплее.       – И пахнет хуже, – добавил Том и получил толчок в бок.       В подземелья он вошел, небрежно уложив змею себе на плечи.       – Когда я подам знак, – тихо сказал он, – прошипи угрожающе.       – А что я с этого получу? – спросила змея.       Очень по-слизерински. Том невольно одобрил.       – Я буду хорошо тебя кормить.       Она издала низкий, вибрирующий звук – насколько змея вообще способна на подобие мурлыканья, – и Том усмехнулся, заметив, как однокурсники разбиваются на кучки, глядя на него с изумлением и завистью.       – И где ты раздобыл это существо, Риддл? – спросил Орион Блэк, тоже второкурсник.       – В индонезии, – солгал Том. – Она мой фамильяр.       Рейд Эйвери презрительно фыркнул и подошел ближе, разглядывая питона с нарочитым безразличием.       – Вот уж смешно. Нашел змею в какой-нибудь маггловской помойке – и уже фамильяр?       – Будь добра, сейчас, – произнес Том.       Питон тут же вскинул голову и прошипел Эйвери прямо в лицо, раскрывая пасть и обнажая великолепные клыки. Том с трудом скрыл удовольствие, заметив, как тот отшатнулся.       – Это был парселтанг? – спросила Каллиопа Гринграсс, третьекурсница. Том одарил ее безмятежной улыбкой. – Где ты выучил парселтанг?       Парселтанг не изучают – это было общеизвестно. Том медленно обвел взглядом лица слизеринцев и пожал плечами, осторожно придерживая змею.       – Я всегда умел на нем говорить. Спокойной ночи.       К его удивлению именно Малфой на следующий день связал все воедино. За завтраком он лениво протянул:       – Риддл. – Весь прошлый год он демонстративно игнорировал Тома. – Твое полное имя?       – Том Марволо Риддл, – ответил тот ровно, словно вопрос его не занимал.       В глазах Малфоя вспыхнул интерес. Он уже мысленно составлял письмо отцу – Том слишком ясно это видел. Его легилименция пропадала зря в окружении посредственностей.       – Марволо – родовое имя, я полагаю?       – Да. Это имя из рода моей матери – Гонтов.       Малфой кивнул, будто именно это и предполагал. Однако в голосе его прозвучало нечто похожее на раскаяние.       – Мог бы просто сказать, что ты не грязнокровка.       – Пусть думают, что хотят, – пожал плечами Том, возвращаясь к «Пророку», украденному у Вальбурги.       Газета оказалась не менее скучной, чем маггловские сводки: назревающая война в Европе, реклама мыла с самовспенивающимся эффектом, зелья для роста волос.       – Сообразительные сами поймут.       Такая позиция работала на него. Создавалось впечатление, будто он всегда знал о величии своей крови и потому не нуждался в одобрении тех, кто ниже.       На деле все было иначе.       Его поиски родословной стали отчаянными именно из-за насмешек и презрения однокурсников. Их ненависть к магглам была унаследованной – теоретической, детской. Они ненавидели потому, что так делали их родители. Том же ненавидел магглов иначе – лично и последовательно. Он знал их презрение на собственном опыте.       – Как продвигается заговор? – бодро спросил Гарри, обматывая его шею своим вызывающе ярким шарфом.       Ему предстоял матч сезона – и именно против Слизерина. Том должен был сидеть среди своих, и Гарри это прекрасно знал. Но у Гарри тоже была своя разновидность собственничества; он лишь улыбнулся в ответ на холодный взгляд Тома.       – Пойдем. Ты обязан болеть за меня. Верность лучшему другу важнее верности факультету.       – Вполне успешно, – вздохнул Том, смиряясь с перспективой выглядеть нелепо в море зеленого. – Это означает, что ты будешь поддерживать Слизерин?       – Если когда-нибудь снова сядешь на метлу, – сладко ответил Гарри.       Квиддич по-прежнему казался Тому пустой тратой времени. И все же даже он вынужден был признать: наблюдать, как Гарри играет с вражеским ловцом – словно кот с мышью, – а затем резко меняет направление и без труда выхватывает снитч, было занятно.       Слизеринцы делили примерно треть занятий с гриффиндорцами. Том подозревал, что преподаватели делают это едва не намеренно: стоило двум факультетам оказаться в одной аудитории, как урок превращался в негласное соревнование. Вместо работы его однокурсники тратили время на колкости, демонстративное превосходство и бессмысленное соперничество.       Впрочем, он также подозревал, что именно поэтому Гарри кое-как держался на Зельеварении и Арифмантике – просто потому, что Том тянул его по этим предметам.       – Как можно быть настолько безнадежным? – спросил он, с недоверием наблюдая, как Гарри тщетно пытается разрезать вареного гнута. – Мы читаем одни и те же книги. Сидим на одних и тех же уроках.       – Я должен позволять тебе хоть в чем-то превосходить себя, – весело отозвался Гарри, пока гнут снова выскальзывал из-под ножа. – Иначе будет нечестно.       – Я превосхожу тебя во всем, – отрезал Том, отбирая нож. Он недовольно посмотрел на Гарри, когда тот без возражений откинулся на спинку стула. – Ты притворяешься бездарным, чтобы я делал всю работу за тебя? Это было бы подозрительно хитро для тебя.       – О, пожалуйста, – фыркнул Гарри. – Гриффиндорцы к интригам не приспособлены, ты же знаешь. И ты не превосходишь меня во всем. Я лучше в Полетах. И в Прорицаниях.       – Мы еще даже не изучаем Прорицания, – заметил Том. – Это предмет третьего курса.       Гарри серьезно кивнул.       – Тем впечатляюще, что я уже лучше. К примеру, мне вчера приснилось, что ты застрял на затылке какого-то типа. Держись подальше от людей в тюрбанах.       – Буду следить за этим, – протянул Том, расставляя их зелье на плите и наблюдая, как оно медленно закипает, ожидая, когда Слизнорт оценит результат. Идеально, разумеется. Том не собирался мириться с чем-либо меньшим.       Соседи по факультету уже знали о его происхождении от Слизерина, но этого было мало. Он не собирался полагаться лишь на родословную. Ни особняк, ни хранилище Гринготтса не спасут его после выпуска. Еще оставался его маггловский отец, маггловская фамилия. Все это требовало компенсации – и немалой.       Слизеринцы были слишком податливы. Один взгляд – и Том знал, куда нажать, чтобы получить желаемое. Но манипуляция разумом – это не уважение, не трепет. Страх тоже вызывался легко. Том не хотел, чтобы они стояли на коленях потому, что он заставил их. Он хотел, чтобы они знали, где их место.       Все, кроме Гарри, стояли ниже него, не осознавая этого – как сироты, как матрона и миссис Коул. Гарри был единственным исключением.       Это было занятно. Том наблюдал, как его окружение вспыхивает при малейшем намеке на дерзость Гарри, будто тот мог осмелиться его обидеть.       Летом перед третьим курсом он поддерживал переписку с несколькими особенно перспективными слизеринцами, раздувая их интерес и веру в то, что Том поведет их к величию – какому именно, еще не было ясно. Он продумывал организацию группы, элитной и четко структурированной, подбирая названия, звучавшие достаточно таинственно и достойно для власти.       Письма, скудные и загадочные, сработали. Полдюжины слизеринцев держались исключительно Тома. То, что его ближайший доверенный – полукровка из Гриффиндора, громко презирающий чистокровное превосходство, казалось, забыли. До того момента, пока Гарри в начале семестра не ворвался в их ряды, словно бомба, сметая иллюзию лояльности.       – Что случилось? – спросил Гарри, бесцеремонно опускаясь на слизеринскую скамью за обедом и вынуждая Малфоя с недовольством отодвинуться. Он потянулся и пальцем надавил на кожу над переносицей Тома. – Ты выглядишь мрачнее обычного.       Том молча отвел его руку.       Эйвери, сидевший напротив, зашипел, напоминая взбешенного кота.       – Как ты смеешь прикасаться к нему без разрешения?       Это было одно из самых жестких правил Тома.       Гарри посмотрел на него так, будто услышал нелепость.       – Мы знакомы всю жизнь, – спокойно сказал он. – Я всегда к нему прикасался.       Он бросил на Тома короткий взгляд – как обычно, непроницаемый для остальных. Том же не нуждался в расшифровке. Гарри так и не простил слизеринцев за их отношение к Тому на первом курсе. И, вероятно, не простит. Он по-прежнему время от времени предлагал «поговорить» с ними по-своему. Ни униженные извинения, ни показная преданность не убедили бы его, что они достойны хотя бы минуты Томового внимания.       – Ты – исключение, – беззаботно подтвердил Том и вернулся к газете.       Маггловская Британия наконец объявила войну Германии. Магическая Британия, похоже, тоже вступила в свою. Что это означало для Хогвартса, пока было не ясно. Маггловские школы уже месяцами готовились к закрытию. По Лондону открывали бомбоубежища. Гриндевальд вряд ли использовал бомбы в привычном смысле этого слова, но эквивалент, несомненно, существовал.       Гарри усмехнулся и намеренно прижался плечом к плечу Тома – демонстрация для Эйвери и остальных. Простое, прозрачное послание: вам до него не дотянуться.       Том не стал его останавливать.       В этой мелочной, собственнической черте Гарри было что-то удовлетворяющее. Друзья у него были в каждом факультете и со своими соседями он ладил неплохо. Но уже три года он неизменно выбирал Тома, ставил его на первое место. И не скрывал этого.       – Если тебя Хогсмид тревожит, не переживай, – сказал Гарри, тайком стащив кусочек ветчины с тарелки Тома. – Я уже все спланировал.       – Впервые в жизни ты что-то спланировал, – пробормотал Том, мысленно отмечая, что Гриндевальд снова двигается на Швейцарию. – Это честь для меня.       – Это и правда должно быть честью, – согласился Гарри, отхлебнув тыквенного сока из стакана Тома, прежде чем подняться. – Только постарайся не сгореть от стресса до нашей встречи.       Он мгновенно исчез, растворившись среди компании своих знакомых.       – Ты слишком много ему позволяешь, – тихо произнес Малфой, скользнув обратно на свое место рядом с Томом, голос дрожал от отвращения. – С его-то факультетом и происхождением люди начнут задаваться вопросом о твоих... Предпочтениях. – сказано было так тактично, как только Малфой умел, и Том позволил ему высказаться, хотя это было все, что он разрешил – дальше он не позволит.       – Гарри верен мне вот уже двенадцать лет, – спокойно ответил Том. – Ты, должно быть, слышал слухи о его родословной. Поттеры – семья обеспеченная и уважаемая в светлых кругах. Наследники, в частности, будут щедры и к своему полукровному брату. Стоило бы обзавестись союзниками и связями в более широких кругах.       Правда, проще было бы держаться от Гарри подальше, сосредоточившись на собственных связях в Слизерине. Но это было сродни отрезать себе руку: можно, если нужно, но лучше сначала рассмотреть другие возможности.       Малфой, выросший в атмосфере постоянной политической игры, кивнул, вполне удовлетворенный ответом.       – Как скажешь.       Том не ожидал, что это сработает так быстро.       Он упомянул о сомнительном происхождении Гарри всего несколько раз в гостиной, когда поблизости находилась Дорея Блэк, старшекурсница, вскоре собирающаяся выйти замуж за младшего Поттера. И вот внезапно, в первый день зимних каникул, Гарри получил письмо с приглашением встретиться с Чарлусом Поттером в Хогсмиде за обедом.       – Пойдешь со мной? – спросил Гарри, нервно сминая пергамент в руках.       – Разумеется, – сказал Том, осторожно выхватывая письмо и снова разглаживая его ладонью.       Чарлус Поттер выглядел ровно так, как Том представлял себе Гарри через семь лет. Он улыбнулся, когда они устроились в кабинке напротив, вежливо поинтересовался, как идут их заняти, и заказал по кружке сливочного пива.       Когда все необходимые любезности были соблюдены, он наконец выпрямился и серьезно посмотрел на Гарри:       – Честно говоря, мальчик, меня и Флимонта особо убеждать не надо. Папа умер, так что спросить его невозможно, а наши родители были заключены в брак по расчету – и небольшие увлечения на стороне никого не удивят. Но мама... Не возражаешь, если я применю заклинание, просто чтобы убедиться?       Гарри бросил взгляд на Тома, который мастерски держал безмятежное выражение лица, и кивнул. Он протянул руку, когда Чарлус сделал такой же жест, лишь раз вздрагивая, когда по его ладони пронеслось режущее заклинание, оставившее едва заметный надрез. Том напрягся, наблюдая, как кровь выступает на коже, хотя Гарри тут же положил вторую руку ему на колено, сжимая и успокаивая.       – Прости, мальчик, потерпи всего мгновение, – сказал Чарлус мягко, прежде чем сделать такой же разрез на собственной ладони. Затем прозвучало еще одно заклинание, и алые струйки крови обвили их руки, переплетаясь с магией, словно связывая двух человек этим потоком. Он широко улыбнулся, прежде чем залечить обе раны. – Добро пожаловать в семью, младший брат.       Гарри с изумлением смотрел на свою ладонь, теперь целую и невредимую, хотя перед глазами все еще стояло воспоминание с этим чарующим переплетением крови. Его голос, когда он заговорил, был тихим и полным надежды:       – Правда?       – Правда-правда, – кивнул Чарлус. – У меня для тебя кое-что есть. – Он достал пакет с сидения рядом и толкнул его к Гарри. – Семейная реликвия, так сказать. Обычно ее передают сразу после получения письма из Хогвартса, так что извини за задержку. Но ты держи ее при себе, пока следующий младший Поттер не достигнет одиннадцати.       Он оставил Гарри еще и мешочек с галлеонами – предварительный вариант карманных денег, которые он и его брат собирались давать Гарри, как только оформят бумаги в банке «Гринготтс».       – Но много не будет, – предупредил он. – Всего около пятисот в месяц. Просто мы хотели, чтобы у тебя было хоть что-то, понимаешь... И мама со временем смягчится, наверное. Ну, я имею в виду, посмотри на себя! Выглядишь как вылитый малыш Фли! Ей придется это сделать, честное слово.       – Он был добр, – пробормотал Гарри, свернувшись калачиком в кровати Тома, поглаживая питона, улегшегося у него на бедре. Том все еще не дал ей имени, и Гарри был уверен, что это делает его плохим хозяином змеи. Том парировал, что ей имя ни к чему, а Гарри просто называл ее Драгоценной. – Я не ожидал, что он будет таким.       – А чего ты ожидал? – поинтересовался Том. Он одновременно был крайне доволен, что встреча прошла так удачно – это хороший знак для его планов – и охвачен яростной завистью. Сколько часов напролет он мечтал о том, что из ниоткуда возникнут его богатые чистокровные родственники, закидают его золотом и вытащат из этого жестокого, серого мира магглов?       – Я ничего не ожидал, – пробормотал Гарри, прижимаясь ближе. – Я знаю, что тебе важно твое происхождение. Ты всегда хотел знать, откуда пришел на свет. А мне все равно. Может, если бы моя мама была жива, она не оставила бы меня в приюте, и я был бы любим ею. Может, папа и не знал обо мне, и он бы тоже захотел забрать меня. Но мои родители... Просто оставили меня там. Уже годовалым. Просто... Решили, что я им не нужен. – Он спрятал лицо под подбородок Тома, и тот провел рукой по его спине. – Я ни о чем не переживал, пока ты не сказал, что мы, возможно, кузены. А теперь... Если честно, мне все равно. Я рад, что мой... Мой брат добр ко мне, но он мне не семья. Ты – моя семья, даже если мы не родные. Ты та семья, которую я хочу.       Рука Тома поднялась со спины и скользнула по волосам Гарри, сжимая кудри и слегка дергая, чтобы встретится с взглядом напротив.       – Ты тоже мой.       Они улыбнулись друг другу, оба довольные, что это было именно так – Гарри принадлежал Тому – и это неизменно.       В ночь с тридцатого на тридцать первое они бодрствовали, как делали каждый год, наблюдая за течением времени и ожидая наступления дня рождения Тома. И хотя для остального мира эта ночь и могла быть предновогодней, но для них – только их собственная, особая. Гарри подарил Тому неуклюже запакованный подарок, смущенно краснея. Том ненадолго задумался, не понимая с чего бы.       Раньше детские подарки были либо украденными, либо просто переделанными вещами. А с тех пор, как они начали учиться в Хогвартсе, и имея в неограниченном доступе магию трансфигурации, Гарри превращал их в аккуратные, красивые предметы, достойные внимания Тома.       Дневник стал их первым настоящим подарком – новым, добротно сшитым, с кожаной обложкой и плотными листами качественного пергамента. Том наслаждался ощущением тетради в руках, а Гарри, пока тот изучал ее, заливался смущенным румянцем, который тоже Тому нравился.       – Для твоих многочисленных замыслов, – улыбнулся Гарри.

***

      Том держался в стороне – не прятался, он никогда не прятался, – но сознательно избегал представителей военного ведомства Великобритании, что бродили по округе, вынюхивая подростков, готовых отдать свои жизни во имя короля и страны. Он читал стихи о войне – их строки о кошмарных газовых атаках, о полях, будто сошедших с полотен Босха, где опухшие от разложение тела оставляли на милость шахт и роев мух, и земля сама, казалось, впитывала их ужас. Это не вызывало в нем интереса. К семнадцати он уже будет прокладывать себе путь в магическом мире – задолго до повестки, если эта война вообще продлится так долго.       Он тренировался в беспалочковой магии – специально выучил целый арсенал заклинаний, чтобы летом не испытывать голода и других последствий войны. След несовершеннолетних реагировал только при использовании палочки – он проверял.       Том обнаружил в комнате паука – отличный повод потренироваться в заклинании Круциатуса. Он не испытывал удовлетворения от страданий существа и даже сомневался, что оно способно их почувствовать, но наблюдать, как тело паука изгибается под действием этого заклинания, было любопытно. В конце концов, паук все равно станет едой для Драгоценной – значит, он извлечет из этого хотя бы что-то полезное.       Тяжелые шаги Гарри были слышны еще до того момента, как провернулась ручка двери, и Том мгновенно прекратил мучения паука с помощью беспалочковой версии Авады Кедавры. Гарри любил пауков, как и кроликов с собаками – злиться он не стал бы, но на лице сразу появилось бы уныние, а это было неприятно.       – Ешь, – сказал Том Драгоценной, слегка подтолкнув ее ленивые кольца ногой.       Гарри в это мгновение вошел, прекрасный в своем гневе.       – Эти ублюдки никогда не принимают отказ!       – Почему, по-твоему, я остался здесь? – спросил Том, сидя на кровати и наблюдая, как Гарри словно буря расхаживает по их крошечной комнате. Он приподнял бровь, когда Гарри внезапно рухнул на него, устроившись почти полностью сверху: голова едва касалась его плеча, тело вытянулось вдоль Тома, и он медленно устроился так, будто хотел слиться с ним в одну линию. Его глаза сияли тем же оттенком, что и выпущенное только что заклинание – завораживающий цвет, и хотя Том сомневался, что Гарри считал это комплиментом, он не мог отвести взгляд.       – Чтобы составить компанию Драгоценной, – улыбнулся Гарри, растянув улыбку еще шире при усмешке Тома и все еще немного мешкая, пока не устроился окончательно, почти полностью лежа на нем.       – Ты бессовестно пользуешься тем, что я разрешаю тебе проявлять излишнюю тактильность, – укорил Том, откинув челку парня и вдавив большой палец в шрам на лбу.       Гарри же не возражал, лишь прикрыв глаза. Том невольно задумался, позволил бы он больше – позволил бы касаться так, как ему захочется – вонзить ногти до крови в смуглую кожу, лишь бы не лишаться прикосновений.       – Это полезно для тебя, – пробормотал Гарри, потеревшись щекой о его рубашку. – Все ведь будет нормально, правда? Они в основном держаться континента и прибрежных городов.       – Все будет нормально, – согласился Том и, лишь взмахнув рукой, отправил очки Гарри на прикроватный столик, отметив про себя его восхищенный взгляд. – В Лондоне нечего бомбить.

***

      Вскоре после дня рождения Гарри Тома разбудили, резко встряхнув за плечо. Было еще совсем темно, несколько часов до рассвета, когда над ним склонилось лицо Гарри – глаза светились страхом.       – Что-то приближается, – прошептал он. – Что-то плохое. Нам нужно уходить.       – Что? – сонно выдохнул Том. – Опять твои сны, Гарри...       Его перебили завывания сирен воздушной тревоги.       Все лето они спали, не снимая обуви, именно на такой случай. Гарри уже держал палочку в руке. Том в несколько быстрых движений оделся, вытащил Драгоценную из сундука, где она уютно свернулась, и позволил Гарри завернуть ее в наследственную реликвию семьи Поттер – мантию-невидимку.       Затем они стремглав рванули навыход.       Ближайшее бомбоубежище находилось на станции метро в двух кварталах от них; первая бомба взорвалась как раз в тот момент, когда они достигли входа и бросились по лестнице вглубь. Ударная волна сбила их с ног, а земля содрогнулась. Гарри, скатываясь по ступеням, ударился головой о край одной из них; его тело обмякло, по виску потекла кровь. На одно странное, почти бесконечное мгновение Том был уверен, что мальчик мертв.       Но Гарри все еще дышал, более того – тихо застонал, когда Том встряхнул его за плечи. Дальше они спускались уже медленнее: Гарри прихрамывал, опираясь на Тома почти всем весом. Драгоценная, прижатая к его груди, шипела, требуя объяснений, не понимая, что происходит.       В темном тоннеле метро они жались друг к другу, как крысы, вместе с остальными дрожащими жителями Лондона, пока сверху сыпался огненный дождь. Том смотрел на это и думал, как быстро все можно было бы остановить – хватило бы и полдюжины палочек. Он огляделся на дрожащих от ужаса магглов и подумал о том, что в этом городе есть места, куда бомбы не попадают вовсе, где не рушиться ничего – и большинство из таких людей, живущих там, даже не подозревают об их сложившейся ситуации, насколько это ужасно.       Том прошептал заклинание, и рана на голове Гарри перестала кровоточить. Он не был особо силен в целительстве и не знал способа полностью залечить повреждения, но это все же было лучше, чем ничего.       Министерство, вероятно, закрыло бы глаза на подобное нарушение – применение магии вне Хогвартса во время воздушного налета и ради спасения другого волшебника едва ли сочли бы преступлением.       Привалившись к стене в тесноте станции, Том не успел ничего сказать, как Гарри развернулся и лег поверх него, стараясь закрыть полностью. Защитная магия Тома была надежной, включая невербальную и беспалочковую, тогда как щиты Гарри срабатывали почти автоматически – как только его магия чувствовала угрозу. Они не контролировались. Том читал, что это может быть симптомом врожденной окклюменции.       – Переждем ночь здесь, а потом отправимся в Косой переулок, – решил Том, и Гарри кивнул, прижимаясь к его шее. – До начала семестра всего три недели.       – Я люблю тебя, – пробормотал Гарри, прижавшись к нему еще больше, голос был глухим и сонным, будто он сражался с дремой.       Том резко встряхнул его.       – Не глупи. Ты не умираешь. Как только все закончится, мы уйдем.       – Угу... – Выдохнул Гарри, тяжелея и оседая на нем. Его тело сдавалось, но магия оставалась настороже – щиты не дрогнули ни на миг.       Вскоре после рассвета огненный налет стих. Том поднялся, подхватив Гарри одной рукой, а Драгоценную – другой, и они медленно направились на Чаринг-Кросс-роуд, где находился дырявый котел.       Комнату Том снял на деньги Гарри, а затем попросил бармена – тоже Тома – послать за целителем.       – Не могу, студен Том, – мрачно ответил тот. – Все они сейчас в Святом Мунго, лечат тех, кто попал под бомбежку прошлой ночью. Лучше отвезти его туда, чтобы осмотрели.       – Спасибо, – сказал Том, сдерживая ругательства. Он оставил Драгоценную в их комнате, а затем протащил Гарри через камин в пабе прямо в больницу.       Там царил полный хаос: ведьмы и волшебники с травмами разной тяжести заполнили коридоры. Том уронил Гарри, как мешок с камнями, на жесткую скамью и направился в приемную с самым обаятельным взглядом, на который только был способен.       Сотрудница сонно подняла на него глаза, все еще переживая за младшего брата, который прошлой ночью находился в маггловском Лондоне во время налета и до сих пор не выходил на связь.       – Здравствуйте, – сказал Том, вплетая в голос нотки тревоги и переживания за собственного «брата». Он указал на Гарри: – мой младший брат и я попали под налет. Он ударился головой и чувствует себя плохо – я ужасно переживаю. Его зовут Гарри Поттер, ему всего четырнадцать.       Ведьма моргнула несколько раз, и ее лицо постепенно смягчилось. Она заполнила форму одним взмахом палочки, после чего документ быстро полетел по коридору.       – Не переживайте, милый, – успокоила она. – Его примут следующим.       – Спасибо, – выдохнул Том, возвращаясь к Гарри. Он присел перед Гарри на корточки, всматриваясь в бледное лицо. – Скоро кто-нибудь придет к тебе.       Гарри нахмурился.       – И к тебе.       – Со мной все в порядке, – сказал Том, проводя большим пальцем по пыльной руке. Они оба были не в лучшем состоянии. Волосы Тома, наверное, выглядели ужасно.       – Ты всегда так говоришь, – проворчал Гарри. – Тебе тоже нужен осмотр.       Вскоре вышел растерянный целитель, зовущий мистера Поттера, на что Гарри тут же потребовал, чтобы Тома тоже проверили вслед за ним.       У Гарри был легкий ушиб и сотрясение, которые быстро вылечили, а У Тома обнаружили незначительное раздражение легких из-за вдыхания дыма и пыли, которое сразу же устранили. После этого их вежливо вывели, чтобы освободить место для следующих пациентов.       – Ты видел сны о налете? – спросил Том. Раньше он почти не обращал внимание на странные сны Гарри, хотя тот как-то рассказывал о сне про кролика Билли, из-за которого той ночью отправился искать Тома.       – Не совсем, – ответил Гарри, взгляд был тревожным. – Было странно. Мне снился голос, говоривший о войне, будто она уже давно прошла, все закончилось. Также были картинки бомбардировщиков, разрушенного Лондона и целый ряд дат, одна из которых сегодняшняя. А когда я проснулся, я просто... Понял, что нападение вот-вот произойдет.       – Ты ясновидец, – выдохнул Том, хотя до этого момента он никогда по-настоящему не верил в эти сны. – Некоторые волшебники считают, что все природные окклюменты обладают даром прорицания. Их ментальные щиты защищают их видения от того, чтобы ими кто-то воспользовался.       Гарри, несмотря на все свои постоянные шутки о Прорицании, казался взволнованным этой мыслью.       – Думаешь, с приютом все в порядке? – спросил он.       – Наши вещи будут в порядке, – уверенно сказал Том, зная, что десятки защитных чар, наложенных на их сундуки, сработают. – Все остальное мне не важно.       Позже они узнали, что с приютом Вула на самом деле все было совсем не в порядке: всего через небольшое время после их ухода первая бомба разорвала улицу, и дерево рухнуло сквозь крышу приюта прямо на кровать Тома. Если бы они все еще были там, их бы раздавило.       Сундуки же, как Том и предполагал, остались полностью целыми и невредимыми. Он без труда притянул их обратно в номер гостиницы манящими чарами – еще одно преступление, за которое он надеялся быть прощенным. Остаток месяца они провели, скрываясь за магическими стенами, словно дети под материнской юбкой, пока окружающий их мир понемногу превращался в руины.       И вот, всего за несколько дней до того, как Лондон должен был быть стерт с лица земли, они вернулись в безопасные стены Хогвартса.

***

      В этот год Гарри изменился. Месяцы, проведенные под вой сирен воздушной тревоги, в тесных бомбоубежищах, сон в ботинках – на случай, если придется бежать, – жизнь на урезанных пайках сделали его другим.       Да, в первые два лета, до того как Гарри начал получать свое щедрое ежемесячное пособие, им тоже приходилось голодать; их тела всегда медленно привыкали к обилию тяжелой, сытной пищи по возвращению в замок. Том замечал у других учеников – чаще всего магглорожденных – ту же проблему.       Но теперь в Гарри поселилась злость, постоянно тлеющая где-то внутри. Она родилась из того, что он слишком часто видел смерть своими глазами. Из чувства беспомощности, когда приходилось ждать, затаившись в темноте, не зная, не станет ли он следующей жертвой.       Тому нравилось видеть Гарри счастливым, греться в тепле, которым тот так щедро делился. Но не меньше ему нравился этот новый, яростный Гарри – словно спичка, жаждущая искры. Он почти предпочитал это его состояние.       Никто другой, казалось, не замечал едва уловимого изменения в линии его плеч, новой напряженности в спине. И после лета, проведенного без писем от своего повелителя, Эйвери был раздражен сильнее обычного.       Гарри не всегда садился рядом с Томом на совместных уроках, будто каким-то образом ощущая, когда Том предпочел бы провести это время с кем-то из своей компании, или иногда выбирал общество ленивых гриффиндорцев. Сегодня же он плюхнулся на место рядом с Томом, почти навалился на него и вздохнул, вдыхая запах с его воротника.       – Что скажешь на счет того, чтобы быть моей подушкой следующие два часа? – спросил Гарри, слова приглушались под тканью рубашки Тома.       – Это один из немногих уроков, где я могу рассчитывать, что ты проявишь себя, – пробормотал Том, осторожно касаясь синяков под глазами Гарри. – Ты не спал сегодня?       – Кошмары, – проворчал Гарри. – Там ты все время умираешь. А когда я просыпаюсь, тебя нет рядом, чтобы проверить...       Проверить, жив ли Том, как тот сам часто делал, когда Гарри был младше, среди детей, так часто страдающих от болезней и погибающих во сне. Рука Гарри потянулась вверх и легла на грудь Тома, прямо над сердцем.       – Все еще бьется, – ухмыльнулся Том.       – Пока что, – усмехнулся Гарри, сквозь усталость прорывая улыбку.       Это оказалось слишком для терпения Эйвери.       – Ты смеешь угрожать нашему Лорду, – прошипел он. – Как будто такой, как ты, сможет ему навредить!       Гарри метнул взгляд на Эйвери, а потом устало посмотрел на Тома. Его рука все еще лежала на его груди, почти ласково поглаживая.       – Я собираюсь его проучить, – предупредил он, раздражение вспыхнуло с новой силой. Гарри терпеть не мог почти всех слизеринцев, всех, кто доставлял Тому неприятности в их первый год, но Эйвери он ненавидел особенно сильно – тот явно наслаждался мучениями Тома до того, как стало известно о его родословной.       Том лишь усмехнулся, протянув руку, чтобы сжать запястье Гарри, находящееся на груди, в молчаливой поддержке. Ему нравилось, когда Гарри позволял своей тлеющей глубоко внутри агрессии вырваться наружу, когда полностью отдавался своим чувствам.       Профессор Вилкост как раз искала добровольцев для практической дуэли. Гарри лениво поднял руку и перебил своего однокурсника из Гриффиндора, который уже начал предлагать свою персону.       – Я пойду против Эйвери.       Тот вскочил и направился на помост, Гарри же шел за ним с легкой походкой, неспешно. Как только они поднялись, щиты Гарри рефлекторно поднялись, разрушив три быстрых заклинания, которые Эйвери успел на него направить.       Том откинулся на спинку скамьи, чувствуя себя почти королем на троне, наблюдающим за своим избранным рыцарем в битве за честь. Гарри сражался с Эйвери так же, как он действует против ловцов сопернических команд на поле: хищник во всех смыслах этого слова, несмотря на небольшой рост и изящные движения. Другие могли бы принять его грацию за вялость, а стратегию – за сомнение. Но после нескольких минут, когда Гарри лениво отражал заклинания Эйвери, а тот с каждой секундой раздражался все больше, парню надоела эта игра, и он, наконец, перешел в наступление.       Для него это было естественно, каждое движение – словно вдох. Он выпускал заклинания одно за другим, сразу два-три подряд, словно произнося единое слово, двигая палочкой как продолжением собственной руки. У Гарри всегда был природный дар дуэлянта, но он не хвастался этим всем подряд, порой неделями не показывая свои способности, так что более мелкие и незначительные однокурсники быстро забывали, на что он на самом деле способен. Том никогда не забывал. Он наслаждался этим знанием.       Наконец Гарри выпустил ослепляющее заклинание, парализовывающее, целясь в ноги Эйвери, и разоруживающее. Они полетели одно за другим, и если Эйвери смог отбить первое, то два последних достигли своей цели: палочка выскочила из его руки; он попытался не согнуться пополам от потери равновесия, когда обе его ноги мгновенно оцепенели.       – Очень хорошо, мистер Поттер, – сказал профессор Вилкост, и класс зааплодировал.       Гарри лениво отбросил палочку Эйвери в сторону – тот покраснел от поражения – и спрыгнул с помоста. Он наклонился над партой, прижавшись щекой к щеке Тома, как победитель, наслаждающийся своей добычей.       – Приведи своих приспешников в порядок, – пробормотал он. – Пока я не начал их обижать.       – Делай с ними все, что хочешь, – сказал Том. – Но постарайся не причинять им непоправимого вреда. Они еще могут пригодиться.       Гарри фыркнул и сел на место. Он взял руку Тома – и Том позволил, как награду за хорошую дуэль. Она оставила Тома с приятным ощущением восторга, – маленькой победы, – достаточно сильным, чтобы позволить Гарри возиться с его пальцами следующие два часа, провоцируя любого, кто осмелится усомниться в его праве на это.       Но никто не осмелился.

***

      Эйвери был не единственным, кто ощутил на себе отточенное лезвие гнева Гарри. Профессор Салем ушла на досрочную пенсию, но ее место заняла отвратительна женщина по имени Маргелла.       Сначала Гарри сокрушался при мысли о продолжении занятий по Арифмантике: на четвертом курсе он согласился взять этот предмент лишь потому, что знал – там будет Том, а еще, как подозревал сам Том, чтобы присматривать за Хагридом, хотя трудно было представить, как этот полоумный надеется сдать СОВ.       Профессор Салем не была блестящим преподавателем – ее больше увлекал сам предмет, чем процесс обучения, – но она хотя бы старалась поддерживать интерес у учеников, склонных к ранее ими обучаемой математике. Профессор Маргелла же, напротив, казалась совершенно не заинтересованной в преподавании как таковом; ее волновало лишь подчинение.       Забытые принадлежности, опоздания, разговоры без разрешения или неверный ответ – все каралось одинаково: до конца урока писать строки исправления кровавым пером.       Разумеется, Тому об этом беспокоиться не приходилось. Но для Гарри, который теперь, больше чем когда-либо, встречал любую кажущуюся несправедливость как бык, увидевший красную тряпку, это было невыносимо.       В тот день жертвой стал Хагрид – и плечи Гарри тут же напряглись еще сильнее. Этот болван, казалось, словно сам напрашивался; с его страстью к глупостям он неизбежно навлекал на себя неприятности. Даже ребенок справился бы с этой задачей. У Тома мелькнула мысль, что, возможно, кровавое перо наконец заставит урок усвоиться, – но Гарри никогда бы этого не допустил.       – Может, он бы и ответил правильно, если бы вы действительно чему-то нас учили, – процедил Гарри сквозь зубы.       Том молча кипел от ярости, наблюдая, как Гарри забирает наказание за запинающегося полукровку на себя – и даже выглядит довольным, выводя цифры и формулы на тыльной стороне собственной ладони кровавым пером.       К тому времени, как они добрались до Большого зала, Том уже залечил рану. Гарри раздражающе безразлично относился к собственной боли; его куда больше возмущали оскорбления в адрес Хагрида, чем следы пера, которые, оставь их без лечения, наверняка превратились бы в шрамы. Впрочем, посреди своей горячей тирады он все же прервался, чтобы поблагодарить Тома, сжав его руку с тихой признательностью.       Этого было недостаточно; Том знал, что Гарри проведет весь год, принимая на себя наказания за глупости однокурсников – да и всей школы, будь у него такая возможность, – пока на его руке не отпечатается весь числовой алфавит.       Когда ужин подошел к концу, Том отозвал Малфоя в сторону.       – Твой отец состоит в Попечительском совете, не так ли?       Малфой кивнул.       – Завтра ты опоздаешь на Арифмантику. После урока напишешь отцу о кровавом пере и попросишь прислать заживляющую мазь. Скажешь, что в Больничном крыле она закончилась, а рука болит так, что ты едва можешь держать палочку.       Том не стал уточнять, что будет, если Малфой ослушается.

***

      – Драгоценная, – проворковал Гарри, придвигая лицо вплотную к змеиной мордочке. Он всерьез тревожился, что недавние события могли ее травмировать – страх совершенно нелепый, как не раз говорил ему Том.       Они оба растянулись на диване в слизеринской гостиной: змея устроилась наполовину у Тома на коленях, потому что любила тепло камина, а Гарри – потому что все еще не уставал демонстрировать свою близость к Тому. И Том, в свою очередь, пока что не уставал это позволять.       – Тебе не снились дурные сны, моя хорошая?       – Ничего не снилось, – сонно прошипела змея. – Я просто спала.       – Я же говорил, с ней все в порядке, – вздохнул Том, укоризненно потянув Гарри за волосы.       – Прости, что мне не все равно, – огрызнулся Гарри и укусил Тома за запястье, пока тот не разжал пальцы.       Тишина, встретившая их, была давящей. Том поднял взгляд и увидел, что все его «рыцари» смотрят на них с ошарашенным видом, словно только что пережившие страшный бой маггловские солдаты. Ах, они не знали, что Гарри тоже умеет разговаривать со змеями. Это может обернуться катастрофой. Личность Тома как единственного наследника Слизерина не могла подвергаться сомнению.       Том стиснул руку на затылке Гарри.       – Этот дар, – спокойно сказал Том. – Я мог разделить лишь с одним – со своим Избранным. Мы были тогда совсем маленькими.       Рыцари постепенно приходил в себя, переваривая новую информацию. То, что Гарри снискал расположение Тома, было очевидным. Но то, что Том доверил ему часть себя – нечто столь особенное, столь желанное... «Расположение» уже не подходило для описания происходящего.       Том опустил взгляд и заметил, что Гарри был невероятно развеселен.       – Спасибо за дар, мой господин, – ухмыльнулся он, прижимая лицо к ткани брюк Тома. – Все это очень смешно.       – Это было необходимо, – спокойно заметил Том.       – Если ты так говоришь...       – Говорите на человеческом языке, – недовольно прошипела Драгоценная. – Я хочу спать.       – И правда, – пробормотал Гарри уже по-английски. Он зевнул, затем приподнялся с колен Тома и подхватил Драгоценную на руки, свернув ее кольцами.       – Мы идем спать, – сказал он Тому и наклонился ближе, прижавшись теплой щекой к его щеке – трогательный, почти змеиный жест. – Спокойной ночи, господа подданные. – бросил он через плечо и скрылся в спальне Тома.       Тот тут же повернулся к Блэку.       – Есть успехи?       – Отец прислал мне все карты замка, какие только удалось найти в нашей семейной библиотеке, – заверил его Блэк. – Есть даже из средневековья. Уверен, на одной из них это место точно отмечено.       – Превосходно, – Том позволил себе редкую улыбку, обращенную к своим последователям. Он почти не сомневался: этот год станет лучшим из всех.       Он уже прочно удерживал вершину слизеринской иерархии, почти не сомневался, что в следующем году получит значок старосты, и шаг за шагом приближался к той славе, какой не достигал еще ни один волшебник.       А Гарри ждал его в постели.       – Пора мне вступить в свое наследство.

***

      – Том... – Сонно пробормотал Гарри, не до конца проснувшись. Он нащупал руку Тома, лежавшую у него на груди, слушающую ровный стук его сердца.       – Да?       – Мне сон приснился, – вздохнул он и подтянул руку Тома к губам, прикусив основание его ладони.       Том понял этот порыв. Он наклонился ближе и в ответ впился зубами в плечо Гарри – резко, почти болезненно, пока тот тихо не застонал.       – О чем был твой сон?       – Пообещай, что не сломаешь себя, – Гарри сказал это внезапно отчаянно, глаза вспыхнули убийственным заклятием в темноте. Они прикрылись, когда Том приблизился и коснулся носом его щеки; Гарри зарылся ладонью в его волосы, удерживая его рядом. – Пообещай.       – Гарри, я обещаю, – ответил Том, скользя губами по коже, поддаваясь желанию высунуть язык, словно змея, чтобы ощутить все вокруг острее. – Я тот человек, который никогда не сломается.       Гарри замурлыкал, умиротворенный, повернул лицо, игриво коснувшись губами рта Тома, и снова замурлыкал, наслаждаясь вкусом.        – Не хочу тебя терять.       Том перевернулся, накрыв его собой, и Гарри это радовало – он всегда хотел быть как можно ближе к Тому. Том же мысленно возвращался к своим снам: Гарри, увенчанный терниями и стигматами; Томова рука во всех его ранах – нежная и беспощадная одновременно; сам Том – бог, расколотый и уязвленный лишь для него. Взгляд Гарри: полная преданность. Том хотел причинить ему боль и одновременно исцелить ее. Хотел разбить его вдребезги, а потом собрать осколки в картину из витражного стекла – нечто божественное. Нечто, достойное его.       – Ты не потеряешь, – прошипел Том, зарывшись в изгиб его шеи, ощущая его теплый, привычный аромат. – Я буду твоим навсегда.       Утром Том разбудил Гарри, обхватив рукой его горло, сжимая слегка, ровно настолько, чтобы Гарри вздохнул и открыл глаза. Гарри моргнул – глаза еще затуманены сном, – протянул руку, провел по кулаку Тома, который сдавливал его, прижал большой палец к артерии на запястьи, чувствуя жизненный пульс.       – Ты прекрасен, – прошипел Том, впервые произнося это вслух, хотя мысль возникала у него не раз. – Покажи мне свое плечо.       – Ты имеешь в виду, чтобы я показал, что ты со мной натворил, – сладковато ото сна ответил Гарри, стянув ворот рубашки, пока Том не увидел синяк, идеально совпадающий с отпечатком его зубов, переливающийся от синего к фиолетовому. – То, что я позволил тебе со мной сделать, – добавил Гарри. И в этом была вся суть того, что показывали сны Тома: Гарри, позволяющий ему втыкать нож и собирать кровь языком. Лежащий неподвижно, без всяких уз, желающий этого не меньше.       – Ты позволишь мне сделать это снова, – улыбнулся Том, наблюдая, как Гарри запрокинул голову, приглашая к своей шее, оставить метку, которую заметят все – публичный знак. И кто он такой, чтобы отказаться?       Это был не тот синяк, который пары, уединяющиеся в темных уголках и маленьких кафе, считали бы символом обещания. Это был не просто засос. Когда Гарри наконец накинул форму и вышел из спальни, на шее над галстуком красовалось кольцо маленьких, острых борозд, которые невозможно было спутать ни с чем, кроме укуса.