В воспитательных целях

Любил Миша зябким летним утром чувствовать подле себя горячий Шуркин бок, слышать шорох жёстких простыней. Не спал уж Шура, смотрел на него глазами большими — красивый, мочи нет, — и лицо его породистое, но совсем неблагородно избитое, Миша прихватил за подбородок холодными пальцами: в уголке тонких губ только-только начал подсыхать и коричневеть винного цвета непрочный струп. Дня три Шура побитым псом ходил, и все те дни «боевое ранение» напрочь отказывалось заживать. Грешно было этим не воспользоваться — в целях воспитательных. — Драться-то не больно было? Миша губ его губами коснулся безвинно, как дитяти целуют, но с намёком известным — а Шура, жадный до всякой ласки Шура, попытался отвернуться. Не вышло, правда. Держал Миша цепко, даже излишне грубо. — Что же ты, обычно всё вьёшься и жужжишь, прося о ласке, а теперь? А теперь — глазки в сторону косил, как лицеист нашкодивший, да брови хмурил. Кого только обмануть пытался. Знал Миша: Шуре чуть что — скучно. Взбалмошный он, юркий, напористый — во всём такой, в каждом жесте его горячность да бесстыдство честное, не напускное. Вот и в любви. Устав нарушал, обжимаясь офицер с офицером, а всё одно: неловкость и смятение его светлую голову посещать не спешили. Это Миша терялся поперву, отстранял, но и его Шура к себе приучил. К тому, как любить умел. И в этом его умении поцелуи были едва ли не главнее всего прочего. Чуть выдавалась свободная минутка наедине, наглючий Шурка у Миши в руках оказывался мягким своим теплом, и рядовые шептались потом нескрытно, что губы у его благородия натруженные, заалевшие, и блестят как-то мокро и зазывно. Блажь это всё. Мише не шибко нравилось быть героем подобных сплетен, но Шурке попробуй откажи. А тут он сам нос воротил. — Мишель, ну не надо. Больно! Конечно, мало приятного губу разбитую тревожить лобызаниями. Но это ничего, Шуре полезно помучиться самую малость: на рожон лезть он был мастер, на кулак чужой нарывался в который раз — и свезло ещё, что не дуэль. Опять. По кругу — всё мимо. «Чего вы злитесь, Мишель, через неделю и следа не будет». Сущая малость. Вся левая скула отдавала пурпурно-синим — обошлось! — и от любой нечаянной улыбки губы разбитые лопались — поэтому-то Шура их и не разомкнул, когда Миша во французский поцелуй потянул. Упрямец своенравный. Но Миша хитростям тоже наученный, не первый день на свете белом жил: хохотнул кротко — и прикусил прямо по ранке на нижней губе, чтобы неповадно было кулаками махать, — и Шурка охнул, рот приоткрыв. Стратегическая ошибка. Миша поцеловал его в тот же миг глубоко, талию плавную сквозь сорочку ночную поглаживая — в молчаливом извинении, и почувствовал, что кровь, солёная и железистая на вкус, щедро по губам его мазала. А Шурка этому с большой охотой помогал. Отвечал заполошно, с жаром, кусался да сопел громко, а как спохватился о невинности своей оскорблённой — взбрыкнул и отпрянул, облизываясь. — Михаил Семёнович! Вы — мерзавец и негодяй! Ух, как старался Шура выглядеть грозно. Жаль, улыбка лукавая выдавала.