Кто тебя встретит, когда обернёшься...

Из звуков тишины, из пепла ночи,

Из гласа сотен искажённых душ;

Восстал, на шее Бога затянув венец колючий,

Избранник Тьмы, лишь знавший – весь сей мир разрушь.

      Небо, иссиня-чёрное, было забрызгано россыпью звёзд. Белые и чуть золотистые, они равнодушно смотрели на мир, объятый войнами, страхом, ненавистью. Тот ли это мир, что задумал для них Всевышний? Ведь священные книги учат любви и милосердию, тогда как Церковь приказывает изничтожать неверных. Впрочем, мир никогда не был справедлив, ни к кому.       Лесная тишина, безветренная и обволакивающая, вся дышала прошедшей схваткой. Бой был уже окончен, оставив только грязь и разруху. Сломанные ветви деревьев и стволы, утыканные стрелами и пробитые мечами, больше походили на загадочных чудовищ, окруживших жертву для торжественного пира.       Поляна, самое светлое место этой тьмы, вся сверкала алым. Втоптанные в грязь травы медленно возвращали свой первоначальный вид, хоть и оставаясь всё столь же неприглядными. Осколки доспехов, что были рассечены мечом, отражали в себе звёзды, холодно сияя. Все воины, бившиеся здесь, уже покинули поле брани, живыми или павшими. Лишь их враг, более недвижный, лежал в этой траве, пронзённый сталью клинков и стрел.       Десятки на одного — справедливо ли это? Сомнения одолевали утекающий с жизнью разум. А за что? За правду ведь. Он делал всё, как того требовали — изничтожал погань и еретиков, не щадя никого. Но жажда делать правильно к добру не вела...       Его погубили сомнения. Не в вере, в людях — он усомнился в епископах, что предавались грехам, покуда их рыцарские ордены боролись, гибли и свято чтили все правила. И терпеть такое стало невозможно. Не для того была дана клятва, не для того умирали тысячи людей и монстров, чтобы грешные души, мнившие себя праведными, тонули в разврате и чревоугодии, упиваясь властью и богатствами.       Церковь Двенадцатой Звезды — величественное сооружение, из белого камня, с золотым, звездообразным куполом. Витражи его считались, по праву, прекраснейшими в стране, изображая сцены священных текстов так, точно бы это не стекло, а настоящие картины.       Но в тот день все свечи в церкви потухли, а алтарь обагрила кровь предателей веры. И что за слова, будто меч его предназначен для защиты чинов, а не Всевышнего и почитателей его? И голоса смолкали, обрываемые клинком, не отмоленные, как того подобает. Ибо даже еретик или нечисть имеет право на искупление грехов, тогда как предательство должно караться Геенной огненной.       Да только у орденов больше веры к епископам, что за свои жалкие жизни боятся, чем к правде. И коль приказ был дан, им плевать — на товарища меч направить, или на врага. Всё едино становится.       И вот теперь голубые глаза, залитые кровью, стекленеют, отражая в себе звёздное небо. Это поражение и конец, и темнота застилает разум, а смерть своими ледяными руками тянется к сердцу, дабы оборвать его последний удар.       Небо медленно стали затягивать тучи, закручиваясь спиралью и спускаясь к земле, подобно винтовой лестнице. В воздухе повеяло смрадом и холодом склепов, пропитанных пылью тлеющих костей. Себя явила Она, слыша безмолвный зов, полный боли и ненависти.

– Я внемлю твоему зову, земная душа. – голос, едва ли женский, рассыпающийся на тысячи отголосков и переливающийся погребальными колоколами, рыданиями, звоном оружия и стонами умирающих, он звучала прямиком в голове, пронзая собой все мысли. – Ты жаждешь отмщения, за себя и свою правду. А я могу тебе это дать, взамен лишь на душу и преданное служение.

      Говорить не выходило, да и мысли, ни на одном из известных языков, слова собой не формировали. Вот она какая, погибель – медленная, отнимающая всё, что только можно, оставляющая на грани холодной безысходности.       Мир медленно тух пред взором, расплываясь в тени, точно чернила, попавшие в чистую воду. Но прямо из этого мрака к лицу потянули одна, две, десяток и сотня рук. Они гладили, царапали, пронзали насквозь, до тех пор, покуда сама душа не дала свой ответ.       От земли и до самых небес ударил столб чёрного пламени, снося всё вокруг и поднимая пыль, подобную туману. Воздух прорезал смех, сначала походивший на далёкий раскат грома, но постепенно переходящий в визг, бьющийся трескучим эхом. Наблюдая за этим издали, с вершины холма, некий бард и не покачнулся, пока деревья вокруг шатались и падали, сшибленные ветром. Бордовый плащ, не выдержав натиска стихии, заколыхался, обнажая сияющие, подобно солнечным бликам в ручье, доспехи, чёрные и тонкими белыми орнаментами.       Безмолвно смотря, он медленно коснулся маски на лице, проводя по ней пальцами. Шероховатая поверхность, сделанная из кости, прочно скрывала всё, кроме тусклых пурпурных радужек. Безликий страж — такова участь полубожества, что не слабее высших, но не обделён слабостью человеческого тела. – Твои действия портят будущее... – едва слышно шепча, он вовсе вздохнул, медленным шагом направляясь к ядру шторма.       Стихия уже смолкала и в воздухе повисла тишина. Огромная воронка, в центре которой лежал человек, смотря на звёзды и ни о чём не думая. Вся боль исчезла, растворяясь вместе со слабостью. Хотелось подняться и расколошматить весь этот мир, такой грешный и грязный...       Резко садясь, рыцарь закашлял, шатаясь. Стрелы, пробившие тело, причиняли нестерпимую боль, а мир вокруг точно подëрнуло дымкой пожарища. Одно движение ладонью — тут же на землю летит стрела. Лезвие, испачканное в тёмной, почти бурой, крови отозвалось звоном по камням. А за ней последовала ещё, и ещё — до тех пор, пока целая груда не набралась.       Сразу нахлынули и воспоминания... Это был гнев, страх, обида. Они его предали, загнали, как зверя, после вовсе бросили. Даже помолиться нужным не сочли - ну что за чудища. Даже погань, и та упокоя достойна, а как товарищ, обвинённый в предательстве...

– Изничтожь их, всех до единого. – гулкий шёпот в голове проходил с эхом, неся с собой больше страданий и жажды крови. – Изруби каждого недостойного.

      Взгляд, полный мути, обходил округу. Боль из тела отступала, вытесняемая неведомой силой, заполнявшей каждую клеточку. Голос, не утихавший ни на мгновение, лишь сильнее путал мысли, не давая думать ни о чём. Гробовая тишина вокруг была столь абсолютной, что слышалось даже, как кровь из ран течёт.       И тут на глаза попался силуэт. Стоя почти в двух сотнях метров от него, он был столь неподвижен, что даже напомнил каменное изваяние. Странная маска на лице выделяла его на фоне мрака, сверкая белизной. Пожалуй, похож на последователя какого-то культа. А значит – еретик.       За мгновение в руке возник меч, буквально произрастая из ладони. Рывок – и вот он уже прямо перед своим противником. А тот лишь, стоит, наблюдает. И ничего от него нет – ни человеческого духа, ни чудовищного. Даже мелкие божки и то, что-то от их присутствия ощущается. Здесь же лишь абсолютное ничто.       Лезвие уже скользило прямиком к телу этого существа, готовясь на части разрубить. Но прямо в глаза ударили белые искры, прошла волна жара – и вот он снова сидит на земле, прямо перед грудой стрел. Только в этот раз в голове тишина, что даже зазвенело в ушах.       Теперича странный незнакомец был уже куда ближе, а потому ударить его гораздо быстрее труда не составило. И вновь вспышка и пробуждение на земле. Человек тот, насколько его вообще можно к роду людскому отнести, с каждым разом всё приближался. И ничто не помогало: ни смена оружия, ни разные стороны удара. Всё кончалось одним и тем же местом. Ещё и головная боль лишь усиливалась, от чего спустя полсотни попыток не вышло даже пальцем пошевелить. Ну а таинственный противник, приблизившись вплотную, склонился над ним, разглядывая не то с интересом, не то просто с мыслью, как бы убить вновь. – Да кто ты... Вообще такой? – тяжело дыша, он едва мог слова подбирать, ещё с трудом соображая после произошедшего.

– Я есть Материя, как всё, что формирует мир. – голос незнакомца звучал подобно шороху песка под ветром, источая то же ничто, как и всё тело. – И я есть Время, как Нематерия, текущая неуклонно и безостановочно.

      От слишком сложных в построении фраз, которые своей непонятностью только больше давили, рыцарь закрыл глаза, отворачивая голову в сторону. – Убирайся. Кем бы ты ни был — уходи.       На это последовала лишь гробовая тишина. Было даже трудно угадать, один он тут, либо же нет. В какой-то мере это и усиливало тревогу, источаемую неизвестностью. Но в то же время нахлынувшая усталость заставляла и вовсе ни о чём не думать.       И спустя некую неизвестность времени, пожалуй, близкую к нескольким минутам, прямо на рёбра шлёпнулось что-то твёрдое, заставляя поморщиться. Приоткрыв правый глаз, ибо второй уж слишком разболелся, он поднял странную вещицу. Нечто абсолютно круглое, скорее даже тарелкообразное, напоминающее на ощупь гладкий камень. И с тонкой, но определенно прочной нитью, протянутой с вогнутой стороны. – И зачем мне это вообще...       Да только что-то внутри не позволило выкинуть вещь. И аккуратно укладывая её рядом, он вновь уставился на небо, что всё так же тускло сияло звёздами.