Пепел и медь

‎1. ‎ ‎Свет. ‎       ‎Белый, режущий, беспощадный. Он проникает сквозь веки, раскалёнными иглами впивается в глаза. Я морщусь, пытаюсь отвернуться, спрятаться, но тело не слушается. Оно тяжёлое, чужое, будто налитое свинцом. ‎ ‎Где я? ‎ ‎      Пытаюсь вспомнить. Мы были у неё. Елена. Её квартира, её кровать, её руки... Я улыбаюсь, ещё не открывая глаз. Вкус её губ на своих губах. Запах её волос. Её шёпот: «Я люблю тебя». ‎       ‎Так хорошо. Так тепло. Никогда в жизни не было так хорошо. ‎ ‎      Я открываю глаза. ‎       ‎Белый потолок. Белые стены. Белая лампа под потолком. Пахнет хлоркой, лекарствами и ещё чем-то больничным, тошнотворным. Слева — тумбочка, на ней графин с водой и пустой стакан. Справа — окно, за ним серое декабрьское небо. ‎ ‎Это не её спальня. ‎       ‎Я пытаюсь сесть — и мир взрывается болью. Голова. Господи, голова. Она раскалывается, пульсирует, гудит. Я хватаюсь за висок и нащупываю повязку. Бинты. Под ними что-то ноет, стреляет, отдаёт в глаз. ‎ ‎— Очнулась? — голос откуда-то сбоку. ‎       ‎Я поворачиваю голову — медленно, очень медленно, потому что каждое движение отдаётся в виске — и вижу женщину в белом халате. Медсестра. Полная, усталая, с равнодушным лицом. ‎ ‎— Где я? — голос хриплый, чужой. Горло дерёт, будто я неделю не пила. ‎ ‎— В больнице, милая. Городская клиническая, нейрохирургия. ‎ ‎      Нейрохирургия. Слово повисает в воздухе, тяжёлое, страшное. Я смотрю на медсестру, пытаюсь понять. ‎ ‎— Что случилось? Почему я здесь? ‎       ‎Медсестра подходит ближе, проверяет капельницу, поправляет простыню. ‎ ‎— Ты ничего не помнишь? ‎ ‎— Нет. Я... я была у подруги. Мы... — я замолкаю. Мы были у неё. Мы любили друг друга. Мы... — Я ничего не помню после вокзала. ‎       ‎Медсестра вздыхает. Садится на стул рядом с кроватью, смотрит на меня с чем-то похожим на жалость. ‎ ‎— Тебя привезли четыре дня назад. Скорую вызвала твоя мать. Сказала, что отец ударил. Не по скуле, как, видимо, думали сначала, а в висок. Сильно. Ты потеряла сознание, впала в кому. Четыре дня, милая. Четыре дня без сознания. ‎ ‎Кома. Четыре дня. ‎ ‎— Четыре дня? — переспрашиваю я. — Но как? Я же... я помню, как приехала к ней. Мы разговаривали, она поила меня чаем, мы... — я замолкаю, потому что медсестра смотрит на меня с недоверием. ‎ ‎— К кому приехала, милая? Твоя мать сказала, что ты была дома. Что отец буянил, ты вступилась, он тебя ударил, ты упала и не вставала. ‎ ‎— Нет, — я мотаю головой, и боль взрывается с новой силой. — Нет, я была не дома. Я была на вокзале. Я написала ей, и она приехала. Мы поехали к ней. Я помню её квартиру, её кровать, я помню... ‎       ‎Медсестра кладёт руку мне на плечо. ‎ ‎— Тише, тише. Не волнуйся. У тебя была тяжёлая травма. Такие вещи иногда влияют на память. Могут быть галлюцинации, сны. Организм защищается, рисует картинки, которых не было. ‎ ‎Сны. ‎ ‎      Я смотрю на неё, и внутри всё обрывается. ‎ ‎— Какие сны? ‎ ‎— Ну, ты могла видеть что-то приятное. Пока была без сознания, мозг работал, создавал образы. Это нормально. Многие пациенты рассказывают, что видели что-то хорошее во время комы. ‎ ‎Нет. ‎ ‎Нет-нет-нет. ‎       ‎Я помню её голос. Помню, как она гладила меня по лицу. Помню, как целовала. Помню её руки, её губы, её шёпот. Помню, как пахла её кожа. Помню каждое слово, каждый вздох, каждое прикосновение. ‎       ‎Это не могло быть сном. ‎ ‎— Ко мне кто-нибудь приходил? — спрашиваю я, цепляясь за последнюю надежду. — За эти четыре дня? Может быть, женщина? Высокая, светлые волосы до плеч, красивая? Она преподавательница из университета. ‎       ‎Медсестра качает головой. ‎ ‎— Приходила только мать. В первый день. Посидела час и ушла. Сказала, что у неё дела. Больше никого не было. ‎       ‎Мать пришла. На час. И ушла. ‎       ‎А она не приходила. ‎ ‎      Потому что ничего не было. ‎ ‎      Я закрываю глаза. Слёзы текут сами, горячие, солёные, разъедают щёки. Всё внутри сжимается в тугой, болезненный узел. ‎ ‎— Милая, ты чего? — медсестра встревоженно гладит меня по руке. — Тебе нельзя плакать, давление подскочит. Всё будет хорошо. Ты молодая, оклемаешься быстро. Синяк сойдёт, швы снимут, и забудешь. ‎       ‎Я не могу объяснить. Не могу сказать, что я плачу не от боли в голове. Я плачу потому, что потеряла её. Потеряла ту, кого никогда не имела. ‎ ‎— А ещё, — медсестра вдруг оживляется, — сегодня утром приходила одна. Не мать. Другая. Спрашивала про тебя, но час был не приёмный, я её не пустила. Сказала, зайдёт позже. Такая... строгая, красивая. В зелёных глазах прямо страх был. Спросила, когда можно. ‎       ‎Я замираю. Слёзы всё ещё текут, но сердце пропускает удар. ‎ ‎— Какая? — выдыхаю я. — Опишите её. ‎ ‎— Ну, волосы светлые, пепельные такие, до плеч.Ну вот как ты до этого описала. Высокая, в чёрном пальто. Вся дрожала, хотя в больнице тепло. Сказала, что она преподавательница твоя. Узнала как-то, что ты здесь, и примчалась. ‎ ‎Елена. ‎ ‎      Она приходила. Она знает. Она не знает, что было — потому что ничего не было, — но она пришла. ‎ ‎— Когда она обещала прийти? — я хватаю медсестру за руку. ‎ ‎— Да, наверное, скоро. Сказала, после обеда будет. Если пустят. А ты не волнуйся так, тебе нельзя... ‎       ‎Но я уже не слушаю. Я смотрю на дверь. На белую больничную дверь с мутным стеклом. ‎       ‎Она придёт. Она правда придёт. ‎       ‎Я вытираю слёзы дрожащей рукой, приглаживаю волосы — под повязкой они спутались, слиплись, наверное, ужасно выгляжу. Но плевать. Пусть видит. Пусть видит меня настоящую. Не ту, из снов, а эту — разбитую, больную, с перевязанной головой. ‎       ‎Главное, чтобы пришла. ‎       ‎Медсестра ещё что-то говорит, проверяет приборы, записывает показания. Я не слышу. Я вся превращаюсь в слух, в ожидание. Каждый шорох в коридоре заставляет сердце подпрыгивать. ‎ ‎      Шаги. Много шагов. Кто-то проходит мимо. Кто-то останавливается у соседней палаты. Кто-то разговаривает с медсестрой в коридоре. ‎       ‎Потом шаги затихают. ‎       ‎И вдруг — новые. Чёткие, быстрые. Приближаются. Замирают прямо за дверью. ‎ ‎Пауза. ‎ ‎Ручка двери медленно опускается. ‎ ‎Дверь открывается. ‎ ‎На пороге стоит она. ‎       ‎Чёрное пальто, растрёпанные волосы, под глазами тени — видно, что не спала. В одной руке пакет с апельсинами, в другой — маленький букет белых хризантем. Она смотрит на меня, и в её тёмно-зелёных глазах — весь мир. Боль, облегчение, страх, нежность, всё сразу. ‎       ‎Она не знает, что мне снилась. Она не знает, что в моих снах она была моей. Она просто преподаватель, которая узнала, что её студентка в больнице, и примчалась. ‎       ‎Но как она смотрит... ‎       ‎Губы её дрожат. Она делает шаг в палату, и пакет с апельсинами чуть не падает из рук. ‎ ‎— Василиса, — выдыхает она. ‎       ‎И я понимаю, что сейчас всё начнётся заново. Но по-настоящему