Кисель

Чёрный Кот вальяжно брёл по крыше, и белый кисель ночного неба неприятно лип к его лапам, высвечивал густую лоснящуюся шерсть — гнал от него и мглу, и тень. У хвоста его вились шорохом крыльев бабочки. Шагов его не было слышно, но Кот прыгнул к соседнему дому — и прыжок этот отдался лёгким цокотом коготков по узкому подоконнику квартиры. Здесь его ждали. Кота за усы уже дёргал рассвет, отступала прохлада ветреной ночи. Он принял приглашение — юркнул в комнату, в объятия стылой спальни, прогнулся навстречу знакомым запахам, выставив морду, потоптался по персидскому ковру, обтёр о него лапы, подточил когти. На высокой хозяйской постели спал мужчина. Кот посмотрел на него — красивый, губы тонкие, приоткрытые, щёки порозовевшие ото сна, — зрачки-щёлочки расширились, он замурчал, засопел громче новомодного парохода, притёрся к его тёмной, чуть вихрастой макушке. — Яшка. Разбудил всё-таки. Яков перевернулся на спину — выставил беззащитное нежное пузо в попытке извиниться, потянулся уставшими крепкими лапами, и Шура к его боку прижался замёрзшим носом, сильными руками схватил крупное кошачье тело, подмял под себя — стащил с подушки. Поцеловал под челюстью — туда, где у Якова дрожью появлялось довольное мурчание, пригладил пальцами усы. Кружились над ним растревоженные бабочки. — Где же ты опять гулял, Яшка? Пыльный весь, грязный, как уличный оборванец. Больше не выпущу. Яков взмуркнул, мявкнул скрипуче — да обратился, нагой совсем, человеком, но с грацией всё той же кошачьей гибко прижался к Шуре. На талию легла ладонь. На плечо — осторожный поцелуй и трепет тёплого дыхания. Молчаливое пожелание добрых снов. Бабочки успокаивались, оседали Шуре на волосы замысловатыми живыми украшениями, мигали глазами-крыльями, не норовили ему навредить, не лезли в уши и нос. Не боялись его — любили.