Попутчики

Автобус подошел по расписанию, и Глеб среди прочих пассажиров загрузился внутрь. Заходили по очереди, заранее организованной на остановке, поскольку рейсовый автобус ездил довольно редко. И, если тебе не посчастливилось влезть в предыдущий, то ожидать следующего было довольно долго. А спросом этот маршрут пользовался чрезвычайным. Глеб прошел в середину салона, занял удобное для себя место у средней накопительной площадки. Уже на этой, самой первой остановке, автобус набился настолько, что люди стояли плечом к плечу. Автобус тронулся. Кто-то попросил открыть окно — жарко и душно, кто-то наоборот попросил закрыть — дует. На следующей же остановке людей забилось столько, что теперь стоять приходилось не просто рядом, а чуть не в обнимку с соседом. И ладно бы, если бы соседкой оказалась какая-нибудь красивая девица, но нет. Толпа принесла и прямо-таки впечатала в грудь Глеба спиной какого-то щуплого парнишку. Угловатого и ну совсем не мягкого. Глеб это почувствовал, когда парнишка ощутимо пихнул его локтем. — Извините, — сказал обладатель острого локтя, чуть оборачиваясь на него, чтоб посмотреть, кому там досталось. От этого движения головой светлые волосы парнишки пришли в движение и пощекотали нос Глеба. — Стойте, пожалуйста, спокойно. Не вертитесь. Ваши волосы мне в лицо лезут. — Ответ получился довольно грубым, и Глебу показалось, что парнишка вздрогнул. Испугался, что ли? — Простите еще раз, — тихо сказал он, поворачивая голову обратно, тем самым повторив движение волосами по лицу Глеба.Глеб тяжело и протяжно выдохнул, пошевелив эти, надо сказать (и слава Богу), приятно пахнущие волосы. Шея парнишки покрылась мурашками. Автобус тронулся, все пассажиры в такт ему тоже зашевелились — закачались. Мальчишка был так тесно прижат к Глебу, что невольно терся своим задом при каждом движении автобуса о его пах. И это трение начало вызывать совершенно однозначный отклик. В штанах Глебу становилось тесно. Какого черта? Не трахался давно, это да. Но вот от этого?! Просто от того, что какой-то предмет движется туда-сюда?! Глебу становилось нестерпимо. А парнишка вдруг как-то напрягся. И попытался отстраниться. Но куда там. Как только он сделал движение от Глеба — его тут же впечатали обратно с двойным усилием. Глеб ощутил этот удар совсем не женской попкой почти болезненно и чуть не застонал. Не думая, что делает, он машинально схватил парнишку поперек туловища и прижал к себе. — Не дергайтесь, пожалуйста, — прошептал ему в ухо. Парнишка, похоже, перестал дышать. И только сердце колотилось отчетливо под рукой Глеба. Не просто сердце колотится — вся тонкая плоть вибрировала мелкой дрожью. Мальчишка замер, превратившись в натянутую струну, но Глеб кожей ощущал, как тот пытается дышать — мелкими, рваными вдохами, боясь расширить грудную клетку и еще плотнее прижаться к Глебу. Автобус качнуло, и Глеб невольно мотнул головой, утыкаясь носом в светлую макушку. Волосы снова пахли чем-то простым и чистым, может, яблочным шампунем. Этот запах сбивал с толку, мешаясь с терпким запахом пота разгоряченной толпы и собственным тяжелым желанием. — Отпустите... — услышал он вдруг. Голос был тихий, сиплый, почти беззвучный. Глеб подумал сначала, что показалось. Но мальчишка чуть повел головой, не рискуя оборачиваться, и повторил, выдыхая слова куда-то в стекло двери напротив: — Пожалуйста... не надо. Отпустите меня. В голосе не было возмущения или громкого требования. Только сдавленный, животный страх. Глеб нахмурился. Чего он боится? Толпы? Давки? Мальчишка дернулся, пытаясь выкрутиться из захвата. Движение вышло отчаянным, резким — он даже локтем назад заехал. Но куда там. В давке это была агония мухи в паутине. Его тощий зад с силой втерся в пах Глеба, и у того потемнело в глазах. Глеб стиснул зубы до скрежета и, вместо того чтобы отпустить, только сильнее прижал мальчишку к себе, буквально вжимая в собственное тело, чтобы тот прекратил эти мучительные, сводящие с ума движения. Парнишка обмяк. Он понял, что физически не вырвется. Но в этой обмякшей покорности не было расслабления. Была капитуляция. Глеб чувствовал, как тонкая рубашка под его ладонью становится влажной от пота. И вдруг до него дошло.Захват. Он держит его, прижав к себе. Мальчишка же не видит его лица. Не знает, что Глеб сам охренел от того, как его штырит от этого случайного трения. Он чувствует только стальные руки, горячее дыхание на затылке и твердый, напряженный орган, упирающийся ему между ягодиц при каждом толчке автобуса. И воспринимает это так, как и должен воспринимать подросток, зажатый в углу здоровым мужиком. — Пожалуйста, не надо, — донеслось снова, еще тише, срывающимся шепотом. Глеб увидел, как покраснело ухо парня, как дернулся кадык на тонкой шее, когда тот сглотнул. — Я никому не скажу. Только отпустите. Глебу стало не по себе. Остро, до тошноты. Но не стало легче. Член, предатель, ныл от каждого движения автобуса, от того, как мальчишка мелко дрожит в его руках. И Глеб сделал то, что казалось ему единственно правильным. Наклонился к самому уху, стараясь, чтобы голос звучал мягко, успокаивающе. Чтобы мальчишка понял: никакой угрозы нет, просто нужно перетерпеть эту проклятую поездку. — Тихо, маленький... — выдохнул он почти беззвучно, одними губами касаясь горячего хрящика уха. — Доедем — выйдешь. Ничего не будет. Эффект был мгновенным и чудовищным. Мальчишка не просто вздрогнул — его словно током ударило. Все тело напряглось до звона, до дрожи, а потом обмякло совсем, обвисло на руке Глеба, как тряпичное. Он перестал дышать. Даже стук зубов прекратился — будто он и дышать-то разучился от ужаса. Глеб замер, чувствуя, как под ладонью часто-часто забилось сердце — уже не просто испуганно, а заячьим, предсмертным стуком. И до него дошло. «Маленький». Он хотел успокоить. А получилось — подтвердил самый страшный страх парнишки. Тот услышал не заботу, а ласку хищника. Ту самую, которой успокаивают жертву, прежде чем... — Нет, — тихо и твердо сказал Глеб ему в самое ухо, чувствуя, как начинает закипать от собственного бессилия объяснить. — Ты не так понял. Я не... Он не договорил. Что он мог сказать? «Я не маньяк, у меня просто член встал на то, как ты терся об меня задом»?Мальчишка молчал. Только дрожал крупной, неконтролируемой дрожью и, кажется, вообще перестал соображать от страха. Глеб медленно, очень медленно разжал руку, которой держал его поперек живота. Убрал. Оставил только одну точку опоры — легкое касание плеча, чтобы парнишка не упал, когда автобус качнет. Но тот даже не пошевелился. Стоял, вжимаясь в Глеба спиной в грудь, боясь сделать лишнее движение. Потому что разрешения на это движение не получил. И Глеб вдруг с ужасающей ясностью понял, что сделал еще хуже. Что сейчас любое его действие — и приказ, и ласка, и даже попытка отпустить — будет читаться через призму этого страшного, нежного слова. «Маленький». Автобус дернулся, сбавляя ход. Зашипели двери. Остановка. Кто-то начал протискиваться к выходу, толкая их еще теснее друг к другу. Глеб чувствовал, как мальчишка задержал дыхание, ожидая... чего? Что его не отпустят? Что сейчас начнется самое страшное? Глеб наклонился к его уху. Медленно. Осторожно. Чтобы не напугать еще больше этим движением. Одну секунду помедлил. И шепнул: — Беги. Мальчишка рванул. Не оборачиваясь, не проверяя, не веря — просто выстрелил собой из этой давки, как пробка из бутылки. Толпа выходящих подхватила его, выплюнула на остановку. Глеб даже не успел моргнуть — только мелькнул затылок, тощие лопатки под мокрой рубашкой, лямка рюкзака. Глеб видел его в окно. Мальчишка выскочил на остановку, споткнулся о чью-то ногу, едва не растянулся на асфальте — и замер. Огляделся по сторонам, как будто выбирая направление. Автобус стоял. Водитель ждал, пока закончат грузиться опоздавшие. У Глеба было время рассмотреть. Светлые волосы, разлохмаченные от пота и давки, прилипли ко лбу. Худые острые лопатки ходили ходуном под мокрой рубашкой. Рюкзак сполз с одного плеча, лямка болталась, но парень даже не замечал — он вертел головой, пытаясь сориентироваться, и на лице его, бледном, мокром, с испариной над губой, был написан такой чистый, такой беспримесный ужас, что Глебу стало не по себе. Совсем пацан. Лет шестнадцать-семнадцать. С трясущимися губами и огромными светлыми глазами, которые смотрели сквозь него, сквозь автобус, сквозь этот город. Слава наконец принял решение — рванул через дорогу, к домам, к спасительным дворам, где можно затеряться. И только когда он скрылся за углом, автобус тронулся. Глеб закрыл глаза и выдохнул. Член все еще ныл, требуя своего. Стыд и облегчение мешались в тяжелый, тошнотворный ком где-то в груди. А перед глазами все еще стояло это лицо — бледное, мокрое, с распахнутыми от ужаса глазами. В ушах все еще звучал этот сдавленный шепот: «Я никому не скажу». «И хорошо, — подумал Глеб устало. — И не надо». Но он знал, что не забудет.

***

Двери зашипели, выпуская наружу плотный ком людей. Слава вывалился на остановку, споткнулся, чудом удержался на ногах — и замер. Остановка была чужая. Незнакомая. Он понятия не имел, куда бежать. Вправо? Влево? Через дорогу? Секунда растерянности — бесконечная, как вечность. Он оглянулся, затравленно, дико, как загнанный зверь, который не знает, где спасительная нора. И побежал. Он не думал, куда бежит. Просто ноги сами несли его прочь от автобуса, прочь от этой остановки. Он бежал вдоль дороги, задевая плечом редких прохожих, не слыша их, не видя ничего перед собой, кроме серого асфальта. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Он свернул в первый попавшийся двор, потом еще в один, потом нырнул в арку и только там, за мусорными баками, возле старой ржавой трансформаторной будки, остановился. Согнулся пополам, упершись ладонями в колени, и задышал — часто, глубоко. Перед глазами плыло. Во рту пересохло. Беги. Это слово все еще звучало в ушах. Горячее дыхание, коснувшееся уха в последнюю секунду. Слава выпрямился, прошелся туда-сюда, пытаясь успокоиться. Руки дрожали. Ноги ватные. Но в голове потихоньку прояснялось. — Ничего себе, — выдохнул он вслух. — Ну и попал я. Он прислонился спиной к стене будки и закрыл глаза. В темноте всплыло другое — то, что было до. Руки. Чужие, сильные руки, обхватившие поперек живота. И прижавшие так, что не вздохнуть. Горячее тело сзади. Дыхание на затылке. И это... это твердое, что упиралось. Слава поморщился. — Фу, блин, — сказал он тихо. — Ну и мерзость. Он постоял еще немного, потом отошел от будки и сел прямо на асфальт, прислонившись спиной к той же стене. Обхватил колени руками. Своими руками. Которые сейчас слушались уже почти нормально. Что это вообще было? Он попытался разобраться. Просто проанализировать, как на уроке. Давка. Автобус набит битком, все стоят вплотную. Это нормально для этого маршрута, он знал. Его впечатало в какого-то мужика. Ну, не в какого-то — в конкретного. Того, кто стоял сзади. Мужик сначала просто стоял, а потом схватил рукой поперек живота. Когда Слава дернулся. Этот мужик... ну, короче, у него встал. Слава не маленький, понимает, что это значит. И это упиралось ему между ягодиц. Каждый раз, когда автобус трясло. Слава снова поморщился, но заставил себя продолжать. Он, Слава, офигел. Сильно. Потому что одно дело — просто давка, и совсем другое — когда тебя вот так трут. Он начал просить отпустить. Шепотом, потому что орать в такой толпе... ну глупо. Да и страшно было, че уж там. Мужик не отпускал. Наоборот, прижимал сильнее, когда Слава дергался. А потом мужик наклонился к уху и сказал... сказал странное. Слава замер, вспоминая.Тихо, маленький. Доедем — выйдешь. Ничего не будет. Это прозвучало почти ласково. И от этой ласковости Славе стало еще хреновее. Потому что в контексте происходящего это звучало как... ну как будто его успокаивают перед тем, как сделать что-то еще. Но потом, когда автобус остановился, тот же голос шепнул: Беги. И Слава побежал. — Странно все это, — сказал он вслух пустому двору.Кошка на помойке дернула ухом и уставилась на него. Слава посмотрел на кошку. — Чего он меня отпустил? — спросил он у кошки. — Мог бы дальше... ну, там. А он сказал беги. Кошка не ответила, но Слава и не ждал ответа. Он просто думал вслух, потому что так было легче. Может, этот мужик сам испугался? Понял, что перегнул, и решил отпустить, пока не вляпался по-крупному? Может, у него просто крыша поехала на минутку, а потом обратно встала? Может, он вообще не собирался ничего делать, а просто так получилось? Ну, бывает же, что у парней встает просто от трения, даже если не хочется? Слава про такое слышал. Вроде бы это нормальная физиология, да? — Блин, — сказал Слава. — Я вообще не хочу об этом думать. Но думать приходилось. Потому что ощущение чужих рук на своем животе все еще сидело где-то под кожей. И этот запах — пота и чего-то еще, взрослого, мужского — все еще чудился. — Ладно, — сказал Слава решительно. — По пунктам. Он встал, отряхнул штаны. Колени были грязные, но плевать. Что случилось на самом деле? Его облапали в автобусе. Не раздевали, не били, не насиловали. Просто прижали и терлись, пока он не попросил отпустить. А потом отпустили. Мерзко? Да. Страшно? Ну, сначала было страшно. Когда он понял, что не может вырваться, и что этот мужик сильнее, и что никто вокруг не видит или не хочет видеть — было очень страшно. Но потом — отпустили. И главное: ничего не случилось. Слава повторил это про себя несколько раз. Как мантру. Ничего. Не. Случилось. Да, мерзко. Да, неприятно. Но это не то, из-за чего надо рыдать и посыпать голову пеплом. Это просто... ну, неприятный опыт. Бывает. Он вспомнил, как в прошлом году на него наехали какие-то гопники в парке. Тоже страшно было. Тоже руки тряслись. Но прошло же? Прошло. И это пройдет.— Короче, — подвел итог Слава. — Заболеть на эту тему — себя не уважать. Он поправил рюкзак и пошел через дворы домой. Ноги уже почти не дрожали. В голове прояснилось окончательно. Дома он ввалился в прихожую, скинул кроссовки. — Слава! — донеслось из кухни. — Ты где ходишь? Я уже волноваться начала! — В автобусе застрял! — крикнул он в ответ. — Там давка, еле выполз! — Иди мой руки и за стол! Слава зашел в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Бледный, взлохмаченный, глаза красные. Ну и ладно. Устал, с кем не бывает. Ол умылся холодной водой, причесался пальцами и пошел на кухню. На кухне пахло жареной картошкой. Мама стояла у плиты, поджаривала лук. Слава сел за стол, наложил себе полную тарелку. — Чего такой дерганый? — спросила мама, вглядываясь в него. — Давка в автобусе, говорю же,— сказал Слава с набитым ртом. — Напихались, как селедки в бочку. Еле вылез. Мама вздохнула: — Ужас этот транспорт. Может, на велике лучше? — Не, — мотнул головой Слава. — Нормально. Просто сегодня неудачно попал. Он жевал картошку и чувствовал, как вместе с едой в него вливается что-то теплое и спокойное. Дом. Своя кухня. Мама рядом. Все хорошо. — Уроки сделал? — спросила мама.— Ага. Врал, конечно. Но уроки подождут. Сегодня можно. После ужина он ушел в свою комнату, включил комп и тупо уставился в монитор. В голове было пусто и тихо. Усталость навалилась тяжелая, липкая. Он посидел немного, потом встал, прошелся по комнате, пнул рюкзак. Рюкзак обиженно шмякнулся об угол. — Дурак, — сказал Слава рюкзаку. — Не бери в голову. Он залез под одеяло прямо в одежде, потом стянул джинсы, нашарил ногой сброшенные на пол, стащил носки. Закутался. Лежал, смотрел в потолок. Мысли приходили и уходили. Руки на животе. Дыхание на затылке. Шепот в ухо. — Отстаньте, — сказал Слава потолку. — Все уже кончилось. Потолок молчал. Слава закрыл глаза. Долго ворочался, сбивал одеяло, пинал подушку. Потом нащупал телефон, воткнул наушники, включил музыку погромче, чтобы ни о чем не думать. Засыпая, он подумал: Завтра новый день. И плевать. Утром он проснулся разбитым, с тяжелой головой — выспаться толком не вышло. Снилась какая-то ерунда: автобусы, остановки, чужие спины. Но в окно светило солнце, из кухни пахло блинами, и жизнь постепенно входила в обычную колею. Слава умылся, посмотрел в зеркало. Под глазами синяки, но в целом — жить можно. — Забей, — сказал он отражению. — Забей и живи дальше. Отражение кивнуло.На кухне мама уже налила чай. — Выспался? — спросила она. — Не очень, — честно признался Слава. — Снилось всякое. — Экзамены скоро, вот и снится, — махнула рукой мама. — Ешь давай. Слава впился зубами в блин. За окном проехал троллейбус, и он на секунду замер. Но сразу же заставил себя отвлечься. В конце концов, автобусов в городе много. И этот мужик — просто случайность. Которую можно забыть. Нужно забыть. Он допил чай, схватил рюкзак, выскочил за дверь. — Пока, мам! — Пока, Слав! Удачи! Лестница, лифт, подъезд, улица. Солнце слепит глаза. Обычное утро обычного дня. Слава шел к остановке и старался не думать, что ему теперь вообще на автобусах ездить. Старался не думать — и почти получалось. А если в голову все же лезло что-то лишнее, он мысленно говорил себе: «Забей. Проехали». И шел дальше. На остановке стояло несколько человек. Слава встал в стороне, достал телефон, уткнулся в экран. Когда подошел автобус, он зашел, огляделся — свободно, можно сесть — и плюхнулся на сиденье у окна. Автобус тронулся. Слава смотрел на проплывающие дома и чувствовал, как вместе с ветерком из приоткрытой форточки в него входит спокойствие. Все хорошо. Все будет хорошо. Глебу на этом автобусе придется ездить еще какое-то время — пока машина в сервисе. Он стоял на остановке, в очереди, ждал. До автобуса было еще минут пять. Да… вчера неловко вышло с тем мальчишкой. Но как же сладко получилось подрочить дома. С чего вообще так вышло — непонятно. Наверное, нужно чаще отвлекаться от работы и уделять больше времени личной жизни. В частности, сексу. А то хронический недотрах приводит… вот к этому. Автобус подъехал, как и вчера, вовремя. Пассажиры организованно начали заходить. Глеб вошел тоже, прошел чуть дальше, чем вчера, занял опять удобное для себя место — на задней накопительной площадке, спиной к окну — и погрузился в раздумья. Автобус тронулся. Толпа. Прямо скажем, не очень комфортная обстановка. Благо Глебу не придется долго пользоваться благами общественного транспорта. Автобус остановился, чтобы впустить новую порцию желающих ехать. Желающих, как и вчера, было много. Люди все прибывали и прибывали, Глебу становилось теснее и теснее, но он не особо обращал внимание. Пока не увидел его. Вчерашний парнишка. Его впихнули в салон вместе с новой толпой, и толпа понесла по проходу, продвигая вглубь. Светлая макушка мелькала между плечами, подпрыгивал рюкзак. Парнишка с опаской косился на то место, где вчера стоял сам Глеб, — но сегодня там находилась какая-то дородная тетенька с сумками. Толпа пронесла его мимо.Прямо к Глебу. — Простите, — выдохнул парнишка, утыкаясь лицом куда-то Глебу в грудь. Он даже не поднял головы. Просто уткнулся и замер, вжатый толпой со спины. Сегодня они стояли грудью к груди. Так близко, что Глеб чувствовал, как под тонкой тканью рубашки бьется чужое сердце. И, черт возьми, это было безумно приятно. Ну какого, мать вашу, это опять происходит? Глеб никогда не интересовался мужчинами. Ни разу в жизни. А тут такое. Уже второй день. Кровь просто закипала, разнося по телу тяжелое, вязкое тепло. Но, слава богу, член пока вел себя прилично — а то не хватало только еще раз мальчишке продемонстрировать всю силу его притягательности. — Стоять можешь спокойно? — процедил Глеб сквозь зубы.

***

"стоять.... можешь.... спокойно....?" Голос… Этот голос. Слава медленно поднял глаза. Посмотрел на него. Увидел темные глаза, тяжелый подбородок, дорогой пиджак. И узнал. Светлые глаза встретились с темными. Мужчина смотрел прямо на Славу. Внимательно. Изучающе. А потом чуть улыбнулся. Не хищно, не страшно. Устало, что ли. Или виновато. — Не бойся, — сказал он тихо. Эти два слова упали в тишину между ними — и Слава почувствовал, как подкашиваются колени. Мир качнулся, поплыл. В ушах зашумело. — Эй-эй! Ну ты что? — Глеб подхватил его, прижал к себе покрепче, чтобы не упал. Одной рукой обхватил поперек спины, второй придержал за плечо. Парнишка был легким, тощим, почти невесомым. И трясло его мелкой противной дрожью. — Ты чего? — Это… это… вы…?! — Слава с трудом ворочал языком. Губы не слушались. — Отпустите, пожалуйста… — Ты же упадешь сразу, — Глеб не отпускал, но и не сжимал сильнее. Просто держал, давая опору. — Ну чего ты, маленький? Приди в себя. Ты чего так напугался-то? Слова «маленький» Слава почти не слышал — в ушах гудело, перед глазами плыли темные пятна. Он только чувствовал чужие руки на своем теле, чужое тепло, чужой запах — и от этого хотелось провалиться сквозь землю. Глеб оглянулся. Автобус стоял на остановке, двери еще были открыты. Люди заходили и выходили, но на них уже начинали коситься. — Так, — сказал Глеб решительно. — Пойдем-ка на воздух. Он развернул парнишку, придерживая за плечи, и повел к выходу. Тот не сопротивлялся — кажется, вообще не соображал, что происходит. Ноги переставлял с трудом, споткнулся о ступеньку, и Глеб снова подхватил его, фактически вынося на остановку. Двери автобуса зашипели, закрываясь за ними. На остановке было людно, но свежий воздух ударил в лицо. Глеб довел парня до скамейки под навесом, усадил. Сам присел рядом на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. — Дыши, — сказал он негромко. — Просто дыши. Глубоко. Давай. Парень сидел, вцепившись руками в край скамейки, и смотрел на него со страхом. Бледный, мокрый, с трясущимися губами. Светлые волосы прилипли ко лбу. — Ну, — начал Глеб, стараясь говорить как можно мягче. — Ты как? В себя приходишь? Парень дернулся, в светлых глазах плескался такой дикий, первобытный ужас, что Глебу поплохело. — Не трогайте, — выдохнул Слава одними губами. — Пожалуйста… не надо… — Все-все, — Глеб убрал руки, поднял ладони вверх. — Я не трогаю. Вчера... ну, в общем, я не хотел. Понимаешь? Так вышло. Давка, ты терся, и у меня... — он запнулся, подбирая слова. — Короче, чистая физиология. Это не значит, что я хотел тебя... ну, сделать что-то. Ты понимаешь? Парень смотрел на него, не мигая. Глеб видел, что слова не доходят. Или доходят, но совсем не так, как надо. В этих глазах был не страх перед конкретной угрозой — был ужас перед чудовищем, которое сейчас заговорило человеческим голосом. — Да твою ж мать, — выдохнул Глеб и отвернулся. Бесполезно. Он для этого пацана уже монстр. Что бы он ни сказал, любой звук будет читаться как угроза. Глеб вздохнул, достал телефон. — Ладно, — сказал он устало. — Я сейчас тебе такси вызову. Поедешь домой. Идет? Парень молчал. Только дыхание стало чуть ровнее. Глеб покосился на него. Ну пацан же совсем. Худой, угловатый, лопатки под мокрой рубашкой торчат. Светлые волосы растрепались, прилипли ко лбу. Сколько ему? На вид — не поймешь. Может, шестнадцать, может, семнадцать. Для школы вроде взрослый, для студента мелковат. Выпускник, наверное. На курсы какие ездит. Вспомнился вчерашний день. Как этот пацан вжался в него задом, как дергался, как терся. И как у Глеба снесло крышу от этого нечаянного, случайного трения. Неловко вышло. Глупо. Стыдно даже — настолько потерять контроль от какого-то пацана. Хронический недотрах, что уж там. Но сейчас, глядя на этого перепуганного, вжавшегося в скамейку парня, Глеб не чувствовал ничего, кроме неловкости и желания поскорее это недоразумение разрулить. Чтобы он уехал, а сам он забыл. Забыл этот запах, эти ощущения, этот дурацкий случай. — Такси подъехало, — сказал Глеб, увидев белую машину. Он поднялся, махнул водителю, открыл заднюю дверь. — Садись. Парень не двигался. — Да садись ты, — Глеб уже начал раздражаться. — Не съем я тебя. Домой отвезут, и разбежались. Мне это надо? Думаешь, мне приятно всё это? Он не выдержал, посмотрел прямо на парня. Тот дернулся, но в машину сел. Захлопнул дверцу, вжался в другой угол, подальше от окна, за которым стоял Глеб. Глеб наклонился к приоткрытому стеклу.— Отвезешь по адресу, что парень скажет, — сказал он водителю, и передал деньги. Машина тронулась. Глеб остался стоять на остановке. Выдохнул, закурил. Нервы ни к черту. — Ну и день, — сказал он вслух.

***

Слава ввалился в квартиру, скинул кроссовки и, не отвечая на мамин окрик из кухни («Ты где ходишь? Я уже звонить собиралась!»), заперся в ванной. Он долго стоял, упираясь руками в раковину, и смотрел на себя в зеркало. Оттуда смотрел бледный, взлохмаченный парень с красными глазами и мокрыми от пота волосами. Чужой почти. — Твою мать, — выдохнул Слава. Он умылся холодной водой. Раз. Другой. Третий. Потом вышел, бросил маме: «Есть не хочу, устал, потом», — и закрылся в своей комнате. Упал на кровать, уставился в потолок. В голове была каша. Мысли скакали, как бешеные, не давая сосредоточиться. Он заставил себя дышать глубже. Разложить по полочкам. Как на уроке. Как учил отец: «Слава, если проблема большая — разбей на кусочки и жуй по очереди». Кусочек первый. Что случилось вчера? Вчера в автобусе его вжало в какого-то мужика. Вжало толпой, он не специально. Мужик стоял сзади. Сначала просто стоял. А потом у него... встало. Слава не маленький, знает, что это бывает. Физиология. Трение. Долго без бабы может — и вот. Мужик дышал в ухо. Схватил рукой поперек живота, когда Слава дернулся. Не пускал. Шептал что-то. А потом сказал «беги». И Слава побежал. Кусочек второй. Что случилось сегодня? Сегодня Слава сам влетел в этого же мужика. Автобус качнуло, он не удержался — и впечатался ему в грудь. Мужик его узнал. Улыбнулся. Сказал «не бойся». И у Славы от этого «не бойся» подкосились ноги. Почему? Потому что голос тот же. Потому что вчера этот голос шептал ему в ухо, когда он был в полной власти. Мужик его поймал, не дал упасть. А потом вытащил из автобуса. На руках, можно сказать, вынес. Кусочек третий. Что было дальше? На остановке мужик усадил его на скамейку. Вызвал такси. Сунул водителю деньги. И остался стоять на остановке. Он не поехал с ним. Не узнавал, где Слава живет. Не попытался залезть в такси. Просто закрыл дверцу и остался. Слава вспомнил его лицо в последнюю минуту, когда такси уже тронулось. Мужик стоял, засунув руки в карманы, и смотрел вслед. Уставший. Обычный. Никакой не монстр. Кусочек четвертый. Чего боялся Слава? Вчера он боялся, что его изнасилуют. В автобусе, в толпе, при всех. Или вытащат на безлюдной остановке и сделают что-то страшное. Этот страх был реальным, физическим, он трясся всем телом. Сегодня, когда мужик потащил его к выходу, Слава подумал: «Всё. Начинается». А оказалось — такси. Кусочек пятый. Что не сходится? Маньяки не вызывают такси своим жертвам. Насильники не говорят «дыши глубже». Те, кто хочет сделать плохое, не остаются на остановке, а едут с тобой, чтобы узнать, где ты живешь. Этот мужик ничего плохого не сделал. Ни вчера, ни сегодня. Вчера у него встало — ну окей, бывает. Стечение обстоятельств. Он не раздевал Славу, не лапал, не пытался залезть под одежду. Просто прижимал, когда Слава дергался. И отпустил, как только смог. Сегодня он просто помог. Вытащил, успокоил, отправил домой. Кусочек шестой. А если... Слава сел на кровати, обхватил колени руками. А если он правда не маньяк? Если это просто мужик, который случайно попал в дурацкую ситуацию, а Слава своим ужасом сделал ее еще более дурацкой? Он вспомнил лицо мужика, когда тот сидел на корточках перед скамейкой. Уставшее. Виноватое почти. И этот взгляд — не хищный, не голодный. Просто... усталый. Слава зажмурился. Получалась какая-то хрень. Получалось, что он, Слава, испугался человека, который не сделал ему ничего плохого. Испугался так, что чуть сознание не потерял. А тот его пожалел и отправил домой на такси. — Бред, — сказал Слава вслух. — Полный бред. Кусочек седьмой. А что теперь? Завтра снова ехать на курсы. В это же время. В этом же автобусе. И если тот мужик будет там — что делать? Слава представил, как заходит в автобус, видит его... и что? Отводит глаза? Подходит? Делает вид, что ничего не было? — Ничего не было, — повторил он. — Вообще ничего. Ничего не случилось. Ни вчера, ни сегодня. Просто два раза подряд один и тот же мужик оказывался рядом в толпе. Первый раз вышло неловко, второй раз он помог. Всё. Слава лег обратно на подушку. В голове прояснялось. Страх уходил, оставляя после себя странную пустоту. И в этой пустоте начинало прорастать что-то другое. Любопытство? Интерес? Желание понять? — Завтра посмотрим, — сказал он потолку. — Если будет — посмотрю. Просто посмотрю. А там видно будет. Потолок молчал. Слава закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо мужика. Темные глаза, морщинки в уголках, усталая улыбка. — Странно всё это, — прошептал Слава. — Очень странно. Он повернулся на бок, натянул одеяло до ушей. Засыпая, подумал: «Может, я действительно не так понял». Утром Слава проснулся с тяжелой головой и сразу понял: ехать придется. Курсы никто не отменял, экзамены никто не переносил. И маме не объяснишь, что ты теперь боишься автобусов, потому что какой-то мужик тыкался в тебя членом. Он долго стоял под душем, пытаясь смыть с себя липкое, тошнотворное чувство. Не помогло. За завтраком мама спросила, чего он такой кислый. Слава как и обычно буркнул что-то про контрольную и экзамены, схватил рюкзак и выскочил за дверь, пока не начала расспрашивать дальше. На остановке он встал так, чтобы видеть подъезжающий автобус издалека. Машинально отметил, что очередь сегодня такая же длинная, люди такие же сонные, и вообще — мир не рухнул, все живут свою обычную жизнь. Только у него внутри все перекрутилось в тугой узел. Когда автобус подъехал, Слава зашел одним из последних, специально тянул время. Протиснулся в середину салона, встал у окна, вжался спиной в холодное стекло — хоть какой-то контроль, хоть одна защищенная сторона. И начал сканировать толпу. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Он вглядывался в каждое лицо, в каждый затылок, в каждую спину. Прокручивал в голове план: если увижу — сразу к выходу. Если подойдет — орать. Если схватит — бить локтями, рюкзаком, чем угодно. Автобус тронулся. Слава продолжал сканировать. Остановка. Еще одна. Людей набилось уже под завязку, вжали его в стекло так, что не вздохнуть, но того мужика не было. Слава выдохнул. Легче не стало. Потому что завтра — снова. И послезавтра. И когда-нибудь он там будет. Всю дорогу до своей остановки Слава простоял как на иголках, дергаясь на каждом повороте, вздрагивая от каждого случайного касания. Вышел из автобуса мокрый, будто только что из спортзала. И первая мысль была не про курсы, не про экзамены, а про то, что завтра опять.. День на курсах прошел на удивление спокойно. Препод тарахтел про логарифмы, Слава старательно записывал, даже пару раз ответил у доски. К концу занятий он поймал себя на том, что вообще не вспоминал про утренние страхи. Ну, подумаешь, автобус. Ну, подумаешь, какой-то мужик. Проехали. Он вышел из здания, вдохнул вечерний воздух, посмотрел на чистое небо. Хорошо. Жить можно. На остановке собралась привычная толпа — народ валил с работы, с курсов, из города. Слава встал в очередь, достал телефон, пролистал ленту. Автобус подошел через пару минут, двери зашипели, выпуская тех, кто приехал, и втягивая тех, кто ждал. Слава зашел, протиснулся внутрь, поднял голову — и сердце рухнуло куда-то вниз. Он стоял. Тот самый мужик. У средней накопительной площадки. Прислонился плечом к поручню, смотрел в окно. Обычный. Спокойный. Живой. Слава замер прямо в проходе, в него тут же врезался кто-то сзади, чертыхнулся, но он даже не обернулся. Он смотрел. Мужик не видел его. Стоял себе, поглядывал в окно, на телефоне что-то листал. Обычный пассажир в обычном автобусе. А у Славы внутри все перевернулось. Тот самый страх, который он почти похоронил за сегодняшний день, взметнулся вверх, забил горло, запульсировал в висках. Руки мгновенно вспотели, рюкзак на плече стал весить тонну. «Спокойно, — сказал он себе. — Спокойно. Он тебя не видит. Может, и не заметит. Просто стой и смотри. Ты же хотел контролировать? Вот и контролируй». Он заставил себя отвести взгляд, протиснуться чуть дальше, встать так, чтобы видеть мужика, но не слишком в упор. Рюкзак снял, поставил у ног — будет барьером. Руки сжал в кулаки, спрятал в карманы, чтобы никто не видел, как они трясутся. Автобус тронулся. Слава смотрел не отрываясь. Каждое движение, каждый поворот головы, каждое изменение позы. Если мужик хоть шаг сделает в его сторону — он успеет. Он рванет к выходу, заорет, сделает что-то. Он готов. Мужик не делал шагов. Он стоял на месте, смотрел в окно, иногда переводил взгляд на телефон. Один раз зевнул, прикрыв рот ладонью. Уставший. Обычный. И Слава смотрел. Всю дорогу. Глаза болели от напряжения, плечо затекло, но он не мог отвести взгляд. Это стало его задачей, его миссией — следить, контролировать, не упускать. Остановка за остановкой. Люди входили и выходили, толпа перетекала, но мужик стоял на месте. И Слава стоял на месте. И смотрел. Когда автобус подъехал к его остановке, Слава вдруг понял, что не знает, как выходить. Если он пойдет к дверям, мужик его увидит. Если мужик его увидит — вдруг что-то сделает? Вдруг пойдет за ним? — Твою мать, — выдохнул Слава. Двери открылись. Слава выскочил первым, почти вывалился наружу, пробежал пару шагов и только потом обернулся. Автобус стоял. В окне, у средней площадки, мелькнул знакомый силуэт. Мужик даже не смотрел в его сторону. Двери закрылись, автобус уехал. Следующие несколько дней превратились в молчаливую дуэль. Или в шпионский детектив — смотря с какой стороны смотреть. Утром, когда Слава ехал на курсы, он тоже ловил себя на том, что ищет глазами знакомую фигуру. Вглядывался в толпу, в каждую спину, в каждый затылок — но того мужика никогда не было. Ни в первый день, ни во второй, ни в третий. А вечером — был. Каждый вечер, как по расписанию, стоял на своем месте у средней площадки. «Значит, не выслеживает, — думал Слава. — Значит, просто совпало. По вечерам мы ездим в одно время, а по утрам — нет». От этой мысли становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но хотя бы понятно, что никакой слежки нет. Просто совпадение. Дурацкое, нелепое, но совпадение. И с каждым днем внутри разрасталось что-то странное — не страх уже, а... любопытство? Интерес? Желание понять, кто он такой, этот мужик, который одним своим существованием перевернул его жизнь? Слава втискивался в тот же автобус, в то же время, вдавливался в толпу — и каждый раз его взгляд сам собой находил того самого мужика сквозь мельтешение чужих плеч, сумок, голов. Тот стоял всегда в одном месте — у средней накопительной площадки, прислонившись плечом к поручню, и, кажется, вообще не замечал давки. Сначала Слава просто смотрел — факт присутствия, факт безопасности. Мужик есть, мужик стоит, мужик не нападает. Но чем дальше, тем больше взгляд сам собой начинал цепляться за детали. Он заметил, что тот одет дорого. Не вычурно, без дурацких лейблов, но вещи сидели идеально — такие не купишь в переходе. Темный пиджак, светлая рубашка, иногда галстук ослаблен. Часы на запястье блестели сдержанным металлом — Слава в таких не разбирался, но выглядело внушительно. «Бизнесмен, что ли? — думал Слава. — Чего он в автобусе забыл?» Он смотрел, как тот ведет себя в толпе. Людей набивалось столько, что порой не вздохнуть, но мужик вел себя... нормально. Он никогда не пытался прижаться к кому-то сам, не ловил касаний, не косил глазами по сторонам. Когда рядом оказывались женщины, он вежливо, но четко обозначал дистанцию корпусом — чуть отстранялся, убирал руки, чтобы случайно не коснуться. Если кого-то вдавливало в него при повороте, он терпел секунду, а потом мягко, но настойчиво возвращал человека в вертикальное положение. «Ничего себе маньяк, — думал Слава, чувствуя, как внутри закипает странное, нелогичное раздражение. — Ну и кто ты такой? Почему со мной тогда так вышло, а с другими — все иначе?» Он ловил себя на том, что ищет ответ. Что всматривается в лицо мужика, пытаясь прочитать там что-то — угрозу, похоть, интерес. Но лицо было обычное. Уставшее. Иногда задумчивое. Иногда просто отсутствующее — человек едет в автобусе после работы, смотрит в окно, думает о чем-то своем. И Слава злился. Потому что монстр не имел права быть таким обычным. На третий день этого молчаливого наблюдения случилось то, чего Слава одновременно ждал и боялся. В какой-то момент мужик повернул голову — просто так, глянуть в окно, раз уж окно было прямо над чьей-то головой — и их взгляды встретились. Сквозь толпу, сквозь чужие затылки и чье-то плечо, упершееся Славе в лопатку. Слава замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Он хотел отвернуться, сделать вид, что рассматривает объявление на стекле, но тело не слушалось. А мужик смотрел на него всего секунду, может, две, сквозь качку и толчею. А потом чуть заметно кивнул. Один раз. Коротко. Как знакомому. И отвернулся к окну. Слава выдохнул, сам не заметив, что задержал дыхание. В голове шумело. «Что это было? Он поздоровался? Серьезно? После всего?» Кивок был такой спокойный, такой обыденный, будто они каждый день вот так ездят и здороваются. Будто не было того первого раза, когда Слава вылетел из автобуса с бешено колотящимся сердцем. Будто не было этого липкого страха, этих бессонных ночей, этих попыток забыть. — Бред, — прошептал Слава одними губами, чувствуя, как чья-то сумка снова врезается ему в поясницу. — Какой-то бред. На следующий вечер все повторилось. Слава зашел в автобус, нашел глазами мужика, встал на свое место. И когда их взгляды снова пересеклись, мужик опять кивнул. Коротко. Спокойно. Как будто так и надо. И Слава, сам от себя не ожидая, кивнул в ответ.Кивок вышел дерганым, почти испуганным — голова мотнулась вниз и сразу обратно, будто его током ударило. Он тут же уставился в пол, чувствуя, как горят щеки. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем автобусе. «Ты совсем ебанулся, Слава? — заорал внутренний голос. — Ты с кем здороваешься? С мужиком, который в тебя упирался?» Но ответа не было. Только странное, тягучее чувство в груди — смесь страха, стыда и чего-то еще, чему он не мог подобрать названия. А на следующей остановке Слава поймал себя на том, что снова ищет его взглядом. Не чтобы проконтролировать. А чтобы... проверить? Убедиться, что он там? Получить этот короткий, ничего не значащий кивок, который почему-то делал день чуточку менее пустым? — С ума сойти, — шепнул он в воротник куртки. — Совсем ебанулся, Слава. Слава потерял счет дням — они слились в одну череду вечерних поездок, коротких кивков и этого нового, непривычного чувства, которое росло где-то в груди. Он уже не боялся. Совсем. Страх ушел незаметно, растворился в ежевечернем ритуале: зайти в автобус, найти глазами, кивнуть, получить кивок в ответ. Иногда мужик чуть улыбался — уголками губ, устало, едва заметно. Иногда просто смотрел чуть дольше обычного. Иногда отводил взгляд первым. И каждый раз Слава ловил себя на том, что ждет этой встречи. Не автобуса, не дороги домой — именно его. Этого молчаливого кивка, этого короткого взгляда, этого подтверждения: ты есть, я тебя вижу. Это пугало сильнее, чем любой маньяк. Потому что маньяка можно бояться, можно ненавидеть, можно мечтать забыть. А как бояться человека, который стал частью твоего дня? Которого ты ищешь глазами, даже когда не хочешь искать? Который одним своим присутствием делает вечернюю давку почти... уютной? — Ты влип, Слава, — сказал он себе однажды вечером, стоя в автобусе и чувствуя, как взгляд сам собой скользит к знакомому месту у средней площадки. — Ты конкретно влип. Но ничего не мог с собой поделать.Но ответа не было. Только странное, тягучее чувство в груди — смесь страха, стыда и чего-то еще, чему он не мог подобрать названия.

***

На пятый день после вынужденной пересадки на общественный транспорт Глеб перестал врать самому себе. Он стоял на остановке, смотрел на приближающийся автобус и уже не делал вид, что пришел сюда случайно. Он мог ездить на такси ежедневно, мог воспользоваться каршерингом, мог в конце концов взять машину на прокат. Мог забыть этот автобус, эту толпу, этого пацана с испуганными глазами. Но нет.Вчера, когда их взгляды встретились в первый раз, Глеб кивнул. Сам не понял, зачем. Просто увидел эти светлые глаза в толпе — и не смог сделать вид, что не узнал. Пацан замер, не ответил. Смотрел так, будто Глеб был призраком. А сегодня ответил. Дернул головой вниз, коротко, испуганно, и сразу уставился в пол. И даже сквозь полумрак автобуса Глеб увидел, как у него вспыхнули уши. Сердце пропустило удар. — Твою мать, — выдохнул Глеб одними губами. Он отвернулся к окну, сделал вид, что рассматривает дома за стеклом. Но краем глаза все равно видел светлую макушку в толпе. И думал: «Ну и что ты делаешь, мужик? Ты зачем сюда пришел? Ты чего ждешь?» Ответа не было. Только тяжелое, тягучее чувство где-то в груди — смесь стыда, надежды и чего-то еще, чему он боялся дать имя. Когда автобус подъехал к его остановке, Глеб вышел, не оборачиваясь. Прошел полквартала, остановился, закурил. Руки слегка дрожали. — Он ребенок, — сказал он вслух пустой улице. — Совсем пацан. А ты тут... Он не договорил. Потому что знал: дело не в том, что он хочет чего-то конкретного. Дело в том, что он ждет. Каждый вечер. Этого взгляда. Этого кивка. Этого глупого, невозможного подтверждения, что все это было не зря. Завтра он заберет машину, решил Глеб. Завтра точно заберет. И больше никогда не сядет в этот автобус.Но на следующее утро он позвонил в сервис и сказал, что заберет послезавтра. Дела, знаете ли.А вечером снова стоял на остановке.

***

После того вечера, когда они впервые кивнули друг другу, Слава долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок и прокручивал в голове одно и то же. Мужик не маньяк. Это уже факт. Слава собрал достаточно доказательств: он не липнет к другим, не ищет касаний, близости. Ведет себя абсолютно нормально. С другими. Но почему тогда со мной? Этот вопрос жег изнутри. Не давал покоя. Слава перебирал в памяти тот первый вечер снова и снова: как его вжало в мужика, как тот дышал в ухо, как шептал "маленький", как упиралось это... твердое. И как потом отпустил. Сказал "беги". Может, просто совпадение? Может, у него правда встало от трения, чисто физиологически, а Слава своим ужасом все испортил? Но тогда почему он не отстранился? Почему прижимал, когда Слава дергался? Слава сел на кровати, обхватил колени руками. — А если проверить? — сказал он вслух. Мысль была дикая. Невозможная. Опасная. Но чем больше он думал, тем сильнее она закреплялась. Если мужик реально маньяк, он должен проявить себя. Должен попытаться приблизиться, коснуться, сделать что-то. Но он не делает. Он просто стоит и кивает. А если он не маньяк... тогда почему он на меня так смотрит? Почему кивает первым? Почему задерживает взгляд чуть дольше, чем на других? Слава сам не заметил, как решение созрело. Не логикой — нутром. Ему нужно было встать с ним рядом. Вплотную. И посмотреть, что будет. Если мужик отстранится, сделает вид, что ничего не происходит — значит, Слава ошибся. Значит, тот первый раз действительно был случайностью. А если...Слава мотнул головой, отгоняя продолжение. Если нет — он поймет. Он успеет отреагировать. Он готов. — Ты дурак, Слава, — сказал он себе, засыпая. — Но другого способа нет. На следующий вечер он зашел в автобус и не встал на свое обычное место у окна.Он прошел чуть дальше. Еще дальше. Туда, где толпа была плотнее, где людей вжимало друг в друга так, что не вздохнуть. Туда, где каждый вечер, как по расписанию, стоял объект его наблюдений. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели так, что рюкзак скользил в руках. В голове билась одна мысль: «Ты ебанулся. Ты точно ебанулся. Развернись, пока не поздно». Но ноги шли. Потому что другого способа узнать правду не было.Глеб стоял на своем обычном месте — у средней накопительной площадки, прислонившись плечом к поручню. Сегодня он смотрел в телефон, листал что-то, хмурился. Не видел, как Слава приближается. Слава встал рядом. Вплотную. Плечом к плечу, почти. Толпа тут же сделала свое дело — на очередном повороте его вжало в Глеба так, что между ними не осталось воздуха. Глеб дернулся, поднял глаза от телефона — и замер. Узнавание вспыхнуло в его лице мгновенно. Секунду он смотрел на Славу так, будто не верил своим глазам. Потом перевел взгляд туда, где Слава обычно стоял — у окна, в своем углу. Потом снова на Славу. В темных глазах мелькнуло что-то — удивление? Растерянность? — Ты чего? — спросил он одними губами, почти без звука.Слава промолчал. Только смотрел в ответ, чувствуя, как горит лицо, как бешено колотится сердце. Он ждал. Сейчас все решится. Сейчас мужик либо сделает шаг, либо нет. Автобус качнуло. Слава не удержался — врезался грудью Глебу в грудь, уперся руками в его плечи, чтобы не упасть. Рюкзак больно стукнул кого-то сзади, но Славе было плевать. Он смотрел в лицо Глеба в упор, ловя каждую эмоцию. Глеб смотрел на него. Долго. Очень долго. В его взгляде не было похоти, не было хищного интереса. Там была растерянность. И вопрос. Огромный, тяжелый вопрос. — Специально? — спросил он тихо, почти беззвучно.Слава не ответил. Он стоял, прижатый к Глебу, чувствовал тепло его тела, запах парфюма, и ждал. Если мужик сейчас отстранится, сделает вид, что ничего не происходит — значит, теория подтвердилась. Значит, тот первый раз был случайностью, чистой физиологией, и Слава зря боялся все это время. Глеб медленно, очень медленно поднял руку. Слава внутренне сжался, готовясь к любому развитию — к толчку, к захвату, к чему угодно. Но Глеб только поправил лямку его рюкзака, которая сползла с плеча. И убрал руку. — Тихо, — выдохнул он. — Просто стой. Автобус тряхнуло, вжав Славу в Глеба еще сильнее. И Слава не сопротивлялся. Он стоял и чувствовал, как под рубашкой, там, где их тела соприкасались, бешено пульсирует кровь. Своя. Чужая. Уже не различить. Глеб закрыл глаза на секунду, шумно вдохнул. Когда открыл, в его взгляде было что-то новое. Не страх, не злость. Смирение. И еще — та же растерянность, но теперь направленная не на Славу, а на самого себя. — Зачем? — прошептал Глеб. Слава посмотрел на него. На этого большого, сильного, абсолютно потерянного мужчину, который стоял перед ним и не знал, что делать. И вдруг понял: он получил ответ. Глеб не маньяк. Он просто... такой же. Так же не понимает, что происходит. Так же не знает, чего хочет. Так же стоит в этом автобусе, вжатый в чужое тело, и не может ничего с этим поделать. — Проверить, — ответил Слава так же тихо. Глеб смотрел на него долго-долго. А потом чуть заметно усмехнулся — уголками губ, устало, почти обреченно. — Проверил? Слава кивнул. — И как? Слава не ответил. Потому что ответа не было. Он проверил, но легче не стало. Наоборот — теперь все стало еще сложнее. Они простояли так всю оставшуюся дорогу. Вжатые друг в друга толпой, молчаливые, потерянные. Каждый думал о своем. Или об одном и том же — кто знает. На следующий вечер Слава зашел в автобус с колотящимся сердцем. Вчерашнее стояло перед глазами: как он врезался в Глеба, как тот поправлял лямку, как смотрел. Что будет сегодня? Он снова встанет рядом? Или вернется на свое место у окна? А если вернется — это будет как отступление? Как признание, что вчера было ошибкой? Он так и не решил, когда толпа на входе подхватила его и понесла вглубь салона. Славу развернуло, вжало, вмяло — и он оказался спиной к кому-то. Тесно. Так тесно, что между ними не осталось даже воздуха. И в ту же секунду он вдохнул знакомый запах. Тот самый. Парфюм, смешанный с чем-то родным, уже до боли знакомым. Запах, который он ловил каждый вечер, сам не понимая зачем. Слава замер. Не от страха — от узнавания. Он не оборачивался. Не проверял. Он просто стоял, вжатый в Глеба спиной, и чувствовал, как чужое дыхание становится чаще, как напрягаются мышцы там, за спиной. Он узнал его по дыханию, которое вдруг сбилось, по рукам, которые на секунду сжались на его плечах — судорожно, неконтролируемо — а потом расслабленно легли, позволяя толпе прижимать их друг к другу. — Ты... — выдохнул Глеб куда-то в макушку. Голос был хриплый, сдавленный. — Твою мать... Автобус качнуло. Славу вжало в Глеба еще сильнее. И тогда он почувствовал это. Твердое. Горячее. Упирающееся ему между ягодиц. В голове взорвался фейерверк. Страх? Стыд? Торжество? Он не мог разобрать. Там должно было взорваться «беги, спасайся, это повторяется». Но не взорвалось. Потому что это был тот же самый мужчина. Который кивал ему каждый вечер. Который поправлял лямку, вместо того чтобы схватить. Который спросил «зачем?» таким голосом, будто от ответа зависела его жизнь.Слава стоял и чувствовал, как пульсирует прижатая к нему плоть. Прямой, физиологичный, неконтролируемый ответ на его присутствие. На его близость. И не боялся. Совсем. — Прости, — выдохнул Глеб ему в ухо. Горячо, прерывисто, почти беззвучно. — Прости, я не могу... Ты что со мной делаешь, а? Слава молчал. Он только сильнее вжался в Глеба — сам, сознательно, понимая, что делает. Потому что хотел проверить. Потому что хотел понять. Потому что ему было... хорошо? Страшно? Стыдно? Он не разбирал. Он просто чувствовал, как напряжено тело мужчины, как стальные мышцы борются с неизбежным. — Маленький, — шептал Глеб, уткнувшись носом в его волосы. Дыхание сбивалось, срывалось, становилось все быстрее, все прерывистее. — Прошу... Отойди... Не могу я... Но не отодвигал. Наоборот — руки сами сжались на его животе, припечатывая к себе еще теснее. И Слава чувствовал, как дрожит это большое, сильное тело. Как пульс бьется где-то в районе поясницы. Как этот сильный мужчина борется с собой — и проигрывает. — Я не хотел, — хрипел Глеб ему в ухо, и в голосе было столько отчаяния, что у Славы сжалось сердце. — Я не хотел, чтобы так... Не хотел тебя пугать... Не хотел, чтобы ты боялся... А ты не боишься, да? Ты почему не боишься, маленький? «Маленький» — это слово, от которого в первый раз Славу парализовало от ужаса. Сейчас оно ударило куда-то под дых, но совсем иначе. Горячо. Тягуче. Сладко. Автобус тряхнуло. Трение стало невыносимым. Глеб застонал — сдавленно, гортанно, почти беззвучно, уткнувшись Славе в затылок. Его пальцы впились в живот, дыхание превратилось в хрип. Еще один толчок автобуса — и Глеб замер. Все его тело сотрясла мелкая, мощная дрожь. Он кончил. Прямо в штаны. Как мальчишка. Как в первый раз. Не в силах совладать с собой. Слава чувствовал, как пульсирует прижатая к нему плоть, как обмякает за спиной тяжелое тело. Торжество схлынуло так же быстро, как нахлынуло, оставив после себя странную, звенящую пустоту. И вдруг он понял, что у него самого — встало. Это было так неожиданно, так дико, так стыдно и так правильно одновременно, что у Славы перехватило дыхание. Он стоял, вжатый в этого мужчину, чувствовал, как тот приходит в себя у него за спиной, и молчал. Боялся пошевелиться. Боялся спугнуть этот момент. Боялся признаться самому себе, что ему это — нравится. Глеб медленно, очень медленно разжал руки. Отодвинулся на миллиметр, насколько позволяла толпа. Его дыхание все еще было тяжелым, сбитым. Слава кожей ощущал, как Глебу сейчас невыносимо стыдно. Тихий, шелестящий стыд чужой — он заполнял пространство между ними. — Маленький... — начал Глеб и замолчал. Не знал, что сказать.Слава не оборачивался. Он боялся увидеть его лицо. Боялся увидеть там отвращение к самому себе. Или, что еще хуже — благодарность. Он смотрел в окно, на проплывающие огни, и чувствовал, как колотится сердце. И член, упершийся в ширинку, напоминал о себе с каждым толчком автобуса. Они доехали до остановки Славы в полном молчании. Когда двери открылись, Слава шагнул к выходу — и почувствовал, как мужчина сжал его запястье. На секунду. Едва касаясь. Слава замер. Обернулся.Глеб смотрел на него. В темных глазах было столько всего — стыд, растерянность, надежда, отчаяние. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Только сглотнул, дернулся кадык на напряженной шее.И отпустил. Слава вышел. Двери закрылись. Автобус тронулся. Он стоял на остановке, смотрел вслед уходящим огням и чувствовал, как дрожат ноги. Член все еще ныл, напоминая о том, что случилось. Или не случилось? Он сам не мог разобрать. В кармане завибрировал телефон. Слава достал — мама: «Ты где? Ужин стынет». — Иду, — сказал он вслух пустой остановке. И пошел. Не оборачиваясь. Потому что знал — завтра будет завтра. И он снова сядет в этот автобус.

***

Глеб ввалился в квартиру, даже не разуваясь. Прошел насквозь, к окну, распахнул створку — воздуха не хватало. Холодный ветер ударил в лицо, но легче не стало. Он прислонился лбом к стеклу, закрыл глаза. И сразу — темнота под веками взорвалась картинками. Запах. Яблочный шампунь, въевшийся в память намертво. Тонкая спина под его руками. Дрожь, которая пробегала по телу пацана каждый раз, когда Глеб дышал ему в затылок. И это безумное, невозможное, сводящее с ума тепло — когда мальчишка не отстранился. Когда сам вжался сильнее. — Твою мать, — выдохнул Глеб в стекло. — Твою же мать. Член дернулся от одного воспоминания. Глеб стиснул зубы до скрежета. Только не это. Только не снова. Он уже кончил сегодня. В автобусе. Как последний подросток. Этого достаточно. Более чем.Но тело не слушалось. Он отошел от окна, рухнул на диван, уставился в потолок. В голове крутилось одно и то же, как заезженная пластинка. «Ты что со мной делаешь, а?» Это он спросил у пацана. В автобусе. Шепотом, в самое ухо, когда уже не мог контролировать ни голос, ни руки, ни дыхание. А тот молчал. Просто стоял, прижатый к нему спиной, и молчал. Не дергался. Не просил отпустить. Не убегал. Почему? Глеб провел рукой по лицу. Щетина колола ладонь, глаза резало от усталости. Но мысли не отпускали. Он же ребенок. Шестнадцать, семнадцать — какая разница? Пацан. Светлые волосы, тонкие лопатки, испуганные глаза, которые смотрели на него вчера, когда Глеб спросил «зачем?». Смотрели и не отводили взгляд. «Проверить», — сказал тот. Что он проверял? Что понял? И главное — что теперь делать Глебу с этим знанием? Он зажмурился, и в темноте снова всплыло: как пацан сам вжался в него. Сознательно. Сильнее. Как будто хотел, чтобы Глеб чувствовал — всё, что с ним происходит, это нормально. Как будто разрешал. — Господи, — выдохнул Глеб. — Я совсем ебанулся. Он встал, прошелся по комнате, налил воды, выпил залпом. Не помогло. Сел обратно. Надо забирать машину. Завтра же. Прямо с утра. Сервис работает, позвоню, скажу, что приду. Заберу и больше никогда не сяду в этот автобус. Никогда не увижу эти светлые глаза, этот взгляд, эти тонкие пальцы, вцепившиеся в лямку рюкзака. Никогда не вдохну этот запах. Глеб замер. Мысль о том, что он никогда не вдохнет этот запах, ударила под дых сильнее, чем любой оргазм. — Да что ж ты делаешь со мной, — прошептал он в пустоту. — Кто ты вообще такой? Он не знал, пойдет ли завтра в автобус. Не знал, сможет ли отказаться. Он знал только одно: если пойдет — это будет уже не случайность. Это будет выбор. Осознанный, взрослый, идиотский выбор, за которым последует только одно. Он сам не заметил, как рука легла на ширинку. Член ныл, требуя разрядки. Глеб закрыл глаза и сдался. Потому что вспоминать, как пацан стоял, вжатый в него, было единственным, что держало его в реальности. Потом, когда все кончилось, он долго лежал, глядя в потолок. В голове билась одна мысль: «Завтра решу. Завтра». Но в глубине души он уже знал решение.

***

Утром Слава проснулся и первым делом подумал: «Это был сон». Лежал, смотрел в потолок и перебирал в памяти вчерашнее. Запах. Дыхание в затылок. Руки на животе. И это... твердое, упирающееся. И его собственное, которое вдруг тоже... — Бред, — сказал он вслух. — Полный бред. Он встал, умылся, посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел обычный Слава. Ну, почти обычный — под глазами синяки, взгляд дерганый. Но в целом — жить можно. За завтраком мама спросила, как там у него подготовка к экзаменам продвигается. Слава буркнул что все хорошо. Мама вздохнула, налила чай. Обычное утро. Обычная жизнь. В которой ничего не случилось.Но случилось. Слава помнил, как он шептал «прости». Как в его голосе было столько отчаяния, что у Славы сердце сжималось. Как этот большой, сильный мужчина дрожал у него за спиной, не в силах совладать с собой. Как потом разжал руки и молчал, не зная, что сказать. И как сжал запястье на прощание. Всего на секунду. Но Слава до сих пор чувствовал это место — будто клеймо поставили. — Ты влип, — сказал он себе под нос, когда чистил зубы. — Ты конкретно влип, Слава. На курсах он не слышал ни слова, сидел и прокручивал в голове одно и то же.Что это было? Почему он не испугался? Почему у самого встало? Что это значит?Он пытался убедить себя, что это просто физиология. Ну, реакция на реакцию. Тело на тело. Ничего личного. Бывает. Но перед глазами стояло лицо мужчины в последнюю секунду — когда автобус уже уехал, а он смотрел вслед. Растерянное. Потерянное. И этот взгляд — будто у него землю из-под ног выбили. — Не думай об этом, — приказал себе Слава. — Просто забей. Было и было. Не получалось.Он думал об одном-единственном человеке, которого знал всего ничего. Которого должен был бояться. Который должен был быть монстром. А оказался просто мужчиной. Таким же потерянным, как он сам.К вечеру Слава понял: он ждет. Ждет, когда можно будет пойти на остановку. Ждет, когда зайдет в автобус. Ждет, когда увидит знакомую фигуру у средней площадки. — Это просто привычка, — сказал он себе. — Ты просто привык его видеть. Ничего больше. Он почти поверил. Автобус подошел по расписанию. Слава зашел, протиснулся в середину, встал на свое место у окна. И поднял глаза.Там, где обычно стоял Глеб, была мамочка с коляской.Слава замер. Обвел взглядом салон — раз, другой, третий. Пробился взглядом через толпу, через чужие спины, через мельтешение голов. Пусто. Его не было. Сердце сначала ухнуло куда-то вниз, а потом заколотилось где-то в горле. Глупо-то как. Мало ли почему человек не пришел? Мало ли дела? Мало ли... мало ли он просто решил, что хватит?Слава вцепился в поручень, чтобы не выдать себя. Чтобы никто не увидел, как у него дрожат руки. Автобус тронулся. Слава смотрел на дверь, на каждую остановку, на каждого входящего. Высокий — не он. В пиджаке — не он. С темными волосами — не он. Пусто. Всю дорогу до своей остановки Слава простоял как на иголках, дергаясь на каждом повороте, вскидывая голову каждый раз, когда открывались двери. Мужчины не было. Когда автобус подъехал к его остановке, Слава вышел, прошел несколько шагов и остановился. Обернулся. Автобус уезжал, увозя с собой чужих, равнодушных людей. Он стоял один на остановке, смотрел вслед огням, и в голове билась одна мысль: «А если он больше не придет?» Он зажмурился, прогоняя эту мысль. Глупая мысль. Ненужная. У них ничего не было. Ничего не значит. Просто два раза совпало. Просто кивки. Просто... — Маленький! Слава вздрогнул, будто током ударило. Голос был хриплый, срывающийся — и до боли знакомый. Он резко обернулся. У обочины, прямо напротив остановки, стояла дорогая темная машина. Стекло со стороны водителя было опущено, и оттуда на него смотрел ОН. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Глеб смотрел на него в упор. В темных глазах было столько всего — надежда, страх, отчаяние. Он молчал секунду, другую, будто собирался с духом. — Садись, надо поговорить, — сказал наконец. Голос был хриплым, усталым. Слава не двигался. В голове метались мысли: «Откуда он здесь? Как нашел? Зачем?» — Я не следил, — сказал Глеб быстро, будто прочитав его мысли. — Честно. Просто... знал, на какой остановке ты выходишь. Слава все еще стоял, вцепившись в лямку рюкзака. — Пожалуйста, — тихо добавил Глеб. — Просто поговорить. Я отвезу тебя домой потом. Обещаю. Слава поколебался секунду. А потом подошел к машине, открыл дверь и сел на пассажирское сиденье. В салоне пахло кожей и тем самым парфюмом, который он уже никогда не перепутает. Глеб тронулся с места, вырулил на дорогу. Несколько минут ехали молча. Слава смотрел вперед, чувствуя, как колотится сердце. — Машину вернули раньше, — наконец заговорил Глеб, не глядя на него. — Думал, сегодня поеду спокойно. Как нормальный человек. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — А вместо этого стою и караулю тебя на остановке, как последний... — он не договорил, сжав челюсть. Слава молчал, боясь спугнуть эту хрупкую тишину. — Кстати, — вдруг сказал Глеб, не поворачивая головы. — Меня Глеб зовут. А то как-то неудобно — столько всего, а имени друг друга не знаем. Слава моргнул. Странно было думать, что у него есть имя. Обычное человеческое имя. — Слава, — ответил он.Глеб коротко глянул на него, чуть кивнул.— У меня сейчас разрыв мозга, — глухо сказал он. — Ты понимаешь? Я зол. На себя. На тебя. На эту ситуацию. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. — Я никогда... Слышишь? Никогда не интересовался мужчинами. У меня девушка была. Долго. Потом работа, аврал, не до отношений. А тут... — он запнулся, подбирая слова. — Ты пахнешь как-то по-особенному. Ты теплый. Ты смотришь на меня так, что у меня земля уходит из-под ног. И вчера... — Глеб замолчал, на его скулах заходили желваки. — Вчера я потерял контроль. Полностью. Как пацан, честное слово.Он замолчал, давая Славе время переварить. Слава сидел, вцепившись в лямку рюкзака, и слушал. Гулко билось сердце.— Я не обвиняю тебя, — твердо сказал Глеб, глядя ему в глаза. — Не думай. Я взрослый мужик, сам отвечаю за свои штаны. Но я хочу спросить. И ответь мне честно, ладно? Он сделал паузу. — Тебе... вчера... — Глеб с трудом подбирал слова. — То, что произошло. Это было просто мерзко и страшно? Или... — Он не договорил, но Слава понял.«Или тебе понравилось? Или ты чувствовал то же, что и я?» Слава опустил глаза. Потом поднял их на Глеба. Тот ждал. Спокойно, без давления, просто ждал ответа. — Я не знаю. Правда, не знаю. Мне было... странно. И страшно. И интересно. А потом, когда вы... когда ты... — он сбился на «ты», но Глеб даже не моргнул. — Когда ты меня отпустил в первый раз и сказал «беги», я не понял. Думал, ты маньяк. А потом смотрел на тебя в автобусе несколько дней, и ты вел себя нормально. Не приставал ни к кому. И я подумал: «Может, я не так понял?» Вот и полез проверять. Глупо, да? Глеб слушал, не перебивая. — А вчера... — Слава отвел взгляд, покраснев до корней волос. — Вчера я чувствовал, что тебе хорошо. Со мной. И мне от этого... — Он замолчал, подбирая слово. — Круто было. Что это из-за меня. Что я могу так на тебя влиять. Повисла тишина. Долгая, напряженная, но не враждебная. — Значит, не маньяк, — наконец тихо сказал Глеб, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Ну, хоть так. Он откинулся на спинку сиденья, устало потер переносицу. — Слав, я хрен знает, что нам теперь делать, — признался он. — Я не знаю, как к этому относиться. Я не знаю, чего ты хочешь. Я не знаю, чего я хочу. Но одно я знаю точно: если ты сейчас скажешь «исчезни», я исчезну. И больше никогда к тебе не подойду. А если... — он запнулся. — Если нет... То …. Слава смотрел на него. На этого большого, сильного, растерянного мужчину, который только что признался в своей слабости. И вдруг понял, что страх окончательно ушел. Осталось только любопытство. И еще что-то теплое, разливающееся в груди. — А что, если я не хочу, чтобы ты исчезал? — спросил он тихо. Глеб медленно повернул голову и посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В темных глазах мелькнуло что-то — облегчение? надежда? страх? — Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он тихо. — Слав, я взрослый мужик. Если мы... если это продолжится... — Он запнулся, подбирая слова. — Я не смогу сделать вид, что ничего не было. И ты не сможешь. Это не кивки в автобусе. Это другое. Слава молчал, чувствуя, как колотится сердце.— Я не знаю, во что это выльется, — продолжил Глеб. — Я не знаю, правильно это или нет. Я должен быть... ну, взрослым, что ли. А у самого крышу сносит, как у пацана. И я боюсь не того, что будет дальше. Я боюсь тебя напугать. Или сделать что-то не так. Или... — он сбился, дернул плечом. — Короче, если тебе станет хреново, или не понравится что-то — ты скажи сразу. Ладно? Не молчи. Не терпи. Я не обижусь. Я просто... не буду. Честно. Он повернулся к Славе, посмотрел в глаза.— Только пообещай, что не будешь терпеть. Ладно? Это главное. Слава кивнул, не доверяя голосу. — И еще, — Глеб усмехнулся — нервно, сбивчиво. — Если передумаешь — тоже скажи. Я, конечно, расстроюсь, но... переживу. Наверное. — Он снова провел рукой по лицу. — Блин, я несу какую-то хрень, да? Слава не выдержал и фыркнул. — Да нормально, — сказал он. — Для первого раза. Глеб посмотрел на него удивленно, а потом вдруг рассмеялся — коротко, хрипло, но по-настоящему. — Ну чтож, Слава, — сказал он. — Похоже, мы влипли оба. Глеб смотрел на него еще секунду, а потом медленно, очень медленно улыбнулся. Впервые по-настоящему за всё время.