Синдром отмены

      Возвращаясь домой после бесконечно долгого рабочего дня, Микаэль точно не ожидал услышать, как его единственная дочь, его отрада и смысл его существования, взахлёб рыдает у себя в комнате. За доли секунды перед глазами пронеслись все страхи, что преследовали его с самого момента её рождения: Одри могли ограбить, побить, или, не приведи Господь — хотя Микаэль был очень далёким от религии человеком, — изнасиловать. Или всё перечисленное одновременно.       «Нет, нужно взять себя в руки», — он попытался успокоить самого себя, пока летел через гостиную широким шагом, лишь бы поскорее оказаться рядом с дочерью. — «С моим ангелом не могло случиться ничего подобного».       Но даже если ничего из этого с ней не произошло, у девочек-подростков в нынешние времена могли быть и другие проблемы. Например, её фотографии в нижнем белье могли разослать всем одноклассникам. Или без нижнего белья. Или угрожать, что разошлют, если она не сделает какую-нибудь другую мерзость — возможно, тоже на камеру. А ещё она могла узнать, что беременна, и испугаться реакции отца, но на его благоразумную, не по годам рассудительную Одри это было бы совсем уж непохоже.       Вариантов была масса, один хуже другого, но когда дочь наконец перестала икать и сбивчиво сообщила отцу о том, что его вызывают в школу, Микаэль выдохнул с облегчением. И почти сразу внутренне упрекнул себя за это: для его целеустремлённой девочки учёба стояла на первом месте в списке жизненных приоритетов, и от того, что она не пострадала физически или морально, менее значимой причина её слёз не становилась. Одри, перед глазами которой всю жизнь был лишь его пример, давно мечтала пойти по стопам отца и грезила врачебной карьерой, но школьный психолог, судя по её словам, собирался поставить в её личном деле огромную жирную кляксу. А клякса эта, в свою очередь, поставила бы огромный жирный крест на её мечте поступить в один из лучших университетов страны, куда Одри метила не первый год.       — Какой позор, — всхлипывая скорее по инерции, жаловалась она, укрывшись в тёплых отцовских объятиях. — Моя жизнь разрушена.       — Ты ведь сказала, он ещё ничего не решил, — возразил Микаэль, поглаживая дочь по волосам. — Думаю, мы поговорим, и всё обойдётся.       — Ты не понимаешь, это безнадёжно! Он, наверное, думает, что я одна из девчонок, которые глотают таблетки пачками, лишь бы попасть в его кабинет.       — А ты не…       — Конечно нет, зачем мне такой старик? Ему ж лет тридцать!       Вообще-то Микаэль хотел спросить о том, не глотает ли дочь таблетки пачками — пускай и был уверен, что нет, — но её беспощадно честные, хоть и необдуманные слова ударили его в самое сердце. Конечно, не всерьёз, но он усмотрел в этом возможность перевести тему и немного отвлечь всё ещё похныкивающую Одри от мыслей о школьном психологе.       — Если тридцать — это старик, то мне, наверное, и вовсе на пенсию пора.       — Я не то имела в виду, — как он и предполагал, дочь купилась на просквозившее в его голосе уязвлённое самолюбие и тут же вскинулась. — Ты у меня ещё хоть куда, больше сорока и не дашь!       — Это прискорбно, Одри, — вот теперь стало по-настоящему обидно, — потому что мне всего тридцать девять.       — То есть… я хотела сказать…       — Всё нормально. У таких стариков, как я, проблемы с памятью — обычное дело. Я даже не помню, о чём ты вообще сейчас говорила.       Одри наконец разглядела притаившиеся в глазах отца смешинки и, не сдержавшись, хихикнула, хотя редкие слёзы то и дело продолжали катиться по её щекам. Улыбнувшись дочери ободряюще, Микаэль протянул ей упаковку бумажных платочков. Ему и в голову не могло прийти, что его маленький ангел в самом деле могла серьёзно провиниться, поэтому подробности проступка Одри он выпытывать не стал, опасаясь, что её снова накроет истерика. Да и вообще Микаэль чувствовал себя на удивление спокойно для родителя, которого приглашали на разговор в школу второй раз в жизни: такого с ним не случалось со времён начальных классов. Уже лёжа в собственной вечно холодной постели, слишком просторной для него одного, Микаэль не без ностальгии вспоминал, в какой панике он был, когда его вызвали на ковёр впервые.       В тот день одно наложилось на другое: ведущий хирург, вызванный в больницу на пересадку сердца, выбрал его из толпы зелёных интернов на роль одного из ассистентов. Участием в подобной операции мог похвастаться не каждый вчерашний студент, и взбудораженный таким кредитом доверия Микаэль, возможно, отреагировал слишком бурно, когда эту возможность у него всё-таки отобрали: звонок из школы Одри перечеркнул собой всё, к чему он так упорно шёл все эти годы. Конечно, впереди у него было ещё много лет практики, и эта трансплантация не была последним шансом выделиться, но в моменте молодому врачу — и, по совместительству, молодому отцу — показалось, что его карьере конец.       — Сердце не будет ждать вашего возвращения, мы приступим к операции, как только орган доставят, — предупредил седовласый врач, возлагающий на светлую голову и золотые руки Микаэля большие надежды. — Почему бы вам не попросить жену забрать дочь вместо вас?       — У меня нет жены.       — Ох, соболезную.       — Нет-нет, с ней всё в порядке, — зачем-то принялся оправдываться Микаэль. — Просто мы в разводе, и она живёт за границей. Так что забрать Одри не сможет даже при всём желании.       — Вот как… Что ж, очень жаль. Прайс, могу я в таком случае рассчитывать на вас?       — Разумеется, доктор Карн, — тут же отозвался интерн с крысиной рожей, который с первого дня задался целью соперничать с Микаэлем, и, конечно, не упустил шанс поглумиться: — Эй, Уокер? Дочурке привет.       Позже Микаэль много раз прокручивал в голове этот момент, размышляя, что ему стоило тогда сделать иначе. Может, если бы он врезал этому козлу прямо на глазах у коллег, то выпустил бы скопившийся пар и не сорвался бы на Одри в кабинете директора. Но подобная агрессия могла стоить ему дальнейшей карьеры, а ведь дома его ждала дочь, которую нужно было кормить и одевать. Да и какой бы пример он тогда подавал ей? Из возмущённых причитаний учительницы Микаэль понял, что повздорившая с одноклассниками Одри перестаралась с самозащитой, и было бы очень странно ругать дочь, если он сам был не в состоянии держать руки при себе.       Впрочем, как раз ей душевные метания отца были неведомы: маленькая Одри могла только неверяще хлопать блестящими от слёз глазами, пока Микаэль громко отчитывал её за то, что дочь ввязалась в драку и разбила кому-то голову. Тяжёлые взгляды директора, учителей и других родителей, куда более взрослых, чем её неопытный отец, заставили Одри окоченеть от ужаса, поэтому она так и не смогла вставить ни единого слова в свою защиту. Уже в машине, когда они ехали домой, поостывший Микаэль осознал, что совершил какую-то чудовищно большую ошибку. Он попытался поднять настроение дочери привычным способом — шоколадным яйцом с игрушкой внутри, — но Одри, чувствуя себя преданной самым близким человеком во вселенной, только разревелась и со всей своей детской силы метнула нетронутое угощение в окно.       Скорее всего, она сама этого уже и не помнила, но когда Микаэль укладывал её спать в тот день, он шёпотом пообещал сопящей дочери, что больше никогда не совершит такой вероломный поступок, как сегодня. В следующий раз он обязательно встанет на сторону Одри и защитит её от несправедливых обвинений и притеснений со стороны взрослых, перед которыми и сам, если быть совсем уж откровенным, до сих пор робел. Но следующий раз всё не наступал: дочь заделалась круглой отличницей и любимицей учителей, на все его вопросы стала отвечать односложно, а когда до Микаэля наконец дошло, что она дистанцировалась от него окончательно, было уже слишком поздно.       Но сегодня ему наконец выпал шанс исправить эту досадную оплошность двенадцатилетней давности.       — Разве тебе не нужно на работу? — как ни в чём не бывало поинтересовалась Одри. — Я оставила твою половину яичницы на плите, поешь перед выходом. Сегодня буду поздно, кстати.       В одной руке она всё ещё сжимала зубную щётку, в другой — телефон, молниеносно набирая кому-то сообщение одним большим пальцем. Всё было как всегда: его дочь сама проснулась, сама приготовила завтрак и сама собиралась в школу. Для всех этих нехитрых вещей отец уже давно был ей не нужен, и раньше Микаэль, сутками пропадающий в больнице, даже радовался тому, какая Одри самостоятельная. Каждый вечер (или утро, если его вызывали на срочную операцию посреди ночи) она готовила уставшему отцу ужин и рапортовала исключительно о своих успехах в учёбе. И больше ни о чём. Только вчера, впервые за долгое время сжимая свою малышку в утешающих объятиях, он наконец понял: то, что Одри никогда не рассказывала ему о своих проблемах, совсем не значило, что у неё их нет. Скорее всего, не вызови психолог его лично, не стала бы говорить и об этой ситуации тоже.       — Какие-то планы на вечер?       Одри посмотрела на отца с недоумением: в её глазах слишком явно читалось неозвученное «С каких пор тебя интересуют мои дела?», приправленное щепоткой насмешливого «Что, очнулся после вчерашнего? Не поздновато ли?». И хотя взгляд дочери был более чем красноречивым, она в который раз поразила Микаэля чудесами выдержки, что прочим подросткам совсем не были присущи.       — Мне нужно в торговый центр, хочу посмотреть декорации для выпускного.       — Ты записалась в организационный комитет?       — Я возглавила организационный комитет, пап.       — И как ты только находишь на всё это время? — покачал головой Микаэль, искренне восхищённый продуктивностью дочери.       — Сама не знаю, — виновато опустив голову, Одри потупила взгляд, будто отец её и не похвалил вовсе.       По дороге в школу она словно нарочно села не рядом с ним, а позади, и уткнулась в телефон, что-то яростно строча большими пальцами уже обеих рук. Одри старательно избегала его взгляда в зеркале заднего вида, и Микаэлю показалось, что она теперь жалела о том, что он застал её в слезах вчера. Больше всего на свете Одри хотела бы навсегда остаться в его глазах примерной беспроблемной дочерью, но при этом — всё-таки, она и правда была не по годам взрослой — понимала и принимала неизбежное. А неизбежное было таковым: уже через полчаса отец узнает всё.       — Почему ты так и не спросил, что я сделала? — она подала голос только когда машина затормозила на школьном паркинге.       — Не хотел давить, — признался Микаэль и, выровняв колёса, заглушил двигатель. — Надеялся, ты сама расскажешь по дороге, но увы.       — Я не знала, как начать, — Одри ответила честностью на честность и пожала плечами. — А теперь уже поздно.       — Не поздно, я готов выслушать и твою сторону тоже.       — Поздно, пап. Просто пообещай, что сразу поедешь на работу после того, как поговоришь с мистером Синнером.       — Я так и планировал.       — Нет, ты не понял, — тяжело вздохнула дочь, и от её следующих слов Микаэлю стало дурно. — Что бы он ни сказал, мы обсудим это дома, хорошо? Не нужно выдёргивать меня с занятий, чтобы отругать. Пожалуйста, пап.       «Не позорь меня на глазах у всех», — мысленно закончил за неё отец.       Стало быть, не забыла. Сколько бы он ни пытался загладить свою вину, поддерживая дочь в любых её начинаниях, всё было тщетно: она пронесла эту травму через всю свою юность и, скорее всего, заберёт её с собой во взрослую жизнь. Микаэль спас бессчётное количество сердец на операционном столе, но самое родное, самое важное сердце он всё-таки умудрился разбить. Разве мог он теперь винить дочь в том, что она спрятала осколки в титановый сейф и выбросила ключ от него куда подальше? Так, чтобы отец никогда не нашёл.       — Одри, — он окликнул дочь, когда она уже была одной ногой на улице.       — Что?       — Что бы он ни сказал, твоё личное дело останется чистым. Я об этом позабочусь.       — Это ты сейчас так говоришь.       И хлопнула дверью машины сильнее, чем обычно. Хотя, если подумать, в автомобиле отца она уже давно была слишком редкой пассажиркой, чтобы он помнил, каково это — обычно.       Нервно постукивая по рулю кончиками пальцев, Микаэль всё никак не мог заставить себя выйти из машины. Предчувствие скорых и, скорее всего, недобрых перемен сковало сердце. Ему казалось, что если он всё-таки отпустит сейчас руль, то и прежнюю жизнь — ту, в которой Одри была идеальной дочерью, а он сам — идеальным отцом, — тоже придётся отпустить. Дребезжание школьного звонка, слышимое даже на парковке, подействовало на Микаэля отрезвляюще. Он сделал глубокий вдох и всё-таки заставил себя выйти на свет Божий.       Чтобы угодить прямо в лапы к Дьяволу. По крайней мере, усмешка, которой поприветствовал отца школьницы мистер Синнер, показалась Микаэлю самой что ни на есть бесовской.       — Присаживайтесь, мистер Уокер, — прогнусавил Малек, оценивающе разглядывая своего гостя с ног до головы. — Или вы предпочитаете «доктор Уокер»?       — Можно просто Микаэль. Постойте, откуда?..       — Я проходил резидентуру в больнице, где вы оперируете, Микаэль. Психиатрическое отделение, но, поверьте, слава о вас выходит далеко за пределы хирургического блока.       — Резидентуру? И что вы делаете… здесь?       — Планирую… как же она там сказала? — на секунду призадумался Синнер, почёсывая подбородок пальцами, а затем улыбнулся так неестественно широко, что по спине Микаэля пробежал холодок. — Разрушить жизнь вашей дочери, кажется?       Точно. Он ведь приехал ради Одри, а вовсе не для того, чтобы узнать Малека получше. Но каким образом человек, прошедший жесточайший отсев в резиденты лучшей больницы штата, оказался в тесном кабинете школьного психолога? Микаэль до сих пор с содроганием вспоминал, каких усилий ему стоило пробиться именно туда, и, если верить нынешним интернам, с каждым годом отбор становился только строже. Что-то тут не сходилось, ведь чтобы устроиться работать школьным психологом, столь высокая квалификация была попросту не нужна.       Отцовское сердце сжалось в ужасе от ошеломительной догадки. Одри ведь вчера упомянула, что старшеклассницы были готовы идти на всякие безумства ради мистера Синнера. Но не может же быть, чтобы очевидно амбициозный и талантливый молодой врач предпочёл карьерной лестнице короткие юбки школьниц? Микаэль сощурился, настороженно разглядывая Малека и силясь понять, в чём вообще могла заключаться его феноменальная привлекательность. Точно не во внешности: это был совершенно невзрачный с какой стороны ни посмотри человек. И всё-таки было что-то эдакое в его блёклых глазах, бурящих собеседника насквозь.       — Не знаю, чем она вам насолила, мистер Синнер, но… — осторожно начал Микаэль, стараясь не выдавать своих опасений раньше времени, однако договорить ему не дали.       — Малек. Раз уж вы позволили мне называть себя по имени, будет совершенно неприемлемо заставлять такого уважаемого человека обращаться ко мне так же, как обращаются школьники, не находите?       В сложившейся ситуации это волновало отца Одри меньше всего. Если бы Синнер действительно уважал его, разве стал бы перебивать на полуслове? Но Микаэль, как он понял уже намного позже, угодил в ту же ловушку, куда попадались юные поклонницы загадочного школьного психолога: гипнотический, почти хищный взгляд непостижимым образом затягивал в свою глубину, и противиться ему не очень-то и хотелось.       — Как вам будет угодно. В любом случае… моя Одри не заслуживает того, чтобы одна глупая ошибка перечеркнула её будущее. Вы знаете, что у неё самый высокий средний балл по всей школе?       — А вы знаете, почему я вообще вас вызвал?       — Этого она мне не сказала.       — Так и думал, — протянул Синнер и, к большому удивлению Микаэля, достал из верхнего ящика стола блокнот, исписанный мелким, очевидно врачебным почерком: разобраться в этих каракулях никто, кроме самого Малека, не смог бы никогда в жизни. — Значит, доверие дочери вы уже утратили.       — Послушайте, Малек, — нахмурился Микаэль, но почему-то не смог заставить себя подняться: пронзительный взгляд Синнера пригвоздил его к твёрдой спинке школьного стула, — если моей дочери действительно понадобится психологическая помощь…       — А она понадобится.       — …я не пожалею денег на лучшего специалиста. Но сейчас я здесь только для того, чтобы попросить вас дать Одри второй шанс.       — А если я скажу вам, что ей уже был предоставлен второй шанс, и она им не воспользовалась?       Такую вероятность Микаэль не рассматривал, поэтому с ответом нашёлся не сразу. Если дочь проштрафилась не единожды, дело принимало скверный оборот: упирать на то, что Одри оступилась «в первый и последний раз» теперь не получалось. Но, в сущности, что такого могла натворить прилежная ученица, гордость класса и круглая отличница, репутация которой оставалась безупречной на протяжении долгих школьных лет?       — Ваша дочь около месяца назад накричала на учителя литературы, вам об этом известно?       — Не может быть, она бы никогда…       — Все родители так говорят. К счастью, в каждом классе — и в моём кабинете тоже — есть камеры.       — Допустим, она сорвалась, — всё равно попытался встать на защиту дочери Микаэль. — Я поговорю с ней, она извинится перед учителем. Это ведь не повод портить ей характеристику, верно?       Иначе все университеты страны были бы пусты, право слово.       — Конечно же нет, — с согласным видом покивал Малек и что-то черканул в своей записной книжке, а после уставился на Микаэля нечитаемо и вкрадчиво продолжил. — Повод совсем другой, и он вам не понравится. Ваша дочь воровала у своей подруги серьёзные рецептурные препараты и принимала их без назначения. Неоднократно.       — Что?..       — Понимаю, вы ошарашены. Может, воды?       — Какой воды?! Простите, но я не верю ни единому вашему слову. Если бы Одри делала что-то подобное…       — То рассказала бы вам? Нет, Микаэль, не думаю. Ваша дочь — очень сообразительная юная леди, и она предпочла, чтобы вы выплеснули свой шок на меня, а не на неё.       — Это… это неправда. Она не могла.       — Не думайте, что это доставляет мне удовольствие, — смягчился Синнер, очевидно, имея в виду, что ему приходилось сейчас открывать слепому отцу глаза на истинную натуру его «идеальной» дочери. — Но вы должны понять, Микаэль: сейчас речь идёт не о том, верите вы мне или нет — мои слова несложно подтвердить. Речь о том, что нам с вами делать дальше.       Побледневший отец Одри теперь уже без возражений принял из рук Малека пластиковый стаканчик, приятно холодящий ладони. Ледяная вода слегка остудила его пыл изнутри, и Микаэль, по долгу службы наученный в критические моменты сохранять трезвость ума, попытался отключить сейчас в себе все чувства, что затмевали его способность судить взвешенно и беспристрастно. Но его профилем всё-таки оставались тела людей, а не их души, и в этой области Синнер однозначно был осведомлён куда лучше: Микаэлю ничего не оставалось, кроме как положиться на его экспертизу в столь щепетильном вопросе. Неосознанно сжав стаканчик до жалобного хруста, он поднял глаза и вновь встретился с отстранённым взглядом Малека.       — Расскажите мне всё с самого начала.       — Во всех подробностях?       Микаэль взглянул на часы и стиснул зубы, в который раз разочаровываясь в себе самом: «врач» снова взял верх над «отцом».       — В общих чертах, пожалуйста. Я тороплюсь.

***

      Если бы она не была на хорошем счету у престарелого учителя, то за свою выходку отправилась бы прямиком к директору. Но мистер Харрис списал раздражение Одри на неподъёмную нагрузку, с которой девочка едва справлялась, и сердечно попросил Малека наставить на путь истинный очередное неразумное дитя.       — За что вы так с ним, Одри?       — Я не хотела, просто… у меня так болит голова, хоть на стену лезь! Когда он вызвал меня к доске, я подумала, что лучше умру, чем встану на ноги.       — И давно вас беспокоят мигрени?       — Нет, всего пару дней. Раньше такого не было.       — А у кого-то из ваших родных такое случается?       — Нет, — с видом профессионала отрезала Одри, будто знала семейный анамнез не хуже таблицы умножения. — Думаю, это просто стресс, слишком много всего навалилось одновременно.       — Охотно верю, — листая короткие заметки, кивнул Малек. — Мистер Харрис сказал, что вы блистаете не только в учёбе. Третий год подряд побеждаете на школьных выборах, принимаете активное участие в волонтёрской программе лучшей больницы штата, а теперь ещё и взялись за выпускной. Могу только представить, с какой силой груз ответственности давит на ваши хрупкие плечи.       — Всё не так плохо, как вам кажется, — вдруг возразила она и нахмурилась. — Я со всем справляюсь.       — Не сомневаюсь. Но вы ведь сами сказали, что испытываете стресс, верно?       — Это всё от недосыпа, ничего серьёзного.       Они ещё немного поговорили, и в конце концов Малек отпустил Одри с миром и устным предупреждением. Он на девяносто девять процентов был уверен, что с этой девочкой они больше никогда не увидятся — редко когда в его кабинете оказывались настолько спокойные и смышлёные дети, — но, к своему большому изумлению, ошибся. Недооценил степень серьёзности синдрома отличницы, который у Одри, как и у многих других школьников, несомненно, присутствовал.       — Я просто не понимаю, за что она так со мной, — завывала Рут, раскачиваясь из стороны в сторону, — в неё словно бес вселился… Я же просто спросила, ни в чём её не обвиняла…       — Спокойно, Рут, дышите глубже. Вы здесь в безопасности, помните?       Рыжеволосая миниатюрная девочка, которая стабильно заглядывала к нему по меньшей мере пару раз в месяц, послушно закивала и в самом деле попыталась успокоиться. Из её нечленораздельных стонов он понял произошедшее следующим образом: в который раз из рюкзака Рут исчезли таблетки, и она поинтересовалась у своей лучшей подруги, не попадался ли той на глаза приметный блистер. Реакция Одри, впрочем, вышла слишком бурной для человека, который ни в чём не виноват. Она тут же заняла оборонительную позицию и на повышенных тонах осадила обомлевшую подругу, мол, самой следить нужно за своими вещами.       — И вообще, как ты могла подумать, что я рылась в твоём рюкзаке?!       — Я такого не говорила…       — Но ты подумала, признайся!       — Почему ты на меня кричишь? — сквозь слёзы выдавила из себя Рут.       — Потому что… потому что мне обидно!       Ссору девочек прервал звонок, и Одри, вздрогнув, поспешила в класс, пряча от подруги глаза. Рут понуро побрела следом, но её тонкая душевная организация не выдержала: рваные вздохи, постепенно переходящие в судорожные всхлипы, унять так и не удалось. Чтобы не тратить время урока на школьницу в истерике, учительница отправила её прямиком к Малеку, и теперь он, ощущая себя детективом на полставки, воссоздавал картину произошедшего по кусочкам.       — Я правильно понимаю, что раньше Одри не была такой вспыльчивой?       — Это где-то пару месяцев назад началось, да… Одри ведёт себя как обычно, а потом ей вдруг срывает крышу ни с того ни с сего! И так по кругу. Я предлагала ей сходить к вам, но она сказала, что у неё нет на это времени.       Не нужно было быть гениальным сыщиком, чтобы сложить два плюс два. Для Малека всё стало очевидно ещё на этом этапе, но он на всякий случай уточнил:       — Рут, я могу задать вам личный вопрос?       — Конечно.       — Вы с Одри близкие подруги, верно?       — Не просто близкие, — наконец-то улыбнулась Рут, — а самые лучшие подруги!       — Стало быть, она в курсе вашего диагноза?       — Конечно. Между нами нет секретов.       — Спасибо за откровенность, Рут. Вам стало легче?       — Конечно, мистер Синнер, — зарделась она. — Мне всегда становится лучше после беседы с вами.       — Хорошо, тогда возвращайтесь на урок, — занятый собственными записями, Малек даже не поднял на Рут глаза. — И передайте Одри, чтобы зашла ко мне после занятий, пожалуйста.       В этот раз маленькая мисс идеал уже не была настроена по отношению к Синнеру так же дружелюбно, как в первый. Он явно отрывал её от каких-то невероятно важных дел, и она из последних сил стискивала челюсти, чтобы не обрушиться волной раздражения ещё и на школьного психолога. Клиническая картина теперь была ему ясна: классический синдром отмены налицо. Наверняка из-за него пошли наперекосяк и дела, которыми Одри завалила себя по самое не хочу. Именно поэтому она снова решилась на кражу — теперь Малек был уверен, что и в прошлые разы, когда рассеянная Рут жаловалась на пропажу лекарств, её подруга имела к этому прямое отношение.       — В чём дело, мистер Синнер?       — Присаживайтесь, Одри.       — Это обязательно? Если честно, я очень спешу.       — Я помню о вашей чрезмерной занятости, не переживайте. Полагаю, именно она сподвигла вас на воровство?       — Что? — тут же подобралась Одри.       Она так и осталась стоять позади стула, на котором ещё пару часов назад заливалась слезами её лучшая подруга, но Малеку и с этого расстояния было хорошо видно, как забегали в панике покрасневшие девичьи глаза.       — Если вы действительно торопитесь, то в ваших же интересах рассказать мне правду, какой бы она ни была. Мы ведь не хотим привлекать к этому делу администрацию школы или, если родители Рут сочтут это необходимым, полицию?       Одри открыла рот, но тут же его закрыла, а потом спрятала лицо в своих маленьких ладонях и разрыдалась ещё громче, чем её эмоциональная подруга накануне. Триумфа Синнер, правда, не испытывал — не было никакого удовлетворения в том, чтобы доводить до слёз девочку, на которую молились все учителя выпускного класса, однако оставаться в стороне и поощрять вседозволенность он тоже не мог, иначе Рут пропишется в его кабинете на постоянной основе. Это, впрочем, была далеко не единственная причина. Малек на мгновение скосил глаза на подчёркнутую красным фамилию и снова взглянул на ревущую белугой девочку.       — Я не хотела!       — Разумеется.       — Нет, вы не понимаете…       — Я пойму, Одри, но только если вы будете честны со мной.       По всей видимости, она и сама давно мечтала о том, чтобы выговориться, поэтому Малеку даже не пришлось прилагать дальнейших усилий — слова признания безудержным потоком устремились наружу, и он только кивал, время от времени делая заметки. В целом, всё оказалось примерно так, как он себе и представлял: привыкшая быть во всём лучшей Одри взвалила на себя непосильную ношу, с которой не сумела справиться своими силами. Подготовка к поступлению и планирование выпускного, волонтёрство и подработка — это уже не говоря о постоянных обязанностях президента и, собственно, самой учёбе. Времени на всё катастрофически не хватало, поэтому она отнимала у самой себя драгоценные часы сна, а вследствие этого страдала и продуктивность, из-за чего дела не только не решались вовремя, но и копились снежным комом.       — Я знала, что Рут каждый день пьёт что-то для концентрации, и однажды… клянусь, я не планировала это… просто смахнула в свою сумку блистер, который она оставила на столе, и всё.       — Одри, это ведь не просто «что-то для концентрации», — покачал головой Малек. — Вы могли серьёзно навредить самой себе.       — Знаю, — пристыженно откликнулась она, — но я нашла список побочных эффектов в интернете, и решила, что риск оправдан.       — И как, действительно оправдан?       — Таблетки мне помогали, если вы об этом, — не выдержала Одри и огрызнулась. — Я не дура и нашла нужную дозировку, так что пока они не закончились, всё было хорошо.       — Когда закончатся и те, что сейчас лежат у вас в сумке, обворуете подругу снова?       — Разумеется, нет! Я больше не буду, честно…       — Конечно не будете. Я позабочусь о том, чтобы ваш отец за этим проследил — жду его в школе завтра.

***

      Он давно не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас. Микаэль не мог не винить себя в том, что недоглядел, но рациональной своей частью он понимал: погоревать о прошлом можно будет и потом, наедине с собой, а сейчас нужно было думать о будущем. И о том, как вызволить дочь из порочного круга, в который она угодила из похвального по сути своей желания преуспеть во всём и сразу.       — Если то, что вы мне сейчас рассказали — правда, то Одри нужна помощь, а не наказание.       — Одно другому не мешает. Но я понимаю ваше желание защитить своего ребёнка, оно естественно. Вопрос лишь в том, на что вы готовы ради этого?       Рухнувшая на него неприглядная правда и так ощущалась ударом под дых, а откровенная провокация Малека и вовсе добила окончательно. Микаэль аж скривился от разочарования, но Синнер в ожидании ответа только шире улыбнулся, не отводя внимательных глаз от чужого лица. Вот к чему сейчас был весь этот задушевный разговор, получается? Господин школьный психолог непрозрачно намекал на взятку, не иначе. А ведь на секунду Микаэлю показалось, что Малек в самом деле проникся его дочерью и старался найти способ помочь ей. Видимо, его участие оказалось не более, чем виртуозной психологической игрой, в которую Синнер — стоило отдать ему должное — играл профессионально.       — На всё, Малек, — с трудом вернув своему лицу нейтральное выражение, твёрдо произнёс Микаэль и посмотрел на школьного психолога в упор.       Но тот не только не отвёл глаз, так ещё и уставился на отца школьницы с плотоядным интересом.       — Подобными заявлениями разбрасываться не стоит, — склонив голову, предупредил Синнер, и взгляд его на мгновение соскользнул к недовольно поджатым губам Микаэля. — Иначе могут запросить то, что окажется вам не по плечу.       — Буду надеяться на вашу совесть. Сколько?       — Не очень много, Микаэль. Поужинайте со мной завтра.       — Простите?       Таких предложений ему не поступало настолько давно, что Микаэль едва не поперхнулся воздухом. На губах Синнера продолжала играть совершенно невозмутимая полуулыбка, и по выражению его лица вообще невозможно было догадаться, что у этого человека в голове. И вот этому странному типу они с остальными родителями доверяли неокрепшие умы собственных детей?       — Вы ведь сказали, что торопитесь, не так ли? А я бы всё-таки хотел разобраться в том, что толкнуло такую хорошую девочку, как ваша дочь, на кривую дорожку, — искренне упиваясь чужим смятением, пояснил Малек. — Если вы будете со мной откровенны, я найду способ помочь Одри.       — Если вы действительно хотите помочь моей дочери — сохраните всю эту историю в тайне, Малек.       — Что ж, будь по-вашему, — обезоруживающе улыбнулся Синнер, не без наслаждения разглядывая вытянувшееся в изумлении лицо Микаэля. — Уделите мне один вечер, и проступок Одри останется между нами.       — Вы сейчас серьёзно?       — Вполне. Удивлены?       — Честно говоря, да.       — Славно. Люблю удивлять.       Пока Микаэль растерянно хлопал глазами, не веря, что этот разговор вообще происходит в реальности, Малек продолжал монотонно вещать как ни в чём не бывало:       — К слову, настоятельно советую сохранить самообладание, когда Одри вернётся домой сегодня. Сразу обозначьте, что готовы выслушать её в любое время, если она всё-таки захочет с вами поговорить, но не требуйте немедленных объяснений. Даже если вам кажется, что вы звучите дружелюбно, а не как прокурор, поверьте — Одри уже накрутила себя до предела и любые расспросы воспримет в штыки.       — Вы предлагаете мне сделать вид, что ничего страшного не случилось? — только и смог ошарашенно выдохнуть Микаэль.       — Я предлагаю вам не усугублять ситуацию, которая давно вышла из-под контроля, если не хотите испортить отношения с дочерью окончательно.