Эффект присутствия

Выглянув из-за дверного проема, Одри пробежалась взглядом по собственной кухне, где на столе стояли бумажные пакеты — именно из них, кажется, и пахло настолько вкусно, что больше не получалось спать, — а затем перевела его на уютную гостиную и, заприметив сидящего на диване Малека с ноутбуком на коленях, улыбнулась. Он выглядел таким сосредоточенным и серьезным, глядя на экран сквозь стекла очков, пока темные волосы, рассыпавшиеся пробором на две стороны, спадали вниз, что ладони зачесались от желания зарыться в них пальцами и попытаться зачесать назад, хотя она прекрасно теперь знала, что они не послушаются без воска для укладки. В простой черной футболке и серых домашних штанах мужчина каким-то образом все равно умудрялся выглядеть невыносимо привлекательно и до ужаса притягательно. Особенно теперь, когда Одри слишком легко представляла на открытой коже его плеч небольшие красные полоски от собственных ногтей, сейчас уже пропавшие, а на шее — прямо под мочкой уха, в оказавшейся очень мягкой для ее зубов части — видела все еще красующийся и слегка припухший след. Кира, калачиком свернувшаяся на диване рядом с мужчиной, заметила ее первая и с готовностью подпрыгнула на лапы, начав суетливо перемещаться по краю, раздумывая над тем, как могла бы слезть, и Малек, подняв взгляд от ноутбука, улыбнулся девушке. — Доброе утро. — Мгм, — кивнула Одри, выглядывая из-за проема уже сильнее, и скользнула по полу в носках в его направлении. — Доброе утро. Уже работаешь? Не глядя, мужчина профессионально подхватил собаку одной ладонью под живот и спустил вниз, и та, легко и очень быстро перебирая лапами, направилась к ней, звонко гавкнув, будто бы тоже приветствуя. Одри почувствовала, как по ее губам расплывалась абсолютно неконтролируемая улыбка, потому что, стоило взять Киру на руки, она громко захрюкала, тычась в шею мокрым носом и обнюхивая ее, едва вышедшую из душа. — Уже работаю, — отметил Малек, наклонив голову к плечу и настолько очевидно наслаждаясь картиной перед собой, что девушка смутилась и мысленно обругала себя, потому что все стеснение по всем законам логики должно было пропасть еще ночью. Он мельком глянул в экран, щелкнул парой клавиш и закрыл крышку: — Почти полдень. — А еще — суббота, — парировала Одри, провожая взглядом движение его руки, сначала убирающей ноутбук в сторону, затем — стягивающей с переносицы очки, корректирующие — теперь она знала — его слабую гиперметропию, и опускающую их сверху. — Все равно не самое удачное время для работы. — Даже если я скажу, что это — хобби? — усмехнулся Малек. — Я все равно найду, к чему прицепиться. Мужчина тепло рассмеялся, слегка подавшись корпусом вперед, и Одри, чувствуя, как его ладони легли на заднюю часть бедер, мягко сжав сквозь тонкую ткань пижамных штанов, сделала еще пару крошечных шагов, оказываясь к Малеку вплотную. Кира, как раз закончившая обнюхивание ее шеи и удовлетворенно лизнувшая кончик носа, запросилась вниз, и девушка, опустив ту на пол, еще проследила взглядом за поднятым вверх хвостиком, направившимся в сторону миски с кормом. — Как спалось? — спросил мужчина чуть тише, одной интонацией голоса присваивая все ее внимание себе, и Одри не смогла сопротивляться тому, насколько восхитительно настойчиво он потянул к себе сильнее, заставив опустить ладони на твердые плечи. — Выглядишь прекрасно. — Льстец. — Не могу удержаться от правды, — не согласился он. — Она так и рвется с языка. Девушка искренне пыталась, но сдержать улыбку, пусть даже закусив нижнюю губу, не вышло. И, когда Малек вновь откинулся на спинку дивана, потянув за собой, лишь последовала за ним, опираясь коленями о мягкую обивку по обе стороны от его бедер, и опустилась на них. Теплые ладони скользнули вверх по ее ногам, придвигая еще сильнее, не оставляя между ними никакого расстояния, и Одри пропустила пару тактов собственного дыхания, потратив их на разглядывание своего отражения в серых глазах и осознание вмиг сбившегося сердцебиения. — Спала прекрасно, — произнесла она, автоматически переходя на тот же уровень громкости голоса, какой использовал Малек, и не без удовольствия провела подушечкой большого пальца по тому самому месту под мочкой его уха, где кожа была слегка красной. — Проснулась, потому что почувствовала запах свежей выпечки. Думала, застану тебя на кухне без футболки. Уголки губ мужчины дрогнули, теплые ладони легко забрались под кофту и, сжав талию до приятной легкой боли, почти дернули на себя, вырывая из груди Одри громкий вздох, потонувший в поцелуе. Она с готовностью ответила и все же сделала то, что хотела несколькими минутами ранее, — зарывшись пальцами в его волосы у лица, зачесала их назад и почувствовала, как те вновь рассыпались, заставив повторить и оставив ладони в них, поглаживая кожу головы самыми подушечками. Губы Малека скользнули ниже, добираясь до невыносимо чувствительной шеи, а руки — одновременно с этим — выше, чтобы огладить выпирающие лопатки и переместиться вперед, поймать полушария груди и аккуратно сжать. Удержаться, когда зубы мягко прихватили кожу у подбородка, а язык затем влажно коснулся, лаская это же место, казалось невозможным, и Одри плавно качнулась, чувствуя его под собой и поерзав на месте от просыпающегося желания. И потому не сразу поняла, что имел в виду с очевидным трудом оторвавшийся от ее шеи Малек: — Решил повременить с апокалипсисом. — М? — На твоей кухне, — пояснил он, поймав взгляд, и у нее вновь не получилось остаться равнодушной, едва его подушечки больших пальцев симметрично коснулись затвердевших сосков. — Я неплохо справляюсь, только когда за мной кто-то присматривает. Так что выбрал купить нам круассаны в той французской пекарне на углу. Одри улыбнулась, прижавшись своим лбом к его, а затем обхватила лицо ладонями и оставила короткий, почти целомудренный поцелуй на раскрывшихся для нее губах. — Неплохая альтернатива апокалипсису, — тихо выдохнула девушка и послушалась рук, вновь сжавших талию и попросивших качнуться на нем еще и еще, одновременно чувствуя и твердеющее желание Малека, и разгорающееся между ног собственное. — Если бы ты еще был все же без футболки… — А ты — в моей рубашке, — усмехнулся он и, коротко зажмурившись, с таким трудом и настолько красиво сглотнул, что Одри страстно захотелось запомнить этот вид на всю жизнь. — Я вообще-то специально оставил ее наверху. — Да? — удивилась девушка и замерла с ладонями на его напрягшемся от этого животе, едва не поднырнув под футболку. — Я подумала, ты оставил, потому что нужно постирать, так что запустила стирку с белыми вещами… Спустя растянувшееся мгновение зрительного контакта они рассмеялись уже вместе, и Одри поежилась от того, как уткнувшийся в сгиб ее шеи Малек потерся носом, одновременно с этим кончиками пальцев щекоткой проходясь по ребрам. Рядом с ним было очень хорошо и комфортно, а еще — словно бы очень… уверенно. Так, что хотелось попросту раствориться в тех чувствах, что витали между ними, и плыть по мягкому течению, перестав все контролировать и позволить это делать ему самому, будучи при этом отчего-то убежденной, что это ни за что не приведет к беде, потому что Малек Синнер заботился о ней. Их губы встретились вновь, и Одри первая углубила поцелуй, все же подныривая пальцами под низ футболки и встречая подушечками отзывчиво дрогнувшие мышцы. Мужчина плавно толкнулся бедрами снизу вверх, заставив едва слышно ахнуть от еще более ощутимого и чувственного соприкосновения тел, и сам же глухо простонал от этого в ее рот, прежде чем оторвался и откинулся головой на спинку дивана, тяжело дыша. — Есть еще кое-что, что я оставил наверху, — произнес он, сквозь ткань футболки ловя ее ладони своими и прижимая сильнее к собственному телу чуть ниже груди. — Презервативы. Одри рассмеялась и, наклонив голову к плечу, позволила себе звучать откровенно заигрывающе: — Ты запланировал перебраться в мою спальню? — А ты собираешься оставить меня на этом диване после всего, что между нами было? — подыграл Малек, наигранно и слишком театрально ахнув, так что удержаться от желания прижаться к его щеке в коротком поцелуе, громко чмокнув, не вышло. — Как жестоко. — Я обязательно над этим подумаю, — улыбнулась она, пусть уже с прошедшей ночи точно знала, что спать хотела только под боком у этого мужчины, не без удовольствия тесня его к самому краю кровати и забирая одеяло. — Но сейчас, — добавила Одри, плавно съезжая по его бедрам пониже и прерывая слишком приятный для обоих контакт, — я слишком заинтересована в тех круассанах, о которых ты говорил. Запах просто сумасшедший. — Выходит, я проиграл голоду? — Битву, — отчасти согласилась девушка, — но не войну. Малек улыбнулся на одну сторону, позволив коже над уголком губ собраться ровно в три полумесяца, которых безумно захотелось коснуться, и Одри не отказала себе в этом, выбравшись из-под футболки и проведя подушечкой большого пальца по этим морщинкам. Он был таким привлекательным, глядя на нее из-под полуприкрытых век снизу вверх, что она снова подалась вперед и вжалась в его губы своими. Пальцем Одри скользнула с уголка губ на щеку, чтобы погладить, и вновь ощутила приятно тягучую тяжесть в самом низу живота, когда крупные ладони мужчины вернулись на бедра и сжали, заставив подумать о том, что хотелось его настолько же сильно, насколько не хотелось подниматься наверх. — Может быть… — протянула девушка, слегка отстранившись, и опустила взгляд вниз, на его дрогнувший вверх и вниз кадык, немного засмущавшись возникшей в голове идеи. — Мы могли бы сдать анализы? Ну, знаешь… — На отсутствие половых инфекций? — легко понял Малек, и в его встречном вопросе оказалось столько спокойствия, что, даже нервно зацепившись парой пальцев за торчащую на вороте его футболки короткую ниточку, Одри смогла вновь встретиться с мягким прищуром. — Считаешь, это предложение могло обидеть меня? — Не обидеть. Задеть? — предположила Одри, пожав плечами, но мужчина многозначительно поднял правую бровь, и она с тихим смехом выдохнула волнение, мысленно обругав себя за глупую попытку зачем-то снова сравнить Малека и Артура. — Просто я тщательно слежу за своим циклом и подумала, что иногда… Знаешь, в качестве исключения, в безопасные дни, с условием отсутствия защиты мы могли бы… Одри все тянула и тянула, не договаривая и искренне рассчитывая на то, что Малек привычно закончит за нее фразы, придя к той мысли, которую она хотела донести, но мужчина лишь слушал ее с улыбкой и никак не хотел на этот раз перенимать инициативу в разговоре. Ниточка, которую она все накручивала на указательный палец, все же оборвалась, и Одри вздрогнула, с вырвавшимся «Ой» опуская взгляд на сморщившийся из-за натяжения ворот. Ладонь Малека тогда же оказалась на ее собственной и мягко сжала, подталкивая вновь встретиться с ним взглядами. — Я могу относиться к этому, как к свиданию? — усмехнулся мужчина, аккуратно высвобождая подушечку пальца от давления нити. — Креативное свидание в медицинской клинике. — Значит, ты все же не против? — Почему должен? — спросил он, заинтересованно наклонив голову к плечу, и Одри улыбнулась, позволяя ему разминать свой указательный палец, возвращая хорошее кровообращение. — Мне нравится, что ты думаешь об этом. В Уинчестере есть такие клиники? Девушка угукнула, наблюдая за тем, как он потянул ее руку, чтобы оставить на подушечке теплый поцелуй, прижав к своим губам, и потратила несколько мгновений на то, чтобы опомниться, глубоко вдохнуть и выдохнуть, приводя себя в чувства и вновь отталкивая от той границы, где вернуться с Малеком ненадолго наверх было хорошей идеей. Потому что — теперь Одри знала и все еще чувствовала всем своим телом — «ненадолго» этим мужчиной, кажется, вообще не котировалось. — Есть репродуктивный центр недалеко от «Астреи». Я сдавала там... чуть меньше месяца назад. Довольно комфортное место, как мне показалось. — Из-за Аттвуда? — догадался Малек, а она кивнула, соглашаясь, потому что в момент, когда ей стало известно об измене, это стало едва ли не самой первой мыслью и почти переросло в страх, заставивший нервничать вплоть до получения результатов анализов, пусть даже незащищенного секса у них не было. — Тогда зачем тебе сдавать еще раз? Удивившись вопросу мужчины, Одри наклонила голову к плечу, полностью копируя его позу, и недоумевающе моргнула. — Разумеется, чтобы тебе не было одиноко, — как само собой разумеющееся произнесла она и, едва Малек рассмеялся, в очередной раз засмотрелась на него. — Поедем прямо сейчас? — предложил он, обнимая за талию и переплетя пальцы своих рук на ее пояснице. — Или сначала — завтрак? — Вообще-то перед сдачей таких анализов рекомендуется соблюдать половой покой в течение двух суток, — напомнила девушка, почему-то уверенная в том, что Малек знал об этом и сам, но решил забыть именно сейчас. Его улыбка померкла в этот же миг, и даже взгляд, кажется, потускнел. Зато Одри пришлось закусить изнутри щеку, чтобы не разулыбаться, наблюдая за метаморфозами на красивом лице, в этот раз не скрывшем совсем никаких эмоций. И это было даже приятно — видеть, что Малек Синнер желал ее так сильно, что сама мысль о возможном и совсем недолгом, если задуматься, воздержании его расстроила. — Наслаждаешься? — Немного. Мужчина подался вперед, снова утягивая в поцелуи, и Одри рассмеялась в его губы, в ответ мягко обхватывая ладонями шею. Она, правда, попыталась отстраниться, вырывая себе право на положенный завтрак, но Малек, сколь сильно бы она не наклонялась назад, настойчиво следовал за ней, лишь все крепче стискивая в пальцах талию, не позволяя упасть. И только когда девушка почти коснулась поясницей его колен, а спина тихо и жалобно хрустнула, он все же отпрянул — совсем немного, на считанные сантиметры, позволяя набрать в грудь новую порцию воздуха. — Во сколько ты заканчиваешь в понедельник? — спросил Малек, и Одри с улыбкой подумала о том, что уже успела привыкнуть к тому, насколько неожиданно он переводил темы. — Как обычно. — Сможешь освободиться на пару часов пораньше? Планирую украсть тебя кое-куда. Девушка позволила ладоням скользнуть с его шеи на плечи, огладив, и дальше — на твердые, напряженные сейчас мышцы предплечий, пока он удерживал ее все в том же положении. Большие пальцы легко поддели рукава футболки, и Одри не без удовольствия провела по коже, одновременно с этим пытаясь вспомнить свое расписание. Получалось плохо, потому что тот взгляд, каким смотрел на нее Малек, нависнув сверху, отвлекал тоже. — «Украсть»? — переспросила она и, едва мужчина обхватил спину обеими ладонями, чтобы вернуть в прежнее положение, выдохнула не без облегчения. — Это звучит интригующе. — Именно такой эффект я и планировал произвести. Одри задумалась на несколько мгновений, потому что еще вчера заполняла планер на приближающуюся неделю, но вспомнить никак не получалось. Утром у нее совершенно точно должен был быть привычный для понедельника брифинг в присутствии руководства, значит — ближайшая консультация не раньше одиннадцати. В расписании точно была миссис Чамплтон, по рекомендации из Вестминстерской больницы должны были подъехать на первичные сессии сразу двое, а на вечер она оставляла Одри Дункан, только девушка никак не могла вспомнить, на какое именно время они в итоге договаривались, и спустя еще несколько секунд все же сдалась. — Надо посмотреть планировщик, — произнесла Одри и поймала себя на мысли, что понятия не имела, где был телефон, о котором она даже и не вспоминала до настоящего момента. Кажется, он так и остался в клатче. — Схожу проверить. Возможно, я смогу освободиться около пяти. — Тогда я займусь кофе. Малек мягко похлопал ее по бедру, словно бы даже подгоняя подняться с него и отправиться за телефоном, и девушка с готовностью закивала. Оказавшись на своих ногах, она еще успела проводить взглядом мужчину, который по пути к кофемашине наклонился и погладил между ушей устроившуюся в лежанке Киру, а затем, привычно скользя носками по полу, подобно конькобежцу — по шорт-треку, направилась в коридор, уже морально готовясь к тому, что возвращаться наверх все же придется, чтобы поставить на зарядку наверняка успевший разрядиться за ночь смартфон. — Будешь круассан с ветчиной или с рыбой? — донеслось с кухни вместе с шуршанием бумажных пакетов. — Или мне разделить их пополам? — Пополам! Телефон действительно нашелся в наспех брошенном на комоде клатче, и девушка потратила еще несколько мгновений на то, чтобы придирчиво поправить как попало оставленные вчерашним вечером вещи, поднять обувь — и ее, и Малека — на положенную полку обувницы, и лишь затем, с кряхтением поднявшись с корточек во весь рост, заметила, что смартфон удивительно отозвался, а на загоревшемся экране показались вполне себе удовлетворительные двадцать два процента зарядки. Вместе с ними Одри заметила несколько уведомлений от приложений, которые смахнула подушечкой большого пальца, оповещения от банка о вчерашних тратах, которые постигла та же участь, пропущенные сообщения в общей беседе, датированные еще прошедшим вечером, еще пару — от Поллианны, но пришедших неприлично ранним сегодняшним утром, и в самом низу раскрытой «шторки» — от неизвестного номера. Девушка в тот же миг ощутила, как от живота, становясь все горячее, стало подниматься раздражение, заставившее ее сжать зубы и сильнее стиснуть в пальцах телефон, открывая уведомление, первые слова которого уже успела заметить и прочесть. Вместо тревоги и на замену страха пыталась прийти злость от того, что все это никак не хотело отпускать и оставлять в покое, ведь Одри очень сильно хотелось надеяться на то, что почти недельная тишина была не затишьем, а окончанием представления, которое изначально стоило лишь того, чтобы вернуться в кассу, продавшую билеты на него, и громко потребовать возврат. Три подушечки пальцев, сжимавших телефон с левой стороны, побелели, взгляд скользнул по цифрам номера, и девушка отметила про себя, что он снова был новым — на два предыдущих она смотрела, пожалуй, слишком часто, раз они умудрились отложиться в памяти. Но в момент, когда она опустила глаза на сами сообщения и позволила себе прочесть их, почти пошедшее до горла злое раздражение резко остановилось и схлынуло обратно, вниз, одновременно с парой пропущенных ударов сердца. «Променять наследника Аттвудов на Малека Синнера — это сильно, Одри. Искала победителя генетической лотереи? Смотреть следовало с начала, а не с конца.» «Ну как, пришелся по вкусу сын фанатичной шизофренички и маньяка? Родословная тебе под стать». «Или он не хвастался?» В конце последнего сообщения, будто издеваясь и пытаясь добить, стоял самый уродливый и самый неподходящий по контексту смайлик, заставивший поджать губы. И к этому же сообщению был прикреплен файл, на который Одри нажала, подтвердив скачивание, пусть даже что-то задрожавшее внутри нее — и рациональность, и логика — молили не поступать таким образом. Он открылся почти сразу — экран мигнул белым, и в доли секунды перед ней появился текстовый файл, собранный и составленный кем-то щепетильно до омерзения: фотографии старых газетных вырезок вперемешку с датами, громкими фразами, обвинительными приговорами и именами. Подушечка большого пальца быстро скользила по экрану телефона, а глаза следовали за текстом, суть которого заставляла губы дрожать, а сердце — биться все скорее и скорее от пробуждающегося понимания с каждой новой строкой и фотографией. — Ты идешь? Где потерялась? У Малека Синнера был взгляд матери — возможно, красивейшей из женщин, каких Одри только видела, — глубокий, кажущийся холодно-равнодушным, почти осуждающим где-то на самом дне глаз. А подбородок и линия челюсти откликались чем-то нестерпимо знакомым и успевшим полюбиться в чертах мужчины, осужденным по семи эпизодам убийств, каждое из которых отвратительно-трепетно было прописано кем-то в пронумерованном списке. Впервые в своей жизни Одри Лим ощущала подступающую к горлу тошноту, читая собранное досье, и мечтала о том, чтобы ударить кого-то с такой невообразимой силой, что это причинит боль самую нестерпимую и разрушительную. Потому что этот «Кто-то» посчитал допустимым коснуться жизни человека, которого она… — Одри? Голос мужчины раздался очень близко, заставив ее вздрогнуть, отвлекаясь от мыслей, заблокировать экран телефона и обернуться к нему, оказавшемуся в дверном проеме. — Малек. Столкнувшись с ним взглядом, она поймала себя на том, в каком именно темпе дышала, насколько сильно дрожали пальцы, и как щипало собственные глаза. — Что произошло? — Все в порядке. Девушка неожиданно поняла, что не могла ничего сказать ему, потому что информации оказалось слишком много, потому что ее очевидно хотели напугать этими данными, потому что обо всем этом нужно было сначала подумать самой, потому что нельзя было позволять Малеку узнать и почувствовать себя уязвленным, потому что… — Одри, — произнес мужчина с таким характерным, с таким привычным и свойственным ему мягким нажимом, что мысли, рассыпавшиеся крупными бусами, сорвавшимися с лески, оказались вновь упорядочены всего за мгновение. — Сообщение, — выдохнула она и, протянув руку с лежащим в ладони телефоном, шагнула навстречу, с истинной кристальной ясностью осознав, что больше не хотела строить какие-либо догадки в одиночку, подвергаясь сомнениям, когда рядом с ней был он, одним своим присутствием делая все понятным и честным. Малек взял не смартфон — он сначала поймал запястье, скользнул теплом своей ладони на кисть и обхватил, притягивая ближе к себе и обнимая, позволяя прижаться щекой к груди. Мужчина лишь затем перехватил из пальцев телефон, нажал на боковую кнопку, направил на ее лицо, и тот, считав знакомые черты, разблокировался ровно на открытом текстовом файле. — Он был прикреплен к сообщению, — тихо пояснила Одри, ощутив, как напряглась обнимавшая ее вдоль спины рука, и подняла взгляд. Казалось, что все звуки мира затихли в один миг: и шумная кофеварка, и громкое дыхание Киры — похрюкивающее и посапывающее, и даже машины, любящие сокращать путь по узкой улочке между тянущимися таунхаусами, куда-то пропали. Осталось только биение сердца Малека прямо под ухом, и Одри вся сосредоточилась лишь на том, как сжалась его челюсть, как изменился взгляд, направленный в экран ее телефона, как скользила по нему подушечка большого пальца, пролистывая документ все ниже и ниже, пока взгляд бегло просматривал текст. Она вспомнила, что один раз уже видела мужчину в таком же состоянии — в кабинете полицейского участка Уинчестера, когда они, стоя напротив Кассиэля, пытались хотя бы предположить, кто мог стоять за предыдущими сообщениями. — Ты злишься, — тихо произнесла Одри, и это не было вопросом. Малек моргнул, и вместе с этим движением ледяная, почти пугающая пелена пропала из его глаз. Оторвавшись от телефона, мужчина перевел на нее взгляд. — То, что написано здесь, — правда? — Да, — ответил он быстрее, чем она успела позволить себе понадеяться на чью-то отвратительную злую шутку, и снова с силой сжал зубы. — И ты не должна была узнать об этом так. Я должен был рассказать. Одри поджала губы, аккуратно отстраняясь, чтобы видеть Малека лучше, но в его глазах мелькнуло что-то странное, что она не совсем поняла за эти доли секунд и не разобрала логически. Но все же поймала и с неожиданностью расшифровала как… страх. Страх, что она сама испугалась. Страх, что разочаровалась в нем вот так просто. Девушка поэтому резко замерла напротив — очень близко, буквально чувствуя своей грудью его и вынужденно запрокинув голову, чтобы не позволить их зрительному контакту прерваться. Поймав теплую мужскую ладонь, Одри переплела их пальцы и сжала, совсем как обычно делал сам Малек, одним только этим заставляя ее чувствовать себя в разы лучше. — Согласна, — произнесла она и, неожиданно ощутив потребность в том, чтобы улыбнуться, не стала сдерживаться. Не для себя — для него, в тот же миг потеплевшего взглядом. — Потому что тогда я бы не почувствовала себя так, словно ты хотел скрыть это… И мне не захотелось бы обидеться. — Это то, что ты сейчас ощущаешь? Обиду? — брови Малека дрогнули, словно ее слова стали для него чем-то непредсказуемым, а крупная ладонь осторожно опустилась на лицо, как если бы он предполагал, что девушка, сама держащая его за руку, могла отпрянуть от этого прикосновения. Стало невыносимо от мысли, что она и правда — пусть на мгновение, — но все же подумала о том, чтобы скрыть от мужчины сообщение, допуская недосказанность, и в ответности сильнее прижалась щекой к его руке, потеревшись. Уголки губ Малека чуть приподнялись, и дышать в один миг стало спокойнее и легче, как если бы все неспокойствие ушло, оставив после себя лишь внятные эмоции и чувства. Она вспомнила его вчерашнее: «Я довольно одинок», следом — то, как он говорил о своем школьном обучении в пансионе для мальчиков, как назвал свою фамилию «результатом обстоятельств», убеждая в том, что семья никак не финансировала его успехи и жизнь, соотнесла все это с тем, какую мужчина выбрал профессию, чем интересовался в большей степени и какую именно стезю выбрал для своих научных работ и исследований. Паззл по имени Малек Синнер собрался так легко, будто, пусть даже состоял из двух тысяч элементов, в коробке лежал на девяносто процентов законченным — оставалось вставить лишь пару недостающих деталей. — Не только, — прошептала она. — Умом я понимаю, что это не та информация, которой делятся на первом свидании, и что мы еще не настолько близки, чтобы ты мог так легко рассказать нечто подобное… Однако иррациональная часть пытается обидеться из-за того, что мне пришлось узнать это от кого-то другого. Отсюда… — продолжила Одри, набрав в легкие побольше воздуха, и загнула сразу два пальца свободной руки. — Вытекает второе, потому что я очень зла на того, кто посчитал отличной идеей совать нос в твою жизнь и делать какие-то выводы. В-третьих, — загнула девушка средний — третий — палец и нахмурилась, — кажется, еще есть агрессия в отношении этого же человека, которая пытается сформироваться в желание причинения физического вреда, что обычно мне не… Малек неожиданно прыснул, заставляя замолчать, и провел подушечкой большого пальца от переносицы к виску с таким взглядом, что девушка замерла, снова ловя его на том, насколько откровенно он любовался, заставляя смущаться. — Прости. Продолжай. — Тебе смешно? — спросила Одри на самой грани слышимости. — Мне… — протянул он и, прищурившись, задумался, пытаясь подобрать, кажется, наиболее подходящее слово, — спокойно. Приятно, — добавил Малек затем и, убрав ладонь с ее лица, загнул сразу два пальца, слишком очевидно повторяя за ней и ухмыляясь последовавшей возмущенной реакции. — Еще я бы сказал: «Хорошо», — остановился мужчина на трех пальцах тоже и все же принял куда более серьезный вид. — Потому что я знал, что ты в любом из случаев удивишь меня своей реакцией, когда думал о том, когда и как будет правильнее предупредить об… особенностях моей родословной. Но среди всех предположений не было варианта, где ты становишься моей маленькой защитницей. Одри моргнула, и в груди стало так тесно, словно что-то огромное и тяжелое расправило внутри крылья, одновременно причиняя боль и согревая. Последняя фраза Малека прозвучала с такой обезоруживающей честностью, совершенно не вязавшейся с его привычной манерой держать дистанцию, прятать серьезность за иронией, а уязвимость — за спокойствием человека, привыкшего все контролировать, что сердце среагировало слишком интенсивно. — Я не «маленькая защитница», — тихо возразила девушка, хотя сама услышала, насколько неубедительно это прозвучало. Ведь, на самом деле, защищать его хотелось — всеми своими силами и крайне скромными способностями, пусть даже встревая в драку и повторяя тот свой крайне неудачный опыт, когда четырнадцатилетней Одри Лим вырвали кучу волос, наставили синяков и разбили нос в ответ на попытку оградить от насмешек одноклассников свою новую семью. Фурий тогда ругался на нее громче директора школы, при этом удерживая огромной ладонью пропитанный кровью платок на лице и пытаясь объяснить, как нужно было бить правильно, а Сомнус с важным видом добивался выдачи им всех документов и подписывал кучу заявлений одновременно, высокомерно оглядывая секретарей и требуя немедленного решения вопроса, чтобы оформить перевод в другое учебное заведение как можно скорее. — Нет? — негромко уточнил Малек, возвращая в настоящее, и чуть усмехнулся. — Большая защитница? — Нет, — повторила Одри уже увереннее и слегка нахмурилась. — То есть… не в том смысле, который ты наверняка вкладываешь. Это не жалость, Малек. Просто мне сама по себе отвратительна идея того, что человек обязан расплачиваться за чужие поступки просто потому, что родился в определенной семье. На последних словах его челюсть снова напряглась — совсем немного и коротко, но она все равно успела заметить и стиснула его ладонь сильнее в поддержке. — Люди любят наследственность. Особенно, когда нужно объяснить себе чужое зло. Это удобно. — Плевать, — хмыкнула Одри, качнув головой. — Ты не хуже меня знаешь, что психика человека вообще любит искать закономерности там, где их нет. Люди веками верят в то, что это самое «зло» можно вычислить заранее, распознать по фамилии, по генам, по строению лица, по прочим еще более глупым характеристикам, словно бы мир от этого становится безопаснее и проще. Только мы с тобой оба знаем, что это не так работает. Малек улыбнулся на одну сторону, и его ладонь вернулась на ее лицо — подушечка большого пальца коснулась межбровной складки, заставляя расслабиться, и девушка лишь сейчас поняла, что не только хмурилась, но и дышала куда чаще привычного, почти вспылив. — Не так, — согласился мужчина и, подавшись вперед, медленно наклонился ближе, позволяя уже не так сильно запрокидывать голову. — Но ты забываешь о том, как устроено массовое сознание. Если зло наследуется, мир становится понятнее. — А еще — примитивнее. В таком случае вся психиатрия, нейробиология, социальные науки — да вообще все! — смело могут выйти в окно. — Звучит радикально. — Я сейчас в целом очень радикальна. Это вырвалось раньше, чем она успела подумать, а Малек неожиданно рассмеялся — не просто усмехнулся и даже не коротко хохотнул, а именно рассмеялся — тихо и по-настоящему. Напряжение, до этого сковывающее его плечи, отступило окончательно, и Одри, почувствовав облегчение от того, что смогла вернуть этот звук, подумала о том, что быть такой его маленькой защитницей даже от самого себя понравилось ей куда больше, чем драка с тремя мальчишками. Малек Синнер при всех своих особенностях характера совсем не был похож на человека, в котором жило зло. Он был похож на человека, который слишком хорошо знал, что оно существует, и, кажется, именно поэтому столько лет изучал чужие головы с такой одержимой внимательностью, пытаясь разобраться и в собственной. — У мамы не было официально подтвержденного диагноза, — неожиданно произнес мужчина, и Одри затаила дыхание. — Как минимум, потому что она не обращалась за помощью. У нее была другая отдушина. — Церковь, — почти прошептала она, и Малек кивнул, словно действительно дожидаясь именно ее слов, именно ее вовлеченности в диалог, как если бы они затронули не столь щепетильную тему, а, сидя вечером на диване, рассуждали на тему механизмов формирования психопатии, о которой он готовил лекцию для открытого выступления, делясь своими мыслями в попытках прийти к общему знаменателю. — Но тебе было всего семь… Она вспомнила ту единственную фотографию совсем юного Малека из этого отвратительного «досье» — с этой фамилией, с этим лицом, с этими глазами… И очень явно представила себе этого ребенка — мальчика, которого никто не приезжал навещать, о котором шептались и переговаривались прямо за спиной, которого ассоциировали с чужими грехами и преступлениями еще до того, как он успел вырасти и понять, кем являлся сам по себе. Не было совсем ничего удивительного в том, что Малек выбрал психиатрию, что научился читать окружающих быстрее, чем они успевали что-то сказать или солгать, что контролировал себя с почти пугающей силой. — Я не могу ее винить, — выдохнул мужчина и, окончательно преодолев разделяющее их расстояние, прижался своим лбом к ее. Одри, следуя его примеру, закрыла глаза, и аккуратно обхватила широкие запястья рук, обнявших лицо. — Смотреть на ребенка, который так похож на человека, оказавшегося серийным убийцей… Мама связалась с ним, когда ушла из дома после ссоры с отцом. Демонстративно, как я сейчас понимаю. Ей было семнадцать. Очень религиозная семья, контроль, постоянное давление… И мужчина, который показался ей абсолютной противоположностью тому, в чем она жила. Это был довольно типичный паттерн сепарационного поведения для человека с выраженной эмоциональной нестабильностью и религиозным радикализмом в качестве формы компенсации. Девушка нахмурилась, открыв глаза, и совсем немного отстранилась от него, напрягшись от того, насколько спокойно и структурировано он размышлял о собственном детстве, будто разбирал чужой клинический случай. — Она встретила «опасного» мужчину, решила, что сможет его спасти, — продолжил Малек все тем же ровным голосом. — Ты знаешь — такие отношения нередко становятся способом самоутверждения для людей с внутренней потребностью в исключительности. Особенно, если присутствует выраженный синдром спасателя. Отец был старше, харизматичен, крайне социализирован, хорошо адаптирован внешне. Люди с антисоциальным расстройством личности часто производят впечатление обаятельных и эмоционально убедительных. Особенно на тех, кто хочет быть для кого-то «особенным». — Малек… — протянула Одри, попытавшись остановить его, потому что ей совершенно не нравилось то, как именно он анализировал все это, только он не послушался, продолжая. — Мама считала, что любовь и вера способны «исправить» человека. Что если быть достаточно терпеливой, достаточно преданной, достаточно… правильной, то можно вытащить кого угодно. Думаю, в какой-то степени ей нравилась сама идея жертвенности. Собственной значимости в чужом спасении. — Малек… — Нет, это действительно распространенный механизм, — мягко перебил он и, наконец, открыл глаза. — Особенно у людей с тревожным типом привязанности и религиозным воспитанием, где идея жертвенности практически сакрализируется. Она встретила опасного человека и решила, что ее любовь окажется достаточно сильной, чтобы сделать его безопасным. У Одри внутри что-то болезненно сжалось от того, как именно Малек говорил обо всем этом — словно давно разложил собственную жизнь по диагностическим критериям, клиническим описаниям и причинно-следственным связям, оставив чувствам минимум пространства. — А потом родился ты? — попыталась она увести его в чуть более теплое по градусу чувственности русло. — А потом началась декомпенсация, — кивнул Малек, и Одри поймала себя на том, с какой силой сжала зубы, разозлившись на то, как он чувствовал себя в этой теме, и на тех, кто являлся невольной причиной этого. — Думаю, беременность и роды стали триггером. Если предполагать наиболее вероятный диагноз — шизоаффективное расстройство или шизофрения с выраженным религиозным бредом и эпизодами психоза. Но это, разумеется, только ретроспективный анализ. Без обследования говорить… — Перестань, — нахмурилась Одри, и это словно прозвучало куда резче, чем она планировала. — Что? — Перестань использовать эти конструкции и прятаться за понятной тебе терминологией, пытаясь оправдать свою мать, как будто ты обязан это делать в отношении женщины, которая, — вспомнила девушка каждое слово из текста в прочитанном файле, — вычеркнула тебя из своей жизни. До отца мы еще просто не дошли? — Одри… — Нет, — перебила теперь она и упрямо качнула головой. — Я понимаю все, что ты сейчас говоришь. Правда, понимаю. И механизмы формирования зависимости, и травму, и влияние среды, религиозного давления, психических расстройств, отсутствия помощи и черт знает чего еще. Но я не понимаю, как ты можешь так спокойно говорить о людях, которые оставили семилетнего ребенка одного разгребать последствия всего этого. Взгляд Малека дрогнул, и Одри почти пожалела о том, насколько грубо это могло прозвучать в подобном контексте. Но внутри все жгло и пекло, поднимаясь к горлу все выше, и она чувствовала, как все труднее было сдерживать подступающие слезы. — Я не собираюсь хоть как-то оправдывать отца. Мама была больна. — И что? — эмоционально всплеснула она руками, едва по инерции не выскользнув из-за этого лицом из его рук, но удержав себя на месте. — Болезнь не отменяет причиненного вреда, Малек. Психическое расстройство не делает человека автоматически хорошим. И — самое, черт возьми, главное — не делает ребенка обязанным все понимать и всех прощать! Голос сорвался на последних словах, а вместе с ним сорвались с нижних ресниц несколько предательских слез, которые тут же оказались пойманы подушечками больших пальцев мужчины. Его губы накрыли ее в настойчивости и неожиданной сейчас жадности, и Одри слабо всхлипнула в них, попытавшись набрать воздуха и проиграв напору, с которым Малек, слегка наклонив голову, толкнулся языком в тепло рта. Она вцепилась в его плечи, стискивая в пальцах футболку и невольно отступая, потому что не справлялась, потому что не поспевала за ним и не могла толком дышать, и вздрогнула, когда врезалась в комод и ощутила дежавю. Но никогда прежде он не целовал ее таким образом — почти жестоко в своей интенсивности, не причиняя боль, но заставляя прочувствовать все то, на что ему не хватало слов или смелости признаться. Одри все же сумела перехватить инициативу — пусть лишь на секунду — и мягко надавила ладонью на грудь, разрывая поцелуй с тихим, рваным вдохом. Малек замер, хотя расстояние между ними почти не увеличилось: его губы все еще касались уголка ее рта, дыхания смешивались, а ресницы почти цеплялись друг за друга. — Ты не обязан превращать это в клинический случай, чтобы оно звучало… менее страшно, — прошептала девушка, все еще сжимая в пальцах ткань его футболки. — Я не… — Делаешь именно это, — очень мягко перебила Одри. — Ты говоришь о собственной матери так, будто читаешь выдержку из медицинской карты. О себе — как о побочном эффекте чужих диагнозов. И я понимаю, почему, но не буду проговаривать это вслух из… — сглотнула она, поймав себя на слове, произносить которое казалось не слишком правильным, не так быстро, — особого отношения к тебе. Потому что знаю, что ты и так чувствуешь себя слишком уязвленным сейчас. Мужчина смотрел на нее молча, внимательно и постепенно успокаивался, возвращая себе куда более привычный ритм дыхания, будто бы следуя тому темпу, который сознательно задавала она, накрыв его щеку ладонью и погладив. Потому что, кажется, Малек Синнер действительно настолько привык быть человеком, который все понимает, объясняет и держит под контролем, что давно разучился позволять кому-то просто слышать себя. — Ты сейчас говоришь как психолог или как женщина, полюбившая меня? — тихо спросил он, и Одри слегка вздрогнула, почувствовав, как жар прилил к ее ушам, одного из которых мужчина коснулся губами. — Я вовсе не… — начала было привычно девушка, но замолчала, поняв, что не видела причины, по которой должна была врать ему, и чуть тише дополнила: — Я — психолог только по будням с девяти утра до шести вечера. Сейчас я — ужасная женщина, которая испытывает сильное негодование и хочет на ком-нибудь сорваться. Еще буду отвратительной девушкой Малека Синнера, — буркнула она в его шею и, даже очень стыдясь своей грубости, все равно продолжила: — которая не любит его родителей. Так и знай. Будь они живы, я не приняла бы приглашение на Рождество. Малек усмехнулся, опаляя самый кончик уха своим дыханием, и скользнул ладонью под ее футболку снова, мягко поглаживая кожу и вырисовывая круги рядом с тазовой косточкой подушечкой большого пальца. — А как же любимое психологами «прощение»? — В задницу «прощение», Синнер, — фыркнула Одри, и мужчина снова рассмеялся, обхватывая ее ладонью за затылок и прижимая к себе, медленно покачиваясь. Сглотнув, она с удовольствием обняла его за талию в ответ, прижавшись щекой к солнечному сплетению и зажмурившись от моментально охватившего тело тепла. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, Лим, — выдохнул Малек в макушку, зовя ее по фамилии совсем так же, как она — по какой-то непонятной причине — решила обратиться к нему. — И какой эффект на меня оказываешь. — Какой? — Все становится лучше, когда ты рядом. Даже я, — его губы коснулись волос в ласковом поцелуе, рука провела по спине от лопаток до поясницы и остановилась там. — А теперь давай все же позавтракаем, хорошо? И я позвоню Кассиэлю — нужно сказать ему о сообщении. Желудок отозвался мычащим согласием на такое предложение, и Одри, подняв глаза на улыбающегося ей Малека, кивнула.