Две звезды

      Жизнь театра кипела каждый день. Каждый день на сцене репетировали номера оперные певцы или танцоры балета, каждый день оркестр разучивал новые партии, чтобы постановщики могли представить городу новый спектакль. Обычно репертуар менялся редко, но иногда, да и проскальзывало что-то необычное.       Например, концерты артистов оперы. Соло, дуэтом, трио — неважно. Обычно это было попурри из разных арий, которые собрали в одну программу для вечера. Или, если артист отличался харизмой, может, каким-то особым званием в духе "Лучший тенор театра", тот выступал один. Один в сопровождении концертмейстера, игравшего на рояле виртуозные пассажи, дополняющие голос певца так же, как воздух — жизнь.       Александр как раз был лучшим тенором театра. В какие только спектакли его не ставили! Столько лет он пел, и ещё не было такого, чтобы голос его подвёл. Легко он соглашался на любую авантюру постановщиков, легко преображался, позволяя себя гримировать ради роли очередного любовника-страдальца. И, какой бы жестокой ни казалась шутка про маску, прирастающую к лицу, она в случае Александра оказалась правдой: его чувства так же некому было разделить. Если его героям и удавалось вдохнуть воздух любви хоть раз, то ему самому категорически не везло — каждый раз отношения разбивались из-за его притворства, будто ему всё нравится: на деле же Александру хотелось чего-то другого. Ни бесконечной драмы, ни, боже упаси, бесконечной трагедии — ничего из этого. Душа хотела искренности, а не очередного подражания роли, которую к нему приклеивал любезный зритель или постановщик.       Его готовили к юбилейному концерту. Постановщик всея театра захотел включить певческие номера под фортепиано и с особой жестокостью собрал дуэты певцов и музыкантов. Так Александр оказался привязан к репетициям с тем пианистом, которого ненавидел всем сердцем — и, в отличие от любовных интриг, эта ненависть была настоящей. Ростислав, прославленный за кулисами как самый педантичный композитор, возмущал Александра до такой степени, что голос у того срывался. Все эти сложные переходы, все эти надрывы, которые рвут душу не только слушателю, но и самому певцу — его рук дело. Ни одной запинки в мелодиях, никакой случайно задетой клавиши — только холодный звук, который рождали длинные пальцы, бегая по оскалившейся на весь остальной мир клавиатуре. Александр, проходя мимо репетиционного зала за кулисами, всегда узнавал, что играет именно Ростислав, а не кто-то другой: никто больше не превращает музыку в ледяной дождь, как это делает он, даже когда играет произведение в самом ярком мажоре. Даже импровизации звучали так, что по коже спины пробегал холодок.       И именно с ним Александру пришлось репетировать. Даже не репетировать, а исполнять извращённые (как Александр считал) прочтением Ростислава известные композиции. И не менее извращённые его собственные сочинения на стихи ещё одного местного поэта, который писал все стихи для арий современных опер. Хуже, чем слушать эту музыку, которая бросала в снег с первой же ноты, было стоять рядом с пианистом и смотреть на него: вечно в выглаженном чёрно-белом костюме и с этой чёрной бабочкой, в которой Александру мерещилась хищная птица, расправившая свои крылья.       — Сначала — распевка. Вас, артистов со стажем, вечно надо заставлять разогревать ваши же собственные связки, — холодный голос Ростислава выгнал из тела последнее тепло, с которым в этот зал Александр зашёл. Пианист глянул поверх очков на певца, чуть нахмурившись.       — Однако же пианисты со стажем почему-то не играют разминку, прежде чем играть партию, — съязвил в ответ Александр.       — Вижу, вы готовы к работе. Ну, начинайте, — Ростислав, развернувшись к роялю, стал играть по одной ноте.       Александр лишь закатил глаза. Мычал, ловя тональность. Пел слоги, пытаясь попасть в ноты. Поначалу получалось и правда позорно, и это было как будто специально так задумано: перед оперными партиями Александр успевал привести голос в порядок не таким унизительным способом. Теми же упражнениями, да, но он не чувствовал себя так, будто ему приставили нож к горлу.       Ноты шли от средних к низким и к высоким для его диапазона. И Александр чувствовал, как ноет горло. Так высоко он пел лишь однажды, и с тех пор ему переписали партии, чтобы он не надрывался. Сейчас же казалось, что эта ненависть к пианисту с его стороны взаимна: сейчас вынудит певца сорвать голос и попросит себе нового артиста в пару. Ненавидеть Александру хотелось всё же в одностороннем порядке: в ответ хотелось хотя бы уважения. Но, кажется, мечта о взаимности чувств исполнилась в самом худшем своём варианте.       — Я так голос сорву! — возмутился Александр, едва прокашлялся с непривычки. — Это слишком высоко!       — И это ваш певческий диапазон, заявленный в постановке, — хмыкнул Ростислав. — Что ж, можно перейти и к ариям. Какая ваша любимая?       — "Ария с цветком" из "Кармен", — ответил Александр. Стиснул зубы.       Певцу на мгновение померещилась лёгкая усмешка пианиста. Но тут же Александр выпрямился, когда услышал переложение на клавиши знакомой мелодии. Долгое вступление было как прощупывание почвы, какие-то фрагменты Ростислав играл то в одном, то в другом варианте, словно выбирая лучший десерт к своему чаю. Выбрав лучший на свой взгляд — самый холодный и мрачный по мнению Александра, — он продолжил играть. И чуть заметно кивнул, когда певцу нужно было вступить.       Александр запел. С таким ощущением, будто поёт какую-то заупокойную песню. Свой собственный голос звучал как завывание вьюги за окном. Никакой любви, никакой страсти, только ночной кошмар, воющий ночью на кладбище. В какой-то момент голос задрожал, а у певца заболела голова. До чего же тоскливо звучала некогда любимая песня.       — А где эмоции? Где эта мощь голоса, которую так хвалят в этом театре? — Ростислав убрал руки с клавиш. Встал из-за инструмента, вытянувшись в полный рост. Левой рукой оперся на корпус инструмента, пальцами пробегал по этому лакированному дереву.       Тогда-то Александр и вспомнил, где его впервые увидел. Всё та же "Кармен". Главный баритон, который должен был исполнять партию тореадора Эскамильо, тогда свалился с температурой, и вместо отмены постановки туда поставили самого неподходящего для этого певца. Певца, который потом стал самым важным сочинителем музыки для клавишных и чьи клавиши звучали как заморозки, выжигающие душу холодом. Вот этого самого Ростислава с его баритоном, который прозвучал лишь однажды со сцены и больше никогда не пел. Александр тогда смотрел на него, переодетого в костюм, статного, высокого, и понимал, что внешнее совсем не исправит другого: этот баритон не звучал так властно и обжигающе горячо тем вечером, только лишь снисходительно поглаживал по голове, будто приглашал не на корриду, а на романтическое свидание.       — Там же, где ваша смелость петь Тореадора, когда просят, — съязвил Александр. Нахмурил свои светлые брови, сверкал синими глазами.       — Я не оперный певец, и меня готовили два дня к этой роли, — поверх очков глянул Ростислав на Александра.       Александру показалось, что он вздрогнул.       — А вы могли отказаться и не петь, чем так позорить театр, — продолжал Александр.       — Театр пережил. И я пережил. И вы по-прежнему собираете овации после каждой постановки. Даже "Кармен" не убрали из репертуара, а ведь могли, если со мной постановка получилась отвратительной, — ответил Ростислав. — Давайте вернёмся к работе.       Александр скрестил руки на груди. Ростислав перебирал какие-то листы в своих руках. Вытащил пачку нужных, соединенных скрепкой за уголки.       — Ваша программа для концерта. И, как мне просили передать, ваша программа для сольных концертов. Придётся нам выступить на одной сцене ещё раньше, чем грядет юбилейный парад лучших из лучших, — пианист вручил певцу листы с нотами.       — За какие такие грехи... — пробурчал про себя Александр, перебирая ноты.       — Вы всегда можете отказаться. Я тоже не в восторге, — снова этот холодный голос вынужденного концертмейстера. — Однако вы способны на большее, чем вам пытаются дать.       — Посмотрим, к чему это нас приведёт, — вздохнул Александр. — Играйте.

***

      — Ты слышала? Сашку-то в пару к этому нашему Снежному королю поставили! — шептались на репетиции хора девушки. Сегодня вечером снова ставили оперу.       — Кому это? Ростику, что ли? — спрашивала ещё одна хористка.       — Ему самому. Вот сделает из Сашки такую же ледяную глыбу! Ты слышала, как он играет? Я недавно репетицию их слышала, боже! Саша никогда так не пел! — со вздохами ужаса продолжала первая.       — Как? — подключилась к обсуждению и третья.       — Мрачно! — полушёпотом произнесла первая хористка.       — Девушки, девушки, вернитесь на места! —  скомандовал дирижёр. — Последний прогон!       Александр же распевался не в привычной компании. Теперь на все репетиции его отправляли к Ростиславу, отрывая обоих от привычных в такие дни дел: Александр обычно общался со своими коллегами-певцами, Ростислав делал бесконечные пометки в нотных листах, с дотошностью вышивающего бисером играя все свои и чужие пьесы, до остроты оттачивая свою и без того безупречную технику.       — Что, снова Дон Хозе? — чуть усмехнулся Ростислав, глядя на Александра. Тот уже распелся, теперь молчал, глядя куда-то в сторону.       — Альфредо из "Травиаты". Вы же не думаете, что я пою только "Кармен"? — снова Александр нахмурился.       — Нет. Но вы поёте только несчастных любовников. Даже в местных сочинениях. Мне принесли партию новой оперы, и что я вижу? Ваш тенор снова должен петь про коварство любви и разбитое сердце, — Ростислав даже не улыбался. Смотрел на Александра поверх своих прямоугольных очков и будто заглядывал своими серо-зелёными глазами прямо в душу.       Александр сжал в руках лист со своей партией.       — Как говорится, надо делать то, что хорошо получается. Может, это ваше призвание, в конце концов, — пожал плечами Ростислав, поворачиваясь обратно к инструменту.       Александр почувствовал слёзы в глазах. Ни одного слова не мог найти, чтобы ответить. Слушал вступление, эту клавишную трель, снова по спине и ушам полз этот мороз. Певец так задумался, что сам не заметил, в какой момент запел. Разум сдавался от обиды, но голос помнил, когда нужно взять дыхание, когда нужно вступить. Только голос дрожал, как от озноба.       — Приберегите драму для арии в другом акте. Здесь вы должны гореть от жажды любви, — Ростислав сыграл последний аккорд. Прибрал левой рукой русые волосы, обычно зачесанные налево, но упавшие ему в лицо.       — С вашим исполнением я могу только мёрзнуть, — съязвил Александр. Пальцами смахнул слёзы из глаз, не позволяя им катиться по щекам.       — Горите вопреки, — отрезал Ростислав. Отряхнул пыль со своей белоснежной рубашки и чёрного пиджака.       Остаток репетиции не говорили ни о чем, кроме этой самой репетиции. Александр сжимал руки в кулаках. Едва услышал последний аккорд, направился в сторону выхода.       — Тенором поют и авантюристы, и разбойники, и хитрецы. Вы можете больше, чем просто картинно страдать — хотя, признаюсь, страдать на сцене у вас получается гениально, — Ростислав смотрел свысока. Уже стоял на ногах около своего инструмента.       — Умоляю, заткнитесь, — прорычал в ответ Александр.

***

      И этим вечером зал взорвался овациями. Александр в первых рядах узнавал зрителей: те постоянно приходили на постановки с ним, даже если это были "Травиата" и "Кармен" каждую неделю. И на современных мелодрамах он их тоже видел, когда смотрел в зал, исполняя свою арию в обнимку с "Лучшим сопрано", с которой вне сцены даже чай не пил.       Только теперь в той же ложе, где обычно сидел постановщик с другими важными персонами из руководства, сидел и Ростислав. Двумя пальцами левой руки держал программу, которой слегка помахивал в ритм музыки. И, нахмурившись, смотрел на сцену.       — Ну что, Ростислав, может, всё-таки ещё раз напугаем зрителей очень нежным Тореадором? — усмехнулся постановщик, уже подвыпивший.       — Увольте. Певцом на сцену — больше ни ногой. Неужели у вас баритоны закончились? — холодом голоса пианиста обдало разгорячённого пьяного постановщика.       — А вы всё такой же серьёзный, — постановщик похлопал Ростислава по плечу. Тот одёрнул руку, брезгливо отряхиваясь. — Даже интересно, что из вашего дуэта с Александром выйдет. Не певческого дуэта, не переживайте. Интересно мне совместить огонь и холод. Думаю, увижу всё на первом концерте. Не напомните, когда?       — Через три недели. И лучше бы вы поставили в оперы другой тенор. Вы оставляете мне полуохрипший тенор, когда ставите одного и того же певца во все спектакли, — так же холодно ответил Ростислав. Встал из кресла и удалился из ложи.       В коридорах висели афиши. Глянцевые, они и так блестели, но под рамой со стеклом ещё больше собирали на себя лишние блики от ламп. Красочные, со знакомыми именами, в основном без лиц самих актёров: только с композицией, связанной с темой спектакля. Вот и балет "Щелкунчик", который Ростиславу очень нравился: звучание челесты околдовывало его, вызывало искреннюю улыбку. А когда ему доверяли сыграть эту волшебную мелодию, он с трепетом касался клавиш. Знал, что слушают, и вкладывался в это всем сердцем. Те, кто говорил про его холодный и жёсткий характер, просто не видели своими глазами, как смягчалось лицо музыканта, когда он принимал участие в этой постановке.       Чаще же Ростислав играл для певцов на сцене. Оперных певцов в обычных костюмах, не связанных с персонажами, приглашали на сцену, и они исполняли арии под клавишный аккомпанемент Ростислава, если для этого классического репертуара нужен был только рояль. Иногда были концерты для рояля и оркестра, и тогда часть концерта отдавали Ростиславу, а ещё две части — другим пианистам. Играли и современное, и незыблемое вечное. Играли и собственные сочинения. Афиша подобного концерта висела на стене: на ней изобразили кусок клавиатуры и арфу, назвав это чем-то в духе "Драма клавишных и огонь оркестра". Пафосное и глупое название, ничего общего не имеющее с искусством. Ростислав фыркнул, проходя её мимо.       А вот и афиша того самого вечера, который сжёг в нём любое желание выйти из роли музыканта и попробовать себя в роли певца. "Кармен". Фамилия "Лучшего баритона" (в этом театре каждому присуждали приставку "Лучший" за заслуги или за исключительность в своём роде) была заклеена куском бумаги со словом "ЗАМЕНА!". Пианист всегда пробегал мимо этой афиши, но в этот раз решил остановиться и заглянуть в лицо своему прошлому. В голове тут же всплыл тот злополучный вечер.       Александр сиял в роли Хозе. Его голос пробирал до дрожи зрителей, если прислушаться, можно было услышать восторженное "ах!" в первых рядах. Он и сам верил в себя в этой роли. Искренне ронял слёзы, перебирая в руках цветок. Искренне сгорал от предательства и искренне горел от любви к Кармен, которую за кулисами терпеть не мог. Эту оперу тенор очень любил, ведь он мог прожить целую жизнь за эти часы на сцене. И краснеющие щеки, дрожащие руки только добавляли его персонажу жизни. Зрители видели настоящего Хозе, а не актёра, исполняющего роль Хозе. Это было и признанием, и проклятием.       Ростислав же со своей маской не слился. Эскамильо получался карикатурным, слишком элегантным, слишком нежным. Прикосновения к Кармен были такими, словно каждое движение ломает ему кости. И при всём этом ещё нужно было петь. Его баритон, который отлично сгодился бы для лиричных баллад и серенад, должен был показать огонь и страсть. И не показал. "Пой так, чтобы не сорвать голос, и не переигрывай с интонацией, зритель чувствует ложь", — сказал ему преподаватель вокала, который его и готовил к этому номеру в спешке. Ростислав и запел. Без вызова. Без ярости. Словно приглашал взглянуть на жестокость корриды и сделать свои выводы об ужасе этого древнего развлечения. Позу держать получалось хорошо. А голос звучал мягко и нежно, как бархат, а не как наждачная бумага. На знаменитой арии Ростислав был достаточно сдержан в движениях, в отличие от «Лучшего баритона». Сдерживался от того, чтобы прищуриться, раз без очков видел всё в чуть размытых контурах. Вымученно улыбался в проигрышах, закрывал глаза, когда тянул долгие слоги. А зрители в первых рядах могли заметить, как он морщится, когда девушки облепляют его со всех сторон. Тем не менее, строчка «первое выступление» рядом с его именем в перепечатанной программе смягчила мнение зрителей, какие-то аплодисменты всё же послышались после долгого молчания.       А тот дуэт с Александром… Ростислав вообще никого не убедил. Его Тореадор был готов уступить, а не делить сердце Кармен. И Александр это чувствовал: насмехался взглядом, колол редкими прикосновениями, хотя искренне показывал характерное для своего персонажа замешательство. Его партии звучали пронзительно, и Ростислав даже не спорил с этим: по праву Александра назвали лучшим тенором. Однако Ростислав ни одного слова из своей партии не забыл. И роль отыграл блестяще, всё-таки умел двигаться: даже дуэль на ножах между персонажами получилась убедительной. Но голос... Две недели он мучился с ларингитом после этого выступления.       Тем вечером все лавры достались Александру. А Ростислав, снимая костюм, кричал на гримеров, на постановщиков, чтобы на такой случай имели ещё пару-тройку певцов, а не надеялись на кого-то, пару раз спевшего в хоре и ещё раза три на концерте любовной лирики.       — Это новое прочтение классики! — возражал постановщик.       — Это надругательство над музыкой! Я больше не собираюсь в этом участвовать! — проорал Ростислав в ответ. И тут же закашлялся, так сильно, будто собирался выплюнуть свои лёгкие.       «Ростик, ты что, в певцы подался? Не ожидали тебя на сцене увидеть! Какой из тебя Тореадор знатный вышел, всем оперным певцам на зависть!» — писали родители. Ростислав, читая эти сообщения, только лишь закашливался сильнее: две недели придётся шептать чёртовым певцам оперы, в каком месте арии они лажают, а они, в свою очередь, обязательно что-то вякнут про его недостаточные эмоции и слабый вокал. Каких эмоций они хотели? Ярости? Чтобы опера оборвалась на середине арии Тореадора, потому что временная замена «Лучшего баритона» впервые поёт как оперный певец? «Я подался на больничный, надеюсь, связки не порвал», — лишь ответил Ростислав в своём сообщении, прищуриваясь, нажимая буквы на экранной клавиатуре. Потуже затянул шарф на шее, взял в ближайшей кофейне большой стакан горячего какао: пусть хоть этот отвратительно сладкий напиток скрасит впечатление от вечера. «Горло береги, не надо так надрываться, если душа к этому пению не лежит», — ответили родители. Не стали уговаривать и льстить, и Ростислав был благодарен им за это.       И ведь свидетели той «Кармен», коих было немало, пытались уколоть Ростислава, но, ловя на себе похолодевший взгляд, тут же забывали все свои шутки про неудавшегося Тореадора. Сам же пианист вспоминать об этом не любил: он не заявлял себя оперной дивой, чтобы всю его музыкальную карьеру низводили до этого спектакля — а кто низводил, тот, вероятно, ничего не знал о нём вне этого выступления. Даже сам «Лучший баритон» лишь снисходительно глянул на постановщиков и любителей сплетен, когда те пытались превозносить его, принижая его замену: «Парень спел как мог, и я рад, что спектакль состоялся, пусть меня и не было».       Оркестранты же не отходили от шока с самого спектакля. Привыкли видеть Ростислава как участника концертов, играющего на рояле, пока они сидели вокруг него со своими инструментами. А тут вдруг — солист на сцене. Да ещё и голос у него приятный, пусть и не такой яркий, как у оперного певца, но всё же запоминающийся по своей природе: мягкий бархат, холодеющий, когда пианист раздражался (а такое часто бывало, когда он работал аккомпаниатором для оперных певцов). «Ростик, эти оперные дивы зажрались, считают, что сразу им такие сильные голоса достались! Мы уверены, ни один из них не сыграет на рояле симфонию, пробирающую до глубины души! А ты спел, достойно спел для не-певца», — говорили они на репетициях, почти шепотом, боясь разозлить пианиста. «Знал бы, чем мне обернутся концерты лирики, никогда бы не подошёл к микрофону тогда», — чуть улыбнулся Ростислав в ответ на это. Горло вылечил, голос восстановил, но от любых идей с пением отказался, чтобы не давать повода видеть в нём замену для звёзд оперы.       С тех пор Ростислава запомнили как гениального клавишника, постепенно стерев из памяти ту диссонирующую с привычным укладом театра постановку. Сам же пианист получил премию важного конкурса инструменталистов, только закрепив своё звание лучшего музыканта, а не неудавшегося певца. И он продолжал делать то, что не умел больше никто: играть зиму, из которой состояла его душа, не поддающаяся никакому огню страстей. Гореть и сгорать Ростислав не умел, зато умел обжигать холодом — и это было ценно среди всей труппы, которая как один сгорала на сцене, пока он один оставался монументальным ледяным порядком: кто-то должен был уравновешивать эмоции, чтобы на сцене не осталось пепелище — и пианист идеально подходил на эту роль.

***

      — Кто сегодня? Опять Хозе? — эти лёгкие насмешки Ростислава всё ещё жгли Александра изнутри.       — Это лучшая моя роль! — гордо задрал голову Александр.       — То Альфредо, то Хозе. Хоть бы Фауста доверили, — хмыкнул Ростислав.       — Это невозможно, чтобы мне доверили Фауста! — возмущался Александр.       — Доверить мне Эскамильо — невозможно, однако же доверили, — истерически усмехнулся пианист. — Неужели вы хотите навсегда застрять между двумя героями-любовниками, так и не попробовав чего-то нового?       — Наше руководство никогда не ставило Фауста! — продолжал певец.       — Конечно. Потому что они хотят попробовать материал сначала на неважных концертах, вроде того, что у нас через три недели, — возразил Ростислав. — Ваша "Кармен" в этом месяце — последняя. Убейте её с достоинством.       Александр вскипел окончательно. Арии получались жёстче, с какой-то неведомой ранее силой характера. Хотя он сам не замечал, как пытался перекричать клавишный холод своей горячностью на каждой репетиции. И это на сцене давало его персонажам ту самую искру, за которую их и любили. То и дело шептались, что Александр особенно хорош в последнее время. "Не верю, что это из-за Снежного короля в аккомпанементе. Должно быть, Сашка наш девушку себе нашёл!" — шептались в хоре. "Да, и потому он так пронзительно поёт: ради неё!" — шептались в другом хоре.       — Кажется, на сегодня всё, — Ростислав убрал руки с клавиш, доиграв последнюю партию.       — А как же дуэт Хозе и Эскамильо? — поинтересовался Александр. — Специально пропустили?       — Вы достаточно распелись, и партию свою помните. Уверен, вам не нужен беззубый Тореадор. Покажете этому "Лучшему баритону" всё, на что способны. Мне не нужно — я уже видел, — ответил Ростислав.       — Страшно ворошить прошлое? — усмехнулся Александр.       — Нет. Просто глупо, — пожал плечами Ростислав, протирая линзы прямоугольных очков белым платком.       Вечер удался. Снова Александр рыдал от восторга и от разбитого сердца. Снова расплескивал свою любовь на женских персонажей, с которыми его герой имел отношения. Даже в дуэте с Тореадором выложился на полную: каждый раз он представлял себе на этом месте Ростислава и каждый раз побеждал его своим мастерством. Но, конечно, уважал того, кто с ним на самом деле был сегодня на сцене. Только с мысленным представлением того вечера проще было показать свой характер. До сих пор Александр терялся перед настоящим Эскамильо, "Лучшим баритоном" театра. А после того, как почувствовал себя главным героем на сцене на фоне неготового к роли Ростислава, он стал увереннее: тогда он вытащил на своих плечах всю оперу и понял, что может быть дерзким и смелым.       Только в этот раз на финальной сцене Александр разрыдался. Самыми настоящими слезами. Голос дрожал, и не приходилось изображать истерику: она случилась сама, причём самая настоящая. "Ах, моя любимая Кармен!" — и непонятно было, над кем именно сокрушается Александр в своей роли. То ли над персонажем, то ли над последней постановкой со своим участием. Александр чувствовал на себе пронзительный взгляд Ростислава из зала. "Теперь-то ты доволен?!" — мысленно спрашивал Александр. Теперь ему некуда было бежать: придётся репетировать песни к концерту.       И на поклоне успокоиться не получалось. Сердце ломало рёбра изнутри, кровь обжигала щёки. Руки дрожали, как листья деревьев на лёгком ветру. Александр держал за руки своих коллег, меццо-сопрано-Кармен и баритона-Эскамильо, и улыбался залу, чувствуя, как по лицу стекает грим.       — Саш, это было блестяще! — похвалил дирижёр.       — Да, да, спасибо, — дрожащими губами улыбался Александр.       — Смотри, сколько цветов тебе подарили! Так любят тебя в этой роли, лучше тебя никто во всей округе не поёт Хозе! — говорил постановщик.       — Именно так, — продолжал улыбаться Александр.       На негнущихся ногах он дополз до гримёрной. Сейчас бы только переодеться и завалиться домой спать. Едва захлопнулись двери, Александр дал волю слезам. Стирал с себя грим, бросал в сторону костюм. Стащил парик и смотрел на себя в зеркало раскрасневшимися глазами. Вот он, живой, настоящий Александр: с растрепанными после парика своими собственными каштановыми волосами, с голубыми глазами, сияющими как два сапфира. Но ведь все пытались увидеть в нем то Альфредо, то Хозе, то очередного неудачливого героя в духе Ромео. За столько лет выступлений в свои тридцать четыре года Александр поверил, что он и сам такой же Альфредо, влюбляющийся по молодой глупости, такой же Хозе, меняющий одну любовь на другую и в итоге не имеющий счастья.       С женщинами общаться не получалось: Александр не чувствовал к ним той же любви, какую всё-таки чувствовали его персонажи. Зато он в точности разыгрывал вторую часть образа с трагичным финалом: сам себе разбивал сердце ожиданиями от партнерши или позволял разбить себе сердце ожиданиями партнерши от него самого. И всё больше Александр осознавал, что с женщинами не выйдет ничего: и правда же, довольно притворства! Но и с мужчинами не то, чтобы получилось. Всё тот же сценарий последние полгода. Такая же несчастная и трагичная любовь. Разбитое в очередной раз сердце, рискующее от очередного разлома превратиться в крошку. Ещё ни разу Александр не вышел за рамки привычного сценария. Он даже в театре оставался в рамках одного типажа персонажей, что уж говорить про жизнь!       Но сегодня маска дала трещину. Разбилась и кусками осыпалась на пол, обнажая окровавленное лицо, к которому за годы приросла. Может, правда стоит попробовать новую роль? Всё-таки он лучший тенор, а не какой-то проходимец! Может, в этих репетициях будет смысл: он испугался высоких нот, но что, если его специально загнали в рамки, щелкнув по носу, чтобы не высовывался? Может, этот холодный сноб, сплетающий музыку из льда, всё же прав? Александр отказывался в это верить, но всё же хотел заглянуть в неизвестное хоть одним глазком.       Александр вышел из гримерной. Уже не мог держать спину прямо. Слёзы так и текли ручьями по щекам, заливаясь за воротник рубашки.       — Это был самый жалкий Хозе за сотни ваших выступлений, — знакомый холодный бархат голоса. — Но он был честным. Спасибо вам за это.