Две звезды

      В преддверии дня всех влюблённых театр снова готовил концертный номер. Дуэты из разных голосов, дуэты мужчин, дуэты женщин, дуэты мужчин и женщин, сводный хор. Песни были не столько о любви, сколько о том, как разные голоса могут гармонично сочетаться. Оркестры и музыканты-одиночки репетировали музыку, репетировали композиции с певцами, постановщики командовали, куда кому встать и кому что делать. Суеты хватало, хотя за время, пока каждому певцу назначили собственного концертмейстера, певцы уже выучили какую-то часть композиций, а потому номер создавался на фундаменте, а не на голой земле.       Только Александру в этом плане не повезло. Неделю он репетировал с Ростиславом, а потом тот взял и испарился, хотя обычно постоянно находился в своём зале. Александр, впрочем, ещё на последней репетиции понял, что это случится: пианист был бледнее обычного и постоянно зажмуривал глаза, а пальцы же еле тащились по клавишам, предпочитая зависать на месте, и пианист их с трудом отрывал, словно те приклеились к клавиатуре. Да и Ростислав почти не ворчал, слушал пение Александра, отвечал «угу», подтверждая, что всё звучит достойно, и дрожащими пальцами менял ноты на подставке.       Александр всё же заходил в этот зал после репетиций с другим концертмейстером, с оркестром. Рассматривал целые стопки нот, лежащих повсюду, где только было место. Замечал и какие-то новые сочинения, написанные на нотных листах от руки чёрной пастой. Иногда садился за рояль и пытался что-нибудь сыграть, но руки отвыкли от инструмента за столько лет. Тенор просто смахивал пыль и смотрел на эти клавиши. Они теперь не казались волчьим оскалом. Больше походили на заснеженную дорогу с чьими-то чёрными следами.       — Александр Викторович! А давайте вы партию Призрака споёте? Разбавим наш вечер чуть зловещей песней из «Призрака Оперы»! — предложил постановщик. Новый концертмейстер же смотрел на тенора, ожидая только одного ответа: согласия.       — Там же дуэт? — прищурился Александр.       — А вот вам «Лучшее сопрано» в дуэте подсобит! — не растерялся концертмейстер, кивая в сторону загадочно улыбавшейся женщины, носившей это звание.       — Но Призрака поёт баритон? — всё уточнял тенор.       — В оригинальной задумке — тенор, а мы предпочитаем оригинальный замысел, лишь иногда уходя в сторону, — продолжал постановщик.       Александр согласился. Тут же начали разбирать партию голоса и разучивать текст.       В назначенный день Александр вышел на сцену. С удовольствием исполнял песни, которыми уже полюбился публике. Участвовал в дуэтах и сводном хоре. Даже пару современных композиций захватил. «Жаль, что он не слышит», — когда мог, взглядом искал знакомое лицо в первых рядах, в ложе дирекции. И не находил.       Зазвучал орган. Долгое вступление оркестра, мрачное, загадочное. И в мрачном зале загорелся прожектор, осветив «Лучшее сопрано». Женщина в белом платье в пол, до того проникновенно она пела про Призрака Оперы, являвшегося ей во снах. Ростислав недоверчиво прищурился, глядя в программу спектакля. Этой песни не было заявлено. И кто будет исполнять Призрака?       Ответ зазвучал тут же. После очередного оркестрового проигрыша. Александр. Просит спеть с ним этот «странный дуэт» ещё раз, вещает о какой-то своей силе. А сам бледный, как платье сопрано, как его, Ростислава, белая рубашка. Пианист моргнул пару раз. На сцене был именно Александр. И это его голос звучал в этой песне. «Может, я брежу и у меня снова тридцать девять и два?» — пожал плечами Ростислав. Пальцами давил виски, ноющие от головной боли.       Александр не верил ни себе, ни персонажу. Обнимал со спины свою партнёршу по дуэту, пел ей чуть ли не в ухо. А сам трясся от ужаса. Это не его партия! Не его роль! Это чья угодно роль, но не его! Это не он всемогущий Призрак Оперы, если уж говорить про эту песню. Он, скорее, тот, кого этот Призрак заставляет петь. «Пой, мой ангел музыки!» — тянул Александр на английском. А сам хотел провалиться под землю. До того невыносимой была дрожь, что ноги подкашивались.       И в темноте зрительского зала блеснула пара бликов. Александр увидел знакомое лицо: свет со сцены преломлялся в прямоугольных очках Ростислава. Пианист нахмурился, встретившись взглядом с певцом. Александр же тянул свои ноты, боясь, что голос тоже сорвется на дрожь. Широко раскрытыми глазами он смотрел на своего концертмейстера. «Жаль, что он слышит…» — промелькнула мысль в голове. Ростислав же встал с места и вышел из зала.       Едва концерт закончился и всех участников наградили цветами, Александр понёсся со всех ног в свою гримёрную. Поскорее бы переодеться в одежду попроще и уйти отсюда, уснуть и забыть этот кошмарный вечер. Тенор бежал по пустым коридорам закулисья, пугаясь эха собственных шагов. И всё же замер на месте в метре от Ростислава. Тот снова пытался скрыть свою простуду под выглаженным костюмом, но раскрасневшиеся глаза, взмокшие от пота волосы и чуть дрожащие руки выдавали его состояние.       — Лжец… Подлый лжец… — срывающимся на шёпот голосом процедил Ростислав.       — А что, мне нужно было петь очередного несчастного страдальца?! Имею право на эксперимент, твои же слова! — резко бросил ему Александр в ответ.       Ростислав лишь прошёл мимо, не одарив даже своим взглядом. Постепенно его фигура в черном костюме растворилась в мраке коридоров. Александр же медленно сделал шаг в ту сторону, куда шёл сам. Тишина его душила.       Тишина душила весь вечер, пока Александр не добрался до дома. А дома эта тишина его ударила под дых. Тенор осел на пол прямо на пороге. И закрыл лицо руками, путаясь пальцами во взлохмаченных каштановых волосах. Что он вообще ляпнул Ростиславу? Что имеет право на эксперимент? Какой к чёрту эксперимент?! Призрак звучал также неестественно в его исполнении, так же лживо и жалко, как в исполнении Ростислава звучал Тореадор — и, между прочим, Александр ещё недавно считал своим долгом потыкать своего концертмейстера в это больное для него место, даже если тот говорил, что он пережил это с достоинством. У того хотя бы было оправдание: его действительно готовили к роли два дня, и он не был оперным певцом. Два дня, а не неделю, за которую можно было научиться убедительно врать, особенно ему, настоящему певцу! А он взял и согласился. Вышел на сцену, как ни в чем не бывало. И спел. А тот, кто слышал, в какой позе Александр стоит, даже не поворачиваясь к нему на репетициях, только слушая голос, — тот обман раскусил. И кого здесь винить? Его острый слух? Или всё же свою смелость, которая проявилась не тогда, когда было нужно? Кончики пальцев покрылись морщинами от слёз. Александр стиснул зубы, скинул с себя пальто и ботинки и, даже не переодеваясь, прошёл и рухнул в кровать. Никаких сил больше не было.       Ростислав же остался в театре. В своём зале с роялем, где проводил всё свободное время. Редко он оставался здесь на ночь, обычно только тогда, когда дописывал свои сочинения: ночью лучше соображала голова и ночью ни одна живая душа не беспокоит, не втягивает в свою суету. Но сегодня последнее вдохновение улетело как птица. Увиденное на сцене встряхнуло его, как ударенного током. Не то, чтобы Александр плохо пел — он понятия не имел, как это его пение слышится со стороны. Какой Призрак Оперы? Откуда столько смелости? Хоть бы брови нахмурил, улыбнулся как хищник — и то бы вышло правдоподобнее для зрителя. А так это получился дуэт двух Кристин, одна из которых прикинулась призраком. Александр пытался переиграть интонацию, и сделал это так, будто пытается обмануть, что он обманывает, пока обманывает. Этот Александр, который рыдал на сцене, играя страдальцев в любви, который искренне удивлялся Снегурочке и делам подопечных в Берендеевом царстве, даже не смог изобразить подобие мрачного властителя! Ростислав закричал бы от досады, но, кажется, второй раз за свою жизнь подцепил ларингит. Пианист закрыл лицо рукой на мгновение, тяжело вздохнув.       Он открыл окно. Сильный холодный ветер тут же пробрал его до костей. И разбросал по всему полу нотные листы. Никакой уж музыки сегодня. И, наверное, завтра. Может, даже послезавтра. Снова всё тело обдавало жаром лихорадки. Пианист смотрел, как под ноги ему падают его сочинения, его переложения. Заметил и те ноты, которые прятал — совсем новые сочинения, вдохновленные недавним премьерным показом. Ростислав, наклонившись, поднял их с пола. И снова зажмурил глаза, кусая губы до крови. Слёзы ручьями полились по щекам, щекотали шею. «Надеюсь, я замерзну и умру», — подумал он, падая спиной в эту гору нотных листов и тетрадей. В слабой руке комкал лист с последним сочинением. Так и пролежал до самого рассвета, чувствуя сквозь ткань костюма холод пола. И свою собственную разгоревшуюся вновь температуру.

***

      Мрак зала. Даже сцена не освещена никаким прожектором. В такой тишине слышно каждый шорох из зала. Каждый шепот, которым обмениваются зрители или кто-то в оркестре. Но в какой-то момент все замолкают и ждут. Ждут, что сейчас будет на сцене. И смотрят туда. Молча. Немного волнуясь, что же сейчас прозвучит: знание программы всё же не убивало интерес, наоборот, разжигало ещё больше.       Лёгкие голоса хора. И орган, разрезающий тишину острым ножом. Потом вступает и оркестр, и его голос звучит тяжело. И эта тяжесть давит, пока не звучит лёгкий голос.       Тенор. Вместо привычного сопрано зазвучал тенор. Тенор тянул про некого Его, являющегося во снах и поющего ему. И в этом теноре Александр узнал себя. Это он пел на сцене, складывая руки на сердце, с опаской поглядывая в мрак рядом с собой. Это он пел о ком-то, кто сейчас здесь и в его разуме. И делал это… честно? Если он и дрожал, то только от ужаса: чей голос он сейчас услышит, если он сам поёт партию Кристины? Александр стоял в белой рубашке и белых брюках и сам становился таким же бледным.       Снова оркестровый проигрыш. Более тяжёлый, более мрачный. И из тьмы потянуло ледяным холодом. Весь зал покрылся инеем в одно мгновение. Тенор видел снежинки в воздухе. Тёмный зал же посветлел от этого вторжения морозов, очертания зрителей, кресел, балконов, дверей подсветились серо-бело-голубой дымкой снега.       «Sing once again our strange duet…» — тянула высокая тень. Насмешливым баритоном, не рычащим, но всё же уводящим душу в пятки.       Александр неосознанно шагнул назад. Но потом сделал два шага вперёд. Стал ближе к тому, кто пел Призрака.       Тот же улыбался коварной улыбкой. Взял Александра за плечи, подкравшись со спины, и тот сразу замер. Не от испуга, от неожиданности. Прикосновение он узнал. И лицо узнал, когда тень наклонилась сбоку, глянув на него.       Ростислав. С его мягким баритоном, который теперь звучал с насмешкой, с коварством, который внушал ужас. Ему не нужно было рычать или быть сжигающе ярким: холод тоже может убить. Холодный бархат голоса именно этим и занимался: медленно, но верно вытягивал тепло каждым своим словом.       Александр не мог сдвинуться с места и чувствовал, как замерзает. Холод иголками впивался в кожу, обездвиживал мышцы. Кровь остывала и застывала. Однако Александр тянул свои строки. Пока холод подкрадывался к горлу, он пел. А весь зал вокруг рассыпался в пыль.       «Sing, my angel!» — и Александр пел. Тянул высокие ноты. Пел, чувствуя такую боль в груди, будто кто-то втыкает туда нож. Но это была льдина. Он и сам становился льдиной. И всё вокруг, что не превратилось в пыль, становилось льдом, инеем, снегом, и вместо оркестра уже звучало завывание вьюги.       Александр проснулся с криком.

***

      Луч солнца тронул лицо. Ростислав поморщился, чувствуя это тепло. И открыл глаза.       Рассвет маленькими шагами проникал в зал. Окно захлопнулось от сквозняка, и было не так холодно, хотя пианист всё же продрог каждой клеточкой тела. Опершись локтем, Ростислав привстал. Снова в глазах темнело, а голова кружилась — это точно температура, тут и гадать не надо. «Если б умер, было бы не так больно», — подумал пианист, окончательно вставая на ноги. Чуть покачнулся, но удержался руками за стол, чтобы не упасть.       Ростислав собирал с пола ноты. Когда наклонялся, вновь зажмуривал глаза и цеплялся рукой за ближайшую опору, чтобы не пробороздить носом пол. Выпрямляясь, хватался за спину, горевшую огнём от боли. Закашлялся от пыли и озноба, которым сменялся жар, бросив его из стороны в сторону. Схватился за горло, сжимая шею пальцами, будто то станет меньше болеть.       Собрав всё, с чем поигрался сквозняк, Ростислав опустился на стул. Вытянул шею, запрокинул голову и просидел какое-то время в таком положении. Словно это взбодрит его окончательно. Шея хрустнула, долго пробывшая в одном положении. Пианист вытянул и руки вверх. Снова поморщился на хруст суставов. Сжал руки в кулаках — и пальцы его послушались. Хоть что-то в этом застывшем теле было живым и собранным.       На подставку Ростислав швырнул то, что сжимал в руке всю ночь. Предварительно разгладил, прижав к колену — оно, твёрдое, только на это и годилось. Прибрал волосы, взлохмаченные и полезшие в глаза, поправил очки, скатившиеся на кончик носа, заляпанные пылью и засохшими слезами. И, поставив руки, начал играть.       Он знал это сочинение наизусть. Оно звучало как весеннее солнце, как первые цветы, как апрельские ручьи. С неизменным присутствием снега в виде колючих, острых акцентов. Ростислав услышал его в своей голове, пока стоял и аплодировал премьере. И, едва остался наедине с собой, взялся за бумагу. Набросал ноты на чёрные линейки нотного стана, но никогда не играл по тому, что написал. Всегда это лилось оттуда, что люди называют сердцем и душой. И, может, не всегда даже совпадало с тем, что написано.       Ростислав играл, пока только пальцы шевелились. Пока не пришлось тащить их с усилием по клавиатуре. Пока не заболела шея и плечи. Пока он не сыграл последний аккорд, упав лицом в клавиши. Невыносимо было существовать, пока всё тело горит от простуды.

***

      Александр так и не уснул ни на минуту. Лежал до утра, прокручивая в голове свой кошмарный сон. Даже тёплый душ не спас: всё ещё певцу казалось, что он неживой, холодный. Он измерил температуру, убедился, что всё в порядке. И пошёл на кухню пить тёплый чай. Просидел до утра на кухне, пальцами стуча по столешнице и потягивая остывший чай из кружки. Последняя сонливость ушла, не попрощавшись.       «Репетиция послезавтра. Концерт через четыре дня. А как жить до послезавтра?» — мысли протыкали голову иголками. Александр морщился, словно съел кусочек лимона. Подпирал голову руками. Идти сегодня в театр или нет? Если не идти, то чем заниматься столько времени? А если идти, то чем заниматься в театре? Неизвестность, как густой туман, растворяла в себе любые образы будущего — а их и так было немного.       Одно Александр точно понимал: быть одному сейчас — всё равно, что стать свечой, которая плавится от этого пламени тревоги. Потому певец, едва часы показали начало рабочего дня, оделся в чистую одежду и отправился в театр пешком. Может, прогулка на свежем воздухе наведёт на какие-то мысли.       В театре была привычная суета. Но Александр в неё не вливался. Едва начинал говорить с кем-то из оркестра, эти кто-то тут же находили дела, говорили, что завтра балет, а он, конечно, может прийти завтра и посмотреть. Говорил с кем-то из оперы — те тоже ссылались на неотложные репетиции каких-то эпичных спектаклей, в которых Александр никогда не участвовал. Даже репетиции он смотрел, глядя сквозь артистов: разум блуждал где-то в другом месте, не в этих залах.       — Саш, споешь ещё раз? Ну, Призрака, — поинтересовалась «Лучшее сопрано», встретив Александра в коридоре. — Вчера получилось неплохо.       Александра снова дёрнуло судорогой. И рубашка прилипла к потной спине, воротником душа его шею. Снова вспомнился этот сон, и снова морозец пробежал по коже.       — Саш? — сопрано как-то прищурила глаза, недоверчиво глядя на побледневшего вчерашнего партнёра по дуэту.       — Нет, я думаю, с тобой хорошо может спеть «Лучший баритон», — быстро произнёс Александр, убегая от коллеги.       Куда тенор бежал — он сам не знал. Лишь бы не стоять на месте. Лишь бы никто больше не сказал про вчерашний концерт. Лишь бы тишина сменилась хоть каким-то шумом, даже если этим шумом будет своё собственное тяжёлое дыхание и стучащее в ушах сердце. Лишь бы в голове прекратился этот смерч из мыслей. Александр с радостью бы остановился, если бы его в спину не гнала собственная тревога. Тревога о том, чему разум слов не находил: только горящее в груди сердце и раскалывающаяся на части голова пытались как-то намекнуть, в каком направлении двигаться.       Александр застыл возле знакомой двери. Раньше он сюда шёл как на Голгофу. Раньше его тошнило на подступах к этому залу. И тошнило после двух часов репетиций. Но в какой-то момент он стал ждать этих встреч с нетерпением. И уходил после репетиций на лёгких ногах, словно ему подарили крылья. Вся эта лёгкость оборвалась вчера, как слишком туго натянутая струна, и щёлкнула Александр по лицу. Что он вчера такое наговорил? И простят ли его теперь за такое? Певец поддался очередному порыву и открыл дверь без стука. На удивление, та оказалась не заперта.       От сквозняка, так и непонятно, откуда взявшегося, дверь захлопнулась с грохотом на полтеатра. Александр на всякий случай её перекрестил: не верил ни в бога, ни в чёрта, но такой злости окружающих предметов боялся. Осторожно Александр собрал с пола разлетевшиеся нотные листки: вряд ли хозяину этого зала нравится беспорядок.       — Зачем ты… здесь? — услышал Александр чей-то хрип. Дрогнул и повернулся в сторону.       Ростислав. Весь раскрасневшийся, с опухшими глазами, синими мешками под ними. В пыльном черном пиджаке, со съехавшей набекрень бабочкой. С лёгким следом полос на лице, словно лежал на клавишах. Лохматый. Александр даже в метре от него мог почувствовать, насколько сильно горит у него кожа. Горит от температуры. Пианист потирал переносицу двумя пальцами, морщась от чего-то. И Александру на мгновение показалось, что его собственное сердце выпало из груди и покатилось по полу.       Каким грозным он казался тем вечером. Холодным и неприступным. И таким же он возник в его сне — тем самым Призраком Оперы, к которому тянутся и от которого трепещут. И каким он был по-настоящему: раздавленным тяжёлой каменной плитой простуды, которую силился переносить на ногах уже которые сутки. Александр покачал головой: уйти уже нельзя. Нельзя бросать человека в таком состоянии.       — Выглядишь разбитым… — только и протянул Александр. Хотел уколоть фразой, но не смог. Какие уж тут колкости?       — Знаю. Мне не нужно было вчера приходить. Простуды нынче тяжёлые, — мелко кивая головой, ответил Ростислав. Каждое слово царапало ему горло и царапало нежный слух тенора непривычной резкостью: пианист совсем охрип.       — Спасибо, что пришёл. Это было… нужно, — выдохнул Александр. Чувствовал тепло в глазах, чувствовал, как сбивается дыхание.       Ростислав кивнул сильнее. Сам же сидел, ссутулившись, на стуле. Глаза сами собой закрывались. Жутко хотелось спать, но тело не могло расслабиться в таком состоянии.       — Ты здесь был всю ночь? — поинтересовался Александр. Пытался наступить на шею своему любопытству, но то всё кричало и кричало, перекрикивая мысли.       Ростислав снова кивнул. Встал со стула, одёрнул вниз пиджак за его полы. Схватился левой рукой за край рояля, чтобы устоять на месте, пока в глазах снова темнело, а виски пронзало ножами.       — Извини. За вчерашнее. И за то, что я… — не договорил Александр. Теперь заговорили слёзы, и тенор пытался задержать дыхание, закрыть лицо руками, лишь бы не поддаваться этой буре.       Ростислав дрожащей горячей рукой потрепал его по голове. Александр зажмурился: у пианиста точно температура, раз прикосновения лишены привычного холода.       — Послезавтра репетиция. Если я не умру… — только и ответил Ростислав, сломанными лихорадкой руками пытаясь попасть в рукава своего пальто. — Положи ноты на место, пожалуйста…       Александр рукавом растирал слёзы. Сначала кошмар во сне, потом реальность, тыкающая его раскаленными спицами во все открытые места. От такого жара хотелось душеспасительного холода.       Но у того, кто владел этим холодом, у самого был страшнейший жар.