Вслух

В предыдущий раз я вышел из дома в том же, в чем спал: большая рубашка, состоящая сплошь из заломов, что никогда не разгладятся, и спортивные маггловские штаны, резинка которых с трудом держит их на бедрах. Я прошелся вокруг дома минут за пятнадцать, субъективно растянутые часов на пять, и горячий асфальт обжигал голые стопы, и солнце светило в лицо так щедро, что я смотрел только под ноги, иначе глаза слезились, болезненно плавились, угрожая вытечь из глазных яблок и оставить меня с ничем, не имеющим ни цвета, ни формы. Иногда попадающиеся мелкие камни при быстрой ходьбе рябили двумя цветами: темно-синим с теневой стороны и розовым, при концентрации взгляда рассеивающимся в серый, с солнечной. Не помню, когда это было. Август или июль? Могла быть и середина сентября. Но сейчас, выйдя в таком же виде, я встречаю ледяной ветер, что рубит меня по затылку, намекая: лучше сразу упасть, и ветер этот стучится в ребра, проскальзывая между пуговицами рубашки, за считаные секунды я почти перестаю чувствовать тело, и могу спокойно смотреть в переплетения зеленого, желтого, оранжевого и красного на ближайших деревьях. Целую минуту. Затем разворачиваюсь, закрываю дверь, удивленный этой холодной дрожью, и пока иду в спальню, уже понимаю, что не оденусь теплее, а просто лягу на кровать. И буду лежать. И отложу прогулку. Наверное, сейчас конец октября. Или уже ноябрь? В доме тепло. Видимо, домовой эльф старается. Я не помню его имени. Не помню, видел ли его после того раза, когда мы познакомились и он согласился прислуживать в этом доме. Великолепное создание. Жить как будто одному - приятно. Иногда накатывающее ощущение, что эльфа давно нет или не было изначально, а дом следит и за собой, и за мной самостоятельно - неприятно. Познакомились? Согласился? Или это мне снилось? В доме темно. Плотные шторы на окнах. А те, что не плотные, нарастили слои грязи и уже неотличимы от плотных. Тишина. Открываю окна только когда от духоты и смеси запахов в комнатах уже тошнит. Большую часть времени каждая из комнат в доме - маленький, теневой, закрытый мир, готовый принять меня, сделать таким же предметом мебели, как тумбочка, вся в вензелях, но с отломанной ножкой, или как богато расшитый гобелен, собравший на себя и черные ожоги, когда от него пытались избавиться, и живо подрагивающие комки пыли - новые, когда его уже никто не трогает, он перестал даже раздражать, про него забыл я, забыл эльф, забыли мертвые предки дома, забыл он сам. В доме как-то суетливо. Незнакомый шум проникает ко мне издалека - видимо, через этаж, через закрытые двери, через цветастый морок минутного впечатления от улицы в голове. Что-то в холле? Или на лестнице? Какой-то стук, будто маленький упругий мяч прыгает по паркету. Но недостаточно хаотичный, чтобы исходить от неодушевленного предмета. Но недостаточно прямолинейный, чтобы издаваться человеком. Я смотрю на часы. Лежал больше двух часов. А будто меньше двух минут. Убеждаюсь, что они рабочие, пусть и молчаливые, когда тридцать восьмая минута сменяется тридцать девятой. Более половины дня у нормальных людей позади. Время переваривать второй прием пищи и приниматься за работу с новыми силами. А у меня - тащиться на первый этаж. Мне интересен источник звука. Настолько, что я забываю взять палочку. А потом понимаю, что ее видел немногим позднее, чем эльфа. Входная дверь. Кто-то, видимо, раздосадован перекрытым камином. И очень хочет меня увидеть. Поговорить. Стук негромкий, с некоторыми паузами. Если это репортер, то он хорошо мимикрирует под нормального человека. Если это нормальный человек, то - во лбу прорезывается мерзкий зуд - придется сделать вид, что я рад видеть этого человека. Если из Пророка или еще какой дряни - с облегчением пошлю. Или молча захлопну дверь. Наверное, на второе я способен. А способен ли я закрыть дверь любому, даже зная, что человек пришел ради меня, а не себя, и заслуживает после стольких минут вежливого стука хотя бы на "извини, совсем не вовремя"? Скрежещущее открывание замка двери забирает пять секунд, которые я считаю, чтобы не думать о том, насколько мне противна дрожь в руках. И бледное лицо, венчающее черный силуэт, это настолько неожиданно, неуместно, ненормально в мертвенно-жизнерадостное осеннее время, на фоне буйства красок листьев, в этот затхлый день, на фоне этой холодной улицы и со взглядом не в теплый дом, а прямо в мои глаза и явно всплывающие брюхом вверх на их поверхность мысли, что я стою на сквозняке и почти уверен: что-то не так понимаю; это просто кто-то похожий; или я сплю. Или, может, забыл что-то важное, повод, позволяющий ему заявиться. Снейп ухмыляется так же снисходительно, как при допросе насчет учебника после Сектумсемпры в Малфоя, и так же обнажая зубы, чутка не дотягивающие яркостью до золота листвы, и только свистящие нападки ветра отвлекают меня от игл страха, вызванных этой мощной, не требующей слов тишины. Я так не умею. И не научусь. А, пожалуй, надо бы уметь так молча смотреть. Но на практике мои "надо" заканчиваются на приеме душа раз в пару недель. Или реже? Время то медленное, то быстрое, то статичное, то обжигающее реальностью, в любом случае, я каждый раз обнаруживаю не тот его промежуток, что хочу или что мне кажется правильным. Оно шипит, как защищающийся кот, и трещит, как поленья в камине, когда ему положено устало вздыхать. Оно разрастается зверским водопадом, захватывающим в тиски миллионом жестких капель, когда ему положено быть идеальной тишиной, в которой покрываются белым мхом огурцы. - Сэр. Профессор... - я позволяю себе поставить взглядом точку в каждую его пуговицу и выговорить обращение медленно в нелепой надежде, что мы найдем один и тот же зеленовато-серый тон разговора с едва намеченными улыбками и моросящей дождем дистанцией, но, конечно, тщетно. - Вы пришли помочь мне с уборкой? Да проходите, не стойте. У нас фронт работы куда больше, чем квадратный метр. Слабый прищур глаз. Одобряет? Удивляется? Презирает? Снейп проходит в дом на Гриммо быстрее, чем я успеваю различить его эмоцию и приготовиться… хоть к чему-то. К нему. Надо бы проверить. Может, оборотка, дело нехитрое. Но невербальную проверку я сейчас не потяну, а палочка неизвестно где. Значит, положусь на случай. В общем-то, если это не он, мне не настолько важно, кто скрывается за его лицом. Грохнет - так сразу, буквально в эту минуту, сейчас, пока я поворачиваюсь спиной, чтобы пройти по коридору, вспомнить, что кухня - направо, а не налево, и посмотреть, есть ли что мне предложить гостю. Захлопнуть дверь? Послать? Смешно. Мне легче, чтоб меня прибили. Или чтоб меня самого выставили за дверь, хлопнули ей перед носом, поорали вдогонку. В холодильнике брусок масла и гора цитрусовых - кислых, горьких, сладких, любой их вкус так резок, что хочется сначала скривиться, а потом, может, и понять, вкусно это или ужасно. Грейпфруты размером с голову, сиротливо раскатившиеся по полкам апельсины, красиво зеленеющие лаймы, за каким-то хуем три лимона. Если я их купил, значит, они лежат уже не одну неделю, а на вид все-таки свежие. Или я говорил с эльфом? Просил именно об этом? Не помню. В голове расцветает картинка: если кто-нибудь, ума не приложу, кто, кинет мне в затылок грейпфрут, то целый миг, пока я не согну шею, а грейпфрут не отлетит, на месте головы будет оранжевый с красным загаром фрукт. Не закрывая холодильник, на столе обнаруживаю черный хлеб с нестрашным сроком годности. Глубоко вздыхаю, переводя взгляд со ставшего беспристрастным лица Снейпа на агрессивно яркие фрукты. Ладно, я сделаю вид, что так и нужно. Даже попробую надавить в ответ, как он давил мне на череп стуком в дверь. - Смотрите, могу предложить только это. Чай или кофе, боюсь, если и найдутся, то на последней стадии распада. Так что если планы у вас большие, на все эти десятки комнат, то мне, как хозяину, нужно что-то придумать… Не сходите со мной в магазин - выбрать, чем будем подкрепляться? Вы до скольки сегодня у меня? Завтра придете? Или заняты? Я не уверен, какой сейчас день недели, напомните мне. Легче не становится. Становится тяжелее, гуще, теснее, голова будто раздавливается в месиво под взглядом черных глаз, а мои слова спотыкаются на непроходимом, оскалившемся ядовитыми растениями пути, слова падают мертвым, смешным, несуразным грузом. Снейп следит за здоровьем растений - этих живых, но непонятных существ. Непонятных в первую очередь мне, но, может, и ему не то чтобы очень. Снейпа не интересую я. Но он здесь, и молча смотрит, будто я ничего не произнес, а он и не планирует, и я уверен: если не сделаю что-нибудь, через минуту-другую уже сам поверю, распластанный этим взглядом, кашляющий от вернувшихся в глотку мертвых отравленных слов, возьму и поверю: не говорил. Молчал. Смотрел в ответ во взгляд. Тоже не планировал делать ничего, кроме как вглядываться в серо-коричневый водораздел черного зрачка и черной радужки. Тоже плевать хотел на нормальные сценарии поведения. Лишь стук раздается, когда я закрываю холодильник, а взгляд давит той же силой, а лицо отталкивает той же непричастностью, а на губах мерещится издевка, хотя я знаю, что они отстранены, спокойны, алеют обманом. Лишь сердце издает лязг, который Снейп может услышать, если захочет, и который может продлить или оборвать, если взгляд перестанет давить, если лицо смягчится, если губы искривятся правым уголком вверх, лишь игнорируемый Снейпом лязг сердца режет по терпеливым ребрам, способным выдержать кого угодно и что угодно, когда я понимаю: живой, он и я - живые. Но если это в самом деле не Снейп, значит, любопытство человека взяло вверх над желанием поскорее со мной расправиться, он хочет поизводить, полюбоваться, испытать меня, просто попытать, выпытать что-то - и уже потом разделаться. Если это в самом деле Снейп, живой и пришедший на своих двоих ко мне, значит, что-то неведомое отодвинуло на задний план желание - уверен, оно было - поскорее меня забыть, а встретив - проигнорировать, а придя - прибить. Неведомое - это чья-то просьба? Или, как вариант, он пришел стереть мне память о тех моментах, которые отчаянно бросил в меня и которые только я да он, среди живых, помним. Но почему он медлит? И, что важнее, почему молчит? Такая пассивность ему не идет. Ладонь сжимается, становится влажной, разжимается, а злость не возникает, недоумение не спадает, ответами голову не озаряет, планом действий не наставляет. Я киваю головой в сторону выхода из кухни, у входной двери распахиваю шкаф, нахожу в нем пустые вешалки, упавшие на дно, и пыльно пахнущего мотылька, ударившегося мне в лицо и улетевшего в глубину дома. Я, оказывается, на пути к минимализму. - Ловлю теплой одежды сейчас произведу - и пойдем. Подождите меня. Лишним было бы добавить "пожалуйста", думаю я, оборачиваясь, вздрагивая, проходя мимо Снейпа, не всматриваясь в него, неслышно прошедшего за мной и остановившегося в шаге от меня, тогда как я считал его оставшимся на кухне. Не лишним было бы добавить "пожалуйста", думаю я, поднимаясь по лестнице, рваными движениями шаря по комнате и натягивая кофту с высоким воротником и рукавами на ладонь длиннее нужного. Не лишним было бы прежде всего выдохнуть "блядь, погромче никак нельзя?", думаю я, останавливаясь и пытаясь вспомнить, где кошелек с маггловской валютой. Лишним было впускать его в дом, когда он даже не согласен снизойти до общения со мной, думаю я, позволяя штанам упасть от едва заметного движения, и надевая те, что носил на уроки курсе на пятом или четвертом, с непривычки они кажутся тугими, суровыми рамками, слишком холодными и грубыми. Я, как известно, что-то вроде идиота. Не лишним было бы найти хоть какую-то обувь, вспоминаю я, утрамбовывая бумажник в карман, но сил на такие мелочи не остается, на улице прохладно, но ничего ногам за полчаса ходьбы по ней не сделается. Сосредоточу мысли на верхней половине тела, что в тепле. Я не верю сам себе, но чем-то нужно заполнять голову, лживым или правдивым, пока я спускаюсь по лестнице, и думаю о том, что Снейп не поел не потому, что не нашел у меня подходящих продуктов, и думаю о том, что Снейп молчит, а я никогда не предполагал, что окажусь с ним в маггловском продуктовом. Улица проходит мимо меня длинными цветными пятнами, пока мысли в голове болезненно затвердевают в собственном соку. Шагая, пытаюсь додуматься, зачем я сдался черному пятну, идущему рядом. Что от меня этот умник бессловесно хочет. Тротуар шершавый и временами хочет оставить на моих стопах точечный узор, как созвездие. Кафель в магазине ледяной и слегка скользит, даже табличку поставили: осторожно, не наебнитесь - а наебнетесь, так в проходе пошире, а не на полки с товаром, который все утро выставляли - и продолжают, хмурясь, заполнять быстро образовывающиеся лакуны. Я стараюсь отодрать буквы друг от друга, и переставить местами так, чтобы вместо вопроса про Снейпа образовался список продуктов, и одновременно с этим скомкано спрашиваю разрешения у женщины, намекая, что хочу пройти, она отодвигается, и когда я уже почти ухожу из овощного-фруктового ряда что-то происходит - кажется, что прилавок стремительно подплывает ко мне, что меня ведет, будто при температуре или опьянении, и мягкое течение обрывается жестким рывком - виском об крепкие яблоки. Рядом никого нет, женщина ушла, Снейп застрял далеко, аж на салате, и я не понимаю, обо что споткнулся, и почему тело даже не попыталось сохранить равновесие. Может, это от холода? Но не сказать, что я чувствую себя таким уж замерзающим. Терпимо. А вот Снейп, оторвавшийся от созерцания двух одинаковых наборов зелени, и поднявший на меня глаза, уже с трудом выносим. Там, в этих двух черных точках, контрастным белым выведено: вам, Поттер, среди этих яблок должно быть хорошо, а ваша физиономия какого-то хрена говорит об обратном, доработайте этот момент, Поттер, доработайте себе лицо, яблоки эти только слегка светлее ваших глаз - вам в целом идет, но залейте в глаза воды, чтоб развести цвет, и сдерите с черепа это лицо, эти прорези на лбу, где однажды залягут глубокие морщины, эту щетину и все прочее, все ненужное, оставьте себе сомкнутые губы, а кожу отдайте - кому-нибудь она гораздо нужнее, вам тут самое место, Поттер, и мне не нужно слов для этого вывода, а ты, Поттер, ни словами, ни взглядом, ни мимикой, ни жестами, ни заклинаниями не способен донести ни одной мысли, бездарь. Успешно поставив себя на ноги, я закатываю глаза, поворачиваюсь спиной к Снейпу и открещиваюсь от его взгляда, в котором нет ровным счетом ничего, и спускаю вниз по горлу, через ключицы, под ребра, через бедра к мизинцам ног, привыкшим к кафелю, который, наверное, и сбросил меня в яблоки, понимание, что мне, как обычно, в голову лезет бред, иного голова не принимает, у нее строгий фейсконтроль. Участие Снейпа в покупках заканчивается на пренебрежении, с которым он чуть ли не отшвыривает все, что берет и в чей состав вчитывается. Кажется, он повторяет это раз за разом просто чтобы не ходить совсем без дела. Может, развлекает меня так. Но едва ли мне от такого предположения становится яснее, что делать. И о чем силиться думать. Я вопросительно поднимаю брови и показываю ему кофе, что уже выбрал: сую практически к глазам сторону с мелким шрифтом, а Снейп отодвигается, смотрит на меня так же, как обычно, с первого курса и по сегодняшний день, и раздраженно пожимает плечами. Увы, за то время, что мои ноги заново привыкают к шершавой дороге домой, необоснованные глупости разной степени правдоподобности концентрируются в одной точке и от накала переплавляются в вопрос, который мне хочется задать несколько долгих минут, пока мы проходим на кухню, пока я раскладываю продукты - и не под скептическим взглядом, а под отсутствующим, потолок Снейпа больше привлекает, и я усмехаюсь про себя: да, это такой человек, что у него всегда есть взгляд на тебя, даже если смотрит он мимо или вообще в другой комнате. Или, как убийственно расцветает алым воспоминание из хижины, когда тебе кажется, что он уже умер - у него все равно остается взгляд. - У вас странное развлечение: невербальной магией людей во фрукты ронять. То ли дело, если б дождались, пока мимо алкогольного отдела пройдем. Там и красивее было бы, и штрафы. И запахи, наверное, интересно перемешались бы. Или мокруха - это теперь не ваше? Хуже, думаю я, было не сказать. Мне становится противно от себя. А по коже бегут мурашки. А в затылке и за ушами почти приятная, волнительная дрожь: что он сделает? Ничему жизнь не учит. Я думаю, что он скажет что-нибудь уничижительное, нечто куда грубее и резче моих слов, нечто, не имеющее права между нами прозвучать, но с трудом до этого сдерживаемое и освободившееся - сначала с триумфом, затем с горечью, которую ничто не отфильтрует. Я думаю, что он в воспитательных целях применит ко мне что-нибудь вроде Левикорпуса. Или что пожестче. Я думаю, что он схватит меня за ворот, рывком приблизит к себе - и ничего не сделает, но те секунды, что мы будем молча смотреть друг на друга, будут ужаснее пыточных заклинаний. Возможно, не только для меня. Но я не угадываю. Когда я поворачиваюсь к Снейпу и заглядываю ему в глаза, я снова ничего не вижу. А хотел бы. Что именно, правда, не уверен. А на лице его улыбка. Самодовольная, кривая, как резко карандашом черканули, глубоко, почти порвав бумагу. Но пока - целая. От этой улыбки мне еще гаже, чем от собственных слов, часть из которых - обдумана, но часть - опрометчива. Ему смешно от такого предположения? Или он подтверждает: да, невербальный удар, а вы еще поняли не сразу, Поттер, неуч, как? Хуже, думаю я, было не ответить, спасибо, профессор, за справедливое общение. Хлипкое желание извиниться или сказать что-то нейтральное в попытке перечеркнуть мокруху ломает хребет об эту ухмылку, растирается в порошок, вдыхается, уходит в легкие и оседает там едва заметной, несущественной грязью. Я выхожу из кухни, оглядываясь и почти надеясь, что сейчас-то в меня прилетит. Не прилетает. В ванне я промываю теплой водой стопы, закатав штанины. Сидеть на бортике в этих брюках не так удобно, как ходить, все-таки они мне малы, пусть и не критично. Я меняю воду на холодную и снова на теплую, долго вытираю ноги махровым полотенцем, которое ни разу не стирал ни магическим образом, ни маггловским - а вот эльф, похоже, не считает стирку бесполезной. Если он у меня все-таки есть. Избегая цепляться взглядом за те обрывки тела, что вижу в милосердно молчащем зеркале, я кладу ладонь на ручку двери и с минуту стою, закрыв глаза и собираясь с духом. Безуспешно. Выхожу без духа, но с чистыми ногами - уже что-то. Худо-бедно подготовив себя к словесному бою и к магической атаке, я никак не подумал приготовить себя к перебитой посуде. Снейп стоит ко мне боком, облокотившись плечом о стену, и хотя плечи его расслаблены - я только сейчас замечаю маггловскую одежду, надо же, никогда не поздно - даже эта непринужденная поза фокусирует в себе такую силу, что становится очевидно: это стена опирается на Снейпа, а не наоборот. А вокруг - прозрачные стеклышки, и белые, алые, оранжевые, темно-зеленые, черные осколки керамики, на редких из них есть узоры или надписи - оставшиеся личные вещи членов Ордена. Хруст под ногами. Пол усыпан битой посудой. Стол в осколках, открытые нараспашку полки в осколках, сложенные рядом с холодильником продукты в осколках, высыпано немного кофе, чудом - Снейпом то бишь - куриному яйцу отказано в упаковке и предложено растекаться по полу, завлекая в себя разноцветное стекло, кожура мандарина проткнута остатками зеленой тарелки при попытке к бегству, а когда-то в прошлой жизни я насыпал в эту тарелку орехи. Мне казалось, я давно выбросил почти всю посуду, оставив буквально пару тарелок и вилок как самое необходимое. А оно вон как. Столовые приборы и небьющаяся посуда Снейпом не тронуты. Снейп оглядывает работу - доволен. Опускает взгляд на меня: нравится? Нравится, что все они - не в тебе? - Хорошо, согласен. Это все было лишним. Занимало место. Начнем с уборки кухни, почему нет. Но, если позволите, предложу улучшение на будущее: продукты можно просто раскладывать по местам, не думаете? Необязательно кормить ими посудные трупы. Вы, видимо, завтракали и полны сил. А я не очень. И мне бы еда пригодилась больше, чем им. Но вам хочется зрелищности, как первокурснику, восторженному своими способностями и склонному к истеричным выходкам, за что не могу осуждать, сэр. Но была бы лишняя жизнь в запасе - осудил бы. Воздух щерится мелкими иглами, протыкающими веки, виски, шею, ладони - пока что лениво, играясь, но ясно, что они способны впиться в меня всей ордой и за секунду оставить лишь кости в красных ошметках. Магия, которой Снейп устроил здесь поле боя, наполняет пространство, предостерегающе сжимаясь вокруг меня, проводя иглами по губам: еще одна ошибка - и мое горло будет выглядеть куда хуже, чем горло Снейпа после укуса змеи. Я вижу, как пытаюсь вывести его из себя его же словами, его стилем. Я чувствую, как взгляд черных глаз проходит по мне с головы до ног, будто вбивая меня в стену, желая оставить где-то там, внутри, пикантным вкраплением. Не видеть. Мерлин, что же ты притащился-то сюда? И как мне достучаться до тебя, заставить говорить, но остаться… остаться. Вероятно, я должен быть возмущен его поступком. Вероятно, с помощью посуды он мне что-то сообщает. И, вероятно, он найдет способ получше. А пока что и вправду нужно убраться. - Возражений против того, чтобы вести уборку маггловскими методами, насколько это возможно, у вас нет? Вразрез с моими ожиданиями, Снейп и правда согласен помогать. Руками, без магии. И воздух проясняется, свежеет, взрывается почти ослепительной легкостью и безопасностью. До последнего мне кажется, что я начну убираться и останусь со своим занятием практически наедине - Снейп либо уйдет, либо привлечет к себе внимание разговором, устав от односторонних реплик, либо будет с приподнятой бровью молча наблюдать за мной - и глазами высказывать нетерпение так, как я и речью не умею. Или в глазах нашлась бы жалость? Вместо этого он развязывает уборку. Я приношу веник и совок, звеню и шуршу, подметая пол, а Снейп убирает со всех поверхностей пострадавшие и не очень продукты, раскладывает по полкам холодильника то, что еще можно. Что-то кладет отдельно, благо, кофе у нас будет не замороженным. Естественным образом возникает потребность в мусорном пакете, но ничего подобного мы на кухне не находим. И в ближайших помещениях не находим. Я нахожу только сосредоточенность на лице Снейпа. Вечно искать то, что не найдется, в иллюзии деятельности не хочется. По крайней мере сейчас, под наблюдением Снейпа, в соратничестве с ним. Нужное имя, как я ни стараюсь, на ум не приходит. В чулане, где мог бы находиться эльф, никого. Я мысленно зову эльфа, но не уверен, что это может сработать, если в голове нет его образа, памяти о нем и уверенности, что он вообще существует. Смиренно снова идем в магазин - за пакетами. Я вслух рассуждаю, что нам еще может понадобиться, и что первостепенно, а что подождет неделю-другую. Профессор молчит. И кладет в тележку товары, которые считает необходимыми, частично соглашаясь со мной, частично игнорируя сказанное. Перчатки, щетки, салфетки, пульверизаторы. Допустим. Но зачем нам сотни цветных резинок? Зачем пять настольных ламп в одном стиле, но чуть разных по форме? Зачем двухлитровое средство для мытья посуды, ее же теперь точно почти не осталось, куда нам столько? "Нам", ого. Кружки, по его мнению, нам тоже нужны. Четыре штуки. Три черных - для своих голов, одна, желто-оранжевая, для меня. Кофе в ней будет хорош если не на вкус, то на вид - коричневый в оранжевом вроде как-то и уместно. Равновесия сил ради я набираю на кассе цветастых конфет - моя версия резинок. Снейп усмехается, не глядя мне в глаза. И в эту секунду быстрой, искренней, оживленной реакции он впервые за день видится мне простым человеком, который скоро все объяснит, и я решу, что все шло нормально, идет нормально и будет идти нормально. Расплачивается он, чем вызывает во мне удивление, но протест глушит коротким взглядом свысока. Странно видеть, как дом, доставшийся мне от Сириуса, не просто очищается от хлама и грязи - но и обрастает новыми предметами на деньги Снейпа. Вот уж чье вложение неожиданно. Впрочем, это не впервые, когда Снейп бросает меня в шоковое состояние - ебись, как хочешь, укладывай в голове, как научен. Считаю, имею право никак не укладывать. Пока голова выдерживает. Вроде. - Снейп, зачем вы здесь? Сравнительно просто оказывается сдержать смех, когда он вскидывает брови и кивает на только что снятые перчатки, в которых оттирал дверной проем в кухню. Сравнительно сложно сформулировать вопрос так, чтобы Снейп ответил. Он для этого, что ли, пришел: учитесь находить подход к людям, Поттер, мы социальные животные, Поттер, покажите всю мощь ваших коммуникационных навыков, Поттер, заведите меня в тупик, вынудите меня заговорить, вскройте мою речь, добейтесь своего, откройте меня. Я-то ладно, но Снейп время свое тратит. И нервы, которые, по всей видимости, у него пока удивительным образом остаются. Листья за окнами падают медленно, по одному, с долгими паузами. Вот и мы так же. Пришел, значит, и согласен помочь. Помочь привести дом в порядок. Хотя бы выбросить лишнее и помыть то, что еще имеет смысл мыть. Как скажешь, Снейп, как скажешь. Вернее, как промолчишь. А если бы я не предложил? А если бы не открыл? Я знаю, что он нашел бы другой вариант. Хочу спросить его об этих запасных планах, а не могу. Надоело говорить в молчание разной степени неприязни. Лучше так, чем никак. Мозгу будет что нового обрабатывать во время сна. Не лишнее, в общем-то. Мы трудимся в основном по одному, по очереди - издевка, с которой мы наблюдаем друг за другом, начинает казаться забавной, даже веселит, будто спор какой-то, соревнование. С долгими паузами. Любая мелочь заставляет Снейпа останавливаться, наливать кофе в черную чашку, вставать рядом с предметом вопроса и тщательнейшим образом в него всматриваться от пяти минут до примерно получаса, пока не закончится порция кофе. На месте этого пятна, оттирающегося под ноль вместе с покрытием, я бы потемнел обратно, лишь бы на меня так не смотрели. На месте другого пятна, розово-зеленого, на одной из полок, что не оттирается маггловским средством и, скорее всего, имеет магическое происхождение, я бы без вопросов поменял это самое происхождение под таким взглядом. На месте куска обоев, внезапно полетевшего вниз и опрокинувшего на нас лавину черной пыли, я бы прирос к стене обратно, каким бы бессильным ни казался. На месте остро выбившейся половицы, об которую запросто споткнуться, я бы сравнялся с собратьями даже без волевого усилия - этот взгляд все сделал бы сам, мое дело - подчинение. На месте твердого куска льда, задумавшего поработить всю стенку холодильника, я бы растаял и высушился, чтобы ни одной капли влаги не осталось, чтобы и намек на мое недавнее присутствие исчез. Любая мелочь заставляет Снейпа вставать в инспектирующую позу, а меня - наблюдать. Когда на улице темнеет и комната наполняется тяжелыми синими тенями, я осознаю, что ожидание очередной загвоздки и чашки кофе во мне сильнее вопроса, что он здесь делает, и тем более - желания очистить дом. Это понимание формируется плавно, закругляется в гладкий, приятный круг, и я любуюсь неспешным вращением, наслаждаюсь способностью стоять и думать, а не лежать и скулить, пока до меня не доходит в полной мере смысл этого понимания. Ледяные мурашки пробирают с затылка до стоп. И выползают в кухню. И вокруг становится холоднее, чем на улице, холоднее, чем было в озере, в который я нырял за мечом. Лучше так, чем никак? В горле, как снежный ком, собирается пыль, не дает вздохнуть, не дает озвучить хоть что-нибудь, лишь бы вспороть тишину, лишь бы перестать смотреть в затылок профессора, лишь бы он повернулся, лишь бы увидеть глаза. Вероятность, что я надолго замолчу, выше, чем вероятность, что Снейп хоть на секунду заговорит. Лампы мы не включаем, свечи не зажигаем, магия тоже простаивает. Глаза привыкают к темноте, но, если бы я мог отвести их от Снейпа, вряд ли бы снова нашел. Уже поздно, Снейп допивает кофе, но вместо решения вопроса с болтами для дверцы навесного шкафа, которые попытался раскрутить ножом - теперь у нас нож с зазубринами - презрительно фыркает на забитые пазы и выходит из кухни. Даже не обернувшись. Входная дверь тихо щелкает. Никакого прощального жеста. Фырканье - да и то не мне, а шкафу. Или себе - дескать, и зачем здесь торчу весь день? Усталость наваливается с каждой секундой грузом целого часа. Я дохожу до спальни, переодеваюсь, и сил не остается. Меня не убили. Надо же. Он ушел, оставив меня с то обжигающей, то холодящей болью, от контраста хочется сойти с ума. Или умереть. Но, как показывает практика, я просто вплываю в сон, наполненный болезненными рывками, кислым запахом и головокружением. Выплываю из него в почти такую же реальность. Пять, десять, пятнадцать раз за ночь. Утро я провожу в постели, уже не желая спать, но и не в состоянии встать и интегрировать себя в новый день, в брошенные где попало моющие средства, в засохшие тряпки, в мелкий дождь за окном, в полный холодильник, в дом без эльфа, в дом без… Снизу раздается знакомый стук. Сердце подпрыгивает, мешает вслушиваться, но стук повторяется, это точно. Считаные секунды я лежу без движения. А затем подскакиваю, как на пожар, на потоп, на радостную весть, на пришедшее к порогу долгожданное развлечение. Вот начало дня. И я несусь по лестнице, выбрасывая из головы пугающие, неожиданные мысли, вопросы уже не к нему, а к себе, на которые нет ответов. Мысли заполоняют лестницу, остаются позади. Лучше думать о другом. Применял ли накануне Снейп ко мне легилименцию, например. Удостаивает меня взглядом, в котором читается оценка внешнего вида на тролль. И проходит на кухню. К дверце шкафа. И достает отвертку. Потертая, неприятно скрипящая дверца отделяется и переносится руками Снейпа на стол. Я рассматриваю узор дверцы, призванный имитировать змеиную чешую - сейчас он выжжен от солнца и загрязнен тысячами прикосновений, змея всю жизнь старилась в той чешуе, что нужно было скинуть еще в юности. А еще я рассматриваю пустую полку, в которую теперь гуще будет залетать пыль. Мороз проходит по коже от ощущения, что для Снейпа я - такой же навесной шкаф: снял дверцу и отложил, выставил чужое нутро наружу, но даже не вглядывается. Просто показал, что вскрыть тебя для него не проблема. И что ты не настолько ему интересен, чтобы он смотрел, а что вскрытие это показало. Ему, видимо, процесс приятнее. Но он же пришел. Сам. И нечего отводить глаза и скрещивать руки на груди. Раз пришел - значит, в чем-то интерес да заключается. Я хожу из комнаты в комнату, пытаясь понять, за что взяться, помогать ли профессору или разобраться с чем-нибудь другим, и решаю для начала поесть. Он вынимает из маленьких прозрачных пакетов резинки. Пакеты летят в сторону отложенной дверцы. Резинки раскладываются по цветам, стопками черных, белых, фиолетовых, синих, голубых, зеленых, желтых, оранжевых, красных. Мне не хватает серого, розового, бежевого, а еще - его слов. Я набиваю желудок листьями салата и конфетами, похожими на сладкие жвачки. Заворачиваю в лист конфеты и ем. Этот кулинарный изыск заслуживает несколько неодобрительных взглядов, но ни одной фразы. - Упустил, кстати, как это мы вчера пришли из магазина и сразу посеяли пакет, в котором я нес продукты. Не знаете, случайно, куда он мог деться? Когда мы стали убираться, его каким-то чудом нигде не было. А я и забыл про него. И мы из-за этого снова на улицу вышли. Хмыкает. Встречает взгляд. Да, я только сейчас вспомнил об этом. Да, вчера эта деталь ускользнула от меня. Да, на меня можно смотреть вот так, и я ничего не сделаю. Можно приходить в мой дом и диктовать свои правила, устанавливать тут тишину, распоряжаться хламом, который купили вместо того, чтобы избавиться от старого. То, как Снейп наклоняет голову и рассматривает меня с головы до ног, чуть усмехаясь, убеждает меня в мысли: дом станет хуже, чем был. Снейп играется со мной. Обратная ситуация невозможна. Он пришел сплясать на костях. И в прошлый раз, и в этот. И продолжит являться не за тем, чтобы поговорить или растормошить меня. Перед ним лежат стопки резинок. За его спиной, в соседней комнате, взрывается неподключенная лампа. Секунда уходит на то, чтобы понять: это его магия, не моя. Три секунды уходит на то, чтобы предположить: он показывает мне пример. Провоцирует. Хочет, чтобы я ответил, чтоб показал себя импульсивным ребенком. Или даже заботливо думает, что во мне есть злость, которую полезно выплеснуть. Но во мне есть слух, фиксирующий мягкий дождь за закрытым окном. И зрение, изучающее осколки уродской лампы на уродском ковре в уродском доме. И нечто внутри, готовое в любую минуту притвориться что полным пониманием происходящего, что абсолютной растерянностью. - Хотите в каждой комнате хоть раз да разбить что-нибудь? Вашему взгляду так милы осколки? Или вид моей головы не дает покоя? Или, может, вам понравилось, как я, согнувшись, ходил вокруг вас и подметал пол, пока вы удивительно долго взвешивали решение: положить кофе в холодильник или не положить? Нравится моя спина? Мой затылок? Нравится, что я что-то делаю? Нравится, что разбиваете вы, а убираю я? Считаете, из меня вышел бы хороший уборщик? Хрупкость обстановки, считает Снейп, до меня доходит с недостаточной ясностью. Следующая лампа медленно поднимается с пола. Все выше и выше. Останавливается на уровне моего лица. Тело понимает быстрее, чем я. Рука точным движением тянется к палочке - не находит, конечно. И срабатывают ноги, отталкивающие меня как можно дальше, корпус разворачивается, сгибается, тело - не дурак, тело спасается, и об шкаф, только что служивший опорой моей спине, разбивается лампа. Провод рвется в нескольких местах, тонкая стойка ломается пополам, подставка отлетает на стол, плафон раскалывается на три части, лампочка оседает на крупных осколках скромным снегом. Снейп не смотрит на разбитую лампу. Снейп смотрит на меня. Мне не разобрать, насколько он доволен или не доволен моим решением. Но я точно вижу, что он будет повышать градус. Пока я - что? Думай, Поттер, смотри в черные глаза и думай. Хорошо так, со всеми силами, с образцовым старанием думай, пока смотришь на то, как Снейп убирает золу в камине, вместо нее помещая книги - разваливающиеся, едва прикрывающие свои выцветшие чернила и лезущие нитки, ни во что против утончившегося налета грязи в камине не обернутые, выставляемые Снейпом с такой тщательностью, словно камин - действительно очередная книжная полка, которой будут пользоваться, и пользование это должно быть удобным, Снейп с уверенным лицом за полминуты ставит книги оптимальным образом, уходит и занимается другими делами, и внезапно возвращается через час и с таким же уверенным и невозмутимым лицом моментально переставляет книги в совершенно другую комбинацию, и через время все повторяется, повторяется, повторяется, и если я беру одну полистать, невозмутимость Снейпа никуда не уходит, но перед новой перестановкой что-то поощрительное мне мерещится в паузе, когда он обнаруживает пропажу. Думай, пока смотришь, как Снейп руками, пропитываясь тошнотворно-мягким запахом мыла, возвращает серо-желтой шторе белый вид, вешает на карниз, равномерно расправляет складки, заливает в пульверизатор остывший кофе и парой скупых движений пшикает на еще влажную штору коричнево-черными брызгами, лениво расплывающимися по ткани. Думай, когда, видя это, не сдерживаешь почти настоящее возмущение, почему это на шторе слюна Снейпа, а не хозяина дома. Думай, когда вскоре Снейп забирает из твоих рук желто-оранжевую чашку с парой сантиметров кофе на дне, совсем светлого из-за обилия молока, и отодвигает шторы, и выплескивает кофе прямо на стекло окна. Думай, когда он позволяет тебе идеально отмыть окно до ощущения отсутствия стекла между улицей и комнатой - и бросает в него черной чашкой, утверждая границу между улицей и комнатой, и стекло выдерживает, но идет трещинами. Думай, смотря в ожидание на этом лице. Думай, озвучивая очевидное: вы повторяетесь, Снейп, это скука и хуйня, а не изящное самоцитирование. Думай, когда тряпку, не оставляющую ворса, отбирают, ждут высыхания - и сжигают в раковине. Думай, наблюдая за вызывающей огонь палочкой Снейпа, за отточенными жестами, за дымом, расползающимся по кухне, щиплющим глаза, отгораживающим от профессора. Думай, когда смотришь, как Снейп обхватывает с помощью сотни-другой резинок три лампы и отставляет эту цветастую гадость к входной двери. Думай, когда он отходит от получившегося украшения и проходится по тебе взглядом, который ты можешь назвать разочарованным. Не думай. Смотри. Некрасиво. Разве так можно? Так делать? Так смотреть? Хочется, чтобы этот взгляд стал другим. Хочется мочь посмотреть на связку ламп и в ту же секунду покончить с ними. Но и руки-то не просто так у меня имеются. И это ощущение магии внутри, забывшей, каково быть цунами, и променявшей грохот на молчание стоячей водой, ощущение этого молчания, этой невозможности испытать что-то в рамках себя, как и невозможности выплеснуть магию вовне, дав что-то окружающему миру, проявив, показав, это все с усиленной скоростью напоминает мне о небесполезных руках, и о том, насколько приятно - было, есть и будет - пользоваться ими. Я за несколько шагов оказываюсь у двери, беру связку ламп в руки и кидаю в ту сторону, где только что стоял я - и где до сих пор стоит Снейп. И когда лампы летят в него, он улыбается. Во мне - удовлетворение от улыбки, и шок, и ощущение, что я начинаю делать то, чего от меня ждут и что мне самому лишним не будет. В коридоре - осколки. В руках Снейпа плотные пакеты, в моих руках - веник и совок, хотя что-то собрать легче без них. Во мне желание вспомнить, каково это: отбивать одним движением палочки летящий в тебя предмет. Во мне желание еще раз посмотреть, как это делает профессор. Во мне стоячая вода вместо цунами. Стоячая вода, за непрозрачной поверхностью которой, кажется, растут разнообразные водоросли. Стоячая вода, которая не просто поглотит брошенный камень, но, возможно, позволит ему разойтись несколькими круглыми разводами и тихими всплесками. В доме много мусорных пакетов, забитых хламом, но на каждом шагу все еще обнаруживается гора чего-то, до сих пор в пакет не выброшенного. В доме много запахов чистящих средств и мало отмытых мест. В доме чистые зеркала и умеренно наполненный холодильник, но часа не проходит без близкого контакта с пауком, хвастающимся аристократичными лапками, или с жуком, аппетитно грызущим деревянную мебель; но межкомнатные двери скрипят, соревнуясь, звук какой из них доведет меня до инфаркта. Или до ярости - чтоб выбить дверь, или агрессивно смазать петли, или оторопело вспомнить, что я пришел сюда буквально переночевать на день или два какое-то количество месяцев назад, и можно было бы уже неплохо выспаться и уйти куда-нибудь. Какая длинная ночь. А впереди зима. Сильно заполнены одни дни и слабо - другие. Иногда он приходит утром и остается на весь день. Иногда заходит на час в обед. Иногда появляется на пороге с утра, но не успевает утро закончиться, как Снейп уходит. Одни дни это сплошные сны и бесцельные шатания по комнатам, это пустое ожидание стука в дверь. Другие дни это сны, взаправду прерываемые стуком в дверь и задумчивыми взглядами, дни, наполненные попытками в уборку, иногда даже реалистичными, и созерцанием разных выражений лица профессора - от хорошо знакомых до ранее недоступных, от стандарта до экзотики, от "вы идиот, Поттер, не забывайте" через "вы поражаете меня своим идиотизмом, Поттер" до "я восхищаюсь вашими логистическими решениями, Поттер", когда я предлагаю избавиться от старой, никому не нужной кровати путем сброса ее в окно. Кровать мы не сбрасываем хотя бы потому, что окно - не цветные резинки, растягиваться в длину не собирается, так что кровать я пытаюсь разобрать, но ее изголовье, с виду дряхлое и безобидное, внезапно метко бьет меня по лбу, и я коротко вскрикиваю, а на лице Снейпа, складывающего старое постельное белье, появляется "ее реакция закономерна, Поттер". Насколько закономерно то, что я мысленно говорю от его лица с собой, что я как-то естественно заменяю своим внутренним голосом его - внешний, отсутствующий, утонувший в прошлом? Насколько естественно не видеть грань между завидной адаптацией к внешним условиям и пагубным отсутствием к ним интереса, опасным отсутствием желания менять их в свою пользу? В какой-то из дней я выдаю шутку, которая скучнее, чем попытка убрать разводы воды со стеклянной посуды: "Профессор, а давайте вы промолчите, если считаете меня умным". Он цокает, берет два стакана, что я только что вымыл, и со звоном чокается ими. Ставит обратно сушиться, на пальцах остается несколько идеальной формы капель воды, от которых мне не охота отводить взгляд. А когда дом пустеет, день заканчивается и я засыпаю, мне снится, как Снейп поранился обо что-то во время уборок, перестановок и прочего чем мы как бы занимаемся, и должен подать голос, чтобы позвать меня, почему-то сам он не может с раной справиться, но не зовет, а я замечаю, что давно его не вижу - и нахожу в какой-то маленькой комнате верхнего этажа, Снейп в крови, комната в крови, его длинная мантия, которую он носил в школе, заполняет собой все пространство и постепенно пропитывается кровью - и той, что хлещет из тела, и той, что уже залила пол, мантия впитывает ее со всех сторон и сама становится все меньше тканью и все больше жидкостью, и черно-бордовые стены комнаты берут начало в этой мантии, Снейп сливается с домом, и в полумраке на меня смотрят черные глаза - с такой молитвой, с такой просьбой, с такой надеждой, каких и представить в реальной жизни нельзя, и я понимаю: он молчал, потому что больше не может говорить, и поэтому не звал на помощь, и не позовет никогда, он нем. Это не обыкновенная издевка, это обыкновенная немота. И когда я просыпаюсь, весь день оказывается поглощен обдумыванием сна: а вдруг и в реальности Снейп действительно потерял возможность говорить - навсегда или временно, полностью или частично. Он хмыкает, покашливает, но вдруг это - не самый примитивный уровень, а единственный теперь ему доступный? Мне почти становится стыдно. Мне почти становится любопытно. Я думаю про имеющиеся в доме пергаменты и блокноты: какие из них будут наиболее комфортны для нашей переписки, когда мы будем находиться рядом и молчать, и как вместо живой речи у меня появятся исписанные резким почерком блокноты, отрывки бумаг, обратные стороны писем, форзацы книг. Иногда он приходит вечером. Когда я уже почти не надеюсь. И останавливается на пороге, и красноречиво рассматривает мою растянутую одежду - я одеваюсь теплее, собираю себя в жесткие слои приличной одежды и мы выходим на улицу. Легче становится, когда наша тишина уходит под слой звуков улицы. Лучше, чем дома. Тишина эта все еще есть, но на время прогулки перестает казаться требовательной, запутанной, почти враждебной, почти меланхоличной, почти говорящей. Ее перекрывают секундные обрывки разговоров прохожих, сигнализации машин, завывания ветра, шорох сухой листвы по дороге. Или звук дождя. И тогда капли бьют по плечам, и ноги хлюпают по лужам, насквозь промокая уже на третьей, и мокрые листья пристают к обуви, отлипают и освобождают место новым, за шумом дождя не слышно прохожих, зато грубовато звенит ливневая канализация, и там, где нет рек воды, просто мокрая брусчатка, отражающая небо и черные верхушки деревьев, и там, где есть реки воды, проезжают машины, молниеносно окатывая проходящих слишком близко к проезжей части метровым водопадом. И я держусь за руку Снейпа, сняв очки, и он ведет меня вперед, только вперед, мы долго никуда не сворачиваем, на фоне серого неба я вижу смены светофора с красного на зеленый, лишенные формы, немного призрачные, немного ненастоящие. Почти все дни, в которые он решает погулять со мной - или, все-таки, вывести меня на прогулку - льет дождь. Почти одни и те же маршруты. Несколько раз мы проходим мимо куста, который из зеленого становится желтым и начинает лысеть. Я мог бы проходить тут чаще, тогда помнил бы больше оттенков. Но я лишил себя наблюдения за этим процессом, заперевшись в доме - пусть нелюбимом, зато довольно стабильном, изо дня в день показывающим мне безопасное однообразие, убаюкивающим мозг смертельным сном. Но я могу продолжить ходить этой дорогой и увидеть, как куст сбросит все листья и покажет готовые к зиме худые ветки - крепче, чем кажутся на вид. Я думаю о том, что наблюдение за разными этапами куста это и приятное утверждение себя в мире, и больно давящее в череп ощущение необходимости жить. Я не в силах думать, когда Снейп приводит меня домой и разворачивается, уходя под бойкую стену дождя. Я смотрю на мягкий черный силуэт, надеваю очки и смотрю на более четкий силуэт, пока он не скрывается за углом. Я стою с открытой дверью. Впитываю запах дождя, балансирующий между тяжестью и легкостью, свежестью и подчеркиванием грязи вокруг, на которую он проливается. Смотрю туда, где только что был черный плащ. Или не только что, а пару минут назад. Десять, возможно. Точно не больше часа. Мне не в первый раз хочется сказать Снейпу "спасибо", и я не в первый раз успешно зарываю это слово поглубже, забрасываю землей, лишь бы оно из меня не вырвалось. Я не уверен, что ему это хоть сколько-то надо. Я не хочу придумывать его ответ, я хочу, чтобы он правда ответил, а этого, наверное, не произойдет - уж точно не после обычной благодарности. С другой стороны, неправильно воспринимать как должное, что он тратит на меня время, и даже слова приятного не сказать. Зато правильно не говорить, что дни, когда он не приходит, имеют только тот смысл, что на другой день приход Снейпа еще радостнее. И больше смысла никакого. Вот такого ему слышать не нужно. И не нужно ему слышать, что мне не нравится мысль, что однажды он перестанет приходить. Совсем не нравится, до стучащего в горле сердца, до широко распахнутых в темноту глаз. Пусть приходит, даже чтобы вести фиктивную уборку и молча гулять. Мне и этого немало. Мне и это нужно. Уже нужно. Мне хочется сказать "спасибо" за то, что профессор разъединяет замкнутость дома и выводит меня в мир, с его ветром и небом, брусчаткой и асфальтом, зданиями и деревьями, что он напоминает про жизнь вокруг, прерывает мою зацикленность на доме и на нем, на его глазах, на его молчании. Но еще мне хочется сказать "спасибо" Снейпу так, будто эти дороги проложил он, дома поставил он, голубей и воронов создал он, прохожих заставил родиться и вырасти он, светофоры менять цвета стали из-за него, тьма опускается на город из-за него, фонари зажигаются из-за него, дробные капли дождя - его работа, забирающийся в уши холод - его работа, этот мир - дело рук Снейпа, такое бывает ощущение, когда мы с ним проходимся по знакомым переулкам. Эти две благодарности можно уместить в одну, безликую, вежливую, нормальную. Но пока что не умещается как-то. Удается Снейпу перевести наши отношения на иной уровень, но не удается мне быть от этого в восторге. Я не знаю, что произошло, может, я крепко спал и не слышал его стука, но так или иначе утро встречает меня несколькими литрами холодной воды. Еще с закрытыми, полуслепыми глазами я оказываюсь на другом конце спальни, пытаясь вспомнить, где палочка, и смотря в лицо Снейпа, чья ухмылка видна даже при размытии, я ежусь от сырости, футболка липнет к телу, на пол стекают тонкие струи воды, в руках Снейпа большое ведро, купленное им по до этого непонятным причинам и ни разу не использовавшееся при уборке. Я чувствую себя обманутым, но пока не знаю, своим разумом или живым, настоящим Снейпом. Он уходит на другие этажи, и следующие часы проходят как обычно. Распахнутые во всем доме окна холодят помещения, холодят меня. Дышится легче, дрожится тоже. Под предлогом вымывания раковины я грею руки в горячей воде, давно забыв про чистку. И когда смотрю на Снейпа, думаю, что он добился желаемого, если я хоть что-то понимаю, если это не была просто шутка: я не в безопасности. Снейп обманывал меня. И продолжает обманывать. Скорее всего, он с первого дня может входить в дом без моего ведома. Скорее всего, есть еще что-то, мной незамечаемое, чем он готов в любой момент удивить. Скорее всего, он готов разнообразить методы растормошения меня - вплоть до видимого результата. Когда мы делаем перерыв на кофе - хотя, скорее, это от кофе мы иногда делаем перерыв на уборку - я осматриваю кухню и чуть не роняю из пальцев чашку, когда сначала блекло-серым, затем все более контрастным насыщенно-черным во мне формируется уверенность, что эльфа в доме после войны не было ни единого дня. Или, если угодно, он был своеобразен. Нетипичен. Покупал мне цитрусы. Стирал полотенца - или приносил новые. Смотрел, как я сплю? Смотрел, как я его не замечаю? Смотрел, как у меня не появляется вопросов? А сейчас в доме только мы вдвоем? Тело пробивает дрожь. Что с защитными заклинаниями дома? Мне нужно найти палочку. Хорошую мысль прерывает глубокий вздох. Я оборачиваюсь, и это тот редкий случай, когда, смотря в лицо Снейпа, я вижу просто человека. Который просто смотрит на меня. Наверное, он постепенно понимает, в каком русле лежали только что мои размышления. Как я постепенно разглядываю в нем мужчину, который приходит сюда не первый месяц, отрываясь от каких-нибудь экспериментальных рецептов, сбора трав, чтения исследований, развязного гама старшекурсников и взрывов котлов младшекурсников, проверки эссе и общих приемов пищи в Большом зале. Он урывает время и приходит ко мне. Чтобы молчать, быть рядом, напоминать про свежий воздух, про палочку, про людей. Обливать холодной водой. Освобождать комнаты от вещей и заставлять думать, пусть и не то, что хотелось бы. Приносить вместо одних вещей другие, ненавязчиво заполняя дом и общими, и своими, вроде оставшихся двух черных чашек. Выкидывать пакеты с мусором. Открывать окна, снова и снова открывать, если я закрываю их, ограждаясь от звуков города, от его запахов и температуры. Долго смотреть в глаза. Вставать из-за стола. Подходить ко мне. Снейп крепко сжимает губы и я вижу, что он утомлен не меньше моего, а держится, между тем, гораздо лучше. Он медленно берет мою руку и целует, смотря мне в глаза. Это неожиданно для реальности, хотя было бы ожидаемо для сна. Это приятно: значит, я не совсем слепой, я не совсем фантазер. Это неприятно, потому что почти наверняка является очередной маленькой выходкой, провокацией, попыткой меня расшевелить, вызвать настоящие эмоции - скорее всего, негативные. Он держит мою руку в своей, и губы снова сжаты, и я, наверное, огорчаю его отсутствием гнева, удивления, возмущения, смущения, радости - хоть чего-то. Он играется со мной. Поцелует руку и перестанет приходить на несколько дней, что покажутся годами. А, придя, начнет игнорировать, и речи не будет о том, чтобы поговорить или даже толком приблизиться. Снейп будет использовать все методы, пока моя пугливая дрожь не перерастет в действия. Он сделает что угодно. Я вспоминаю о том, что мне нужна палочка. Она где-то в доме, надо ее найти. Я справляюсь с ощущениями, которых предпочел бы не знать, снова шагом навстречу, будто все нормально, будто знаю, к каким последствиям приведут мои слова, будто верю, что слова спасут от ощущений: - А что, если я решу, что в подобных жестах и проявляется истинная причина вашего здесь присутствия? - Существует способ проверить, насколько вы будете правы, Поттер.