Грешное бездействие

Родная страна с детства восхищает масштабом территорий, бескрайним простором разнообразия фауны – безмерно опасной и жестокой, и столь же завораживающе красивой, – и непоколебимым духом и волей его народа. Выживать в Чюсине сложно, больно и голодно, и каждая зима неизменно приносит с собой с леденящей морозной вуалью холод страха массовых смертей, вынуждавший от часа к часу гадать, кто будет следующим. Жизнь не щадит никого, и это Пэкхве понимает также быстро, как осознает величие собственной родины. Ему десять, и Чюсин кажется неприступной, великой державой, на страже которого стоят сотни благородных душ. Таких, как его отец. Таких, как его товарищи, что изредка заглядывали в их дом, возвращаясь с опасных, тяжёлых сражений, и, сажая маленького Пэкхве на колени, увлеченно рассказывали будоражащие душу истории о демонах, дурманящих войска своим ядом. Таких, как солдаты, чья кровь сейчас расцветала алыми узорами на белоснежном снегу, пока их тела пронизывали копья японских захватчиков. Пэкхве смотрит с замиранием сердца, и холод обжигает пальцы, судорожно впившиеся в ледяной металл сжатой в ладонях кочерги. Кровь чюсинских солдат жгуче горячая, пышущая паром на морозном воздухе, и от нее становится жарко – Пэкхве не знает, виной тому она, или горечь желчи, подступившей к спазмированному горлу. Во рту пересыхает, и он не слышит ни криков напуганных жителей, прерывающихся предсмертными хрипами, не смеха японцев, взявших осадой один из портовых, торговых городов. В ушах отдается лишь мерный, убийственно спокойный стук собственного сердца, замедлившего ход, как и весь мир, что сомкнулся вокруг него в пузыре этой улицы, где он впервые увидел столь жестокую расправу. По губам вражеских солдат расплываются ухмылки, и до Пэкхве даже не доходит, что наедине с ними и трупами военных товарищей отца остается лишь он. Кочерга больно впивается в ребра, прижатая к груди, и это единственное реальное чувство, что он испытывает. Чюсин великая держава, не всегда способная справиться с неурожаем, но Пэкхве впервые видит смерти, пожертвованные человеческому насилию, и вместе с хрустом снега под чужими, тяжёлыми сапогами, он слышит как ломается его собственный мир. — Да блять...суки, хоть бы пойло нормальное подавали...уроды нахуй, — тяжесть горячего тела резко ударяет сзади в спину и левое плечо, и Пэкхве едва не валится в сугроб, обагренный алым. Оборачивается, пока ноги подводят, все же заставляя осесть на морозную скатерть, и смотрит снизу вверх на черно-зеленое одеяние. От незнакомца пахнет перегаром, и чем-то отвратительно приторным, от чего желудок сразу скручивает сильнее, чем от запаха вывороченных наружу зазубренными копьями кишок, которых парень словно и не видит, также как и мальчика, завалившегося ему под ноги. Пэкхве тупо смотрит за тем, как тот качается в пьяном угаре, переворачивая бутыль, и вытряхивая на снег шипящие, теплые капли янтаря. Знакомый запах вышибает слезы из глаз – такой напиток часто пил отец. Отец, которого нет рядом, чтобы спасти страну, разрываемую на части вторжением. — Ой бля, — об него спотыкаются, носком сапога выбивая все мысли, — чё расселся... Оклики японцев оглушают, и от лёгкого пинка вместе с воздухом в лёгкие и душу входит весь застывший мир. Зрение обостряется лишь на долю секунды, и Пэкхве цепляется рукой за верёвку, свисавшую алой змеёй на чужом поясе. — Г-господин... господин амхэн оса...помогите, пожалуйста! Беспорядочно машет в сторону врагов, и думает, что надежда к нему чрезмерно жестока. Слезы застывают на щеках холодными полосами льда, когда расплывающийся, пьяный взгляд незнакомца встречается с его. — Амхэ...чё? Пацан, отъебись. Его вновь пихают, уже намеренно, сталкивая в сугроб, и вслед за ним на снег падает золотой отблеск детской, почти растоптанной надежды. Пэкхве тянет к незнакомцу его же махай, и смотрит умоляюще, так, как не смотрел ещё никогда. Думает о двух девочках, совсем новорожденных, что появились у соседки в дворе напротив, и плачет не скрывая, позабыв о своей хрупкой, детской гордости. — Помогите... Незнакомец закатывает глаза из под падающей на лицо спутанной чёлки, и заносит ногу, чтобы сдвинуть ею с протоптанной тропинки Пэкхве, и тот почти готов впиться в сапог зубами. Вместо этого брошенный кинжал впивается в чужое плечо, окропляя его лицо брызгами алого жара. И в глубине чужого взгляда медленно разгорается огонь. — Слышь, мелочь, — Пэкхве снова подпинывают, и он вскидывает голову. Руку, ещё влажную от пролитого и наспех вытертого о снег алкоголя, ему протягивают не глядя, — дай чёт тяжёлое. Западлу так махаться. Он сует в неё злосчастную кочергу. Хочет спросить, зачем она амхэн осе с махаем, но вихрь сорвавшейся с места фигуры выбивает воздух из горла тихим, восторженным возгласом. В поднявшейся снежной буре от резких ударов свистящей в воздухе кочерги, полчаса назад еще бывшей в костре, фейерверком взрывается столп кровавых сгустков размазанных в кашу органов, и искрящаяся белая гладь озаряется цветами летнего восхода. — Тьфу, сука, — тяжёлый сапог опускается с мерзким, влажным хрустом на голову хрипящего японца, и Пэкхве застывает, когда с мокрым чавканьем ломается его череп. Смотрит, как крупным, жидким сгустком налитой кровью шарик глаза вытекает на снег, прилипая к высокой подошве, и вздрагивает от горячих капель, упавших на волосы. Запоздало понимает – не кровь, – и отползает, пока мимо всё той же, неустойчивой походкой проходит убийца чюсинских врагов. Закидывает голову, вытряхивая в глотку остатки алкоголя, и, не глядя, небрежно бросает назад. Пэкхве, не решившийся предупреждать о тихом хрусте под ногами выжившего, не решается обернуться, когда звон стекла за его спиной перемежается последним, свистящим выдохом, и липким, хрустящим шлепком. — Алкашка у вас тут отвратная. Эй, — перед лицом взмахивают кочергой, и Пэкхве поднимает глаза, — одолжу, лады? Меч проебал, руки пачкать не хочу. — Вы...забыли, — шок едва позволяет выталкивать из глотки слова, скованные льдом ужаса и дикого восторга, и Пэкхве трясущейся ладонью поднимает со снега брошенный, присыпанный словно сахарной пудрой махай. Незнакомец не замедляет шаг, лишь поднимает руку, вальяжно взмахивая, мол, кидай. Пэкхве кидает, и на подгибающихся ногах бежит следом. — Господин... — Отъебись. — Я...я знаю, где продают хороший алкоголь. — Вот так бы сразу. Пэкхве в последний раз оглядывается на залитую кровью улицу, и смотрит на трупы, едва не вывернутые наизнанку. Размолотые ударами простой кочергой сквозь тяжёлую броню в состояние фарша, отвратительного, мерзкого, смешанного со всем нелестным их тел содержимым, они возвышаются горой над снежным покровом, как доказательство чюсинского величия. Величия страны, защищаемой воинами, в разы сильнее его отца. Родная страна растит в нём убийцу, и Пэкхве наслаждается каждой секундой. Каждая капля пролитой им крови, хруст каждой сломанной им кости, и каждый вопль умирающего от его гичана демона становятся его личным наркотиком. Пэкхве не любит убивать, но считает каждый труп, оставшийся за его кровавым следом, когда видит безмятежность и счастье на лицах простых людей. Ему двадцать пять, и Чюсин находится на пике своего расцвета за всю его собственную жизнь, в которой он наконец находит своё собственное место, становясь во главе рядов сотен душ, готовых отдать свою жизнь за защиту династии. Когда кровь струится по ладоням, Пэкхве перематывает древко копья оторванной от края фиолетового флага лентой, приковывая себя к оружию до пережима кровотока. Выпрямляется на негнущихся, но уже твёрдо стоявших на земле ногах, облаченных в тяжёлые сапоги на высокой подошве – те, чей образ впился в его сознание навсегда с того самого дня, одним щелчком чиркнувшей и загоревшейся спички разделившего его жизнь на две разные части. Пламя костров отражается в его глазах, и он отворачивает голову от дыма, чтобы взглянуть на своё собственное войско. — Стоять до последнего, — выдыхает сквозь сжатые зубы, чтобы едкая горечь не скользнула по горлу в лёгкие, — продержитесь ещё немного до подкрепления! За спиной бушует шторм демонической армии, и Пэкхве чувствует их жажду крови собственной кожей. Желудок скручивает тошнотой, и он сам срывается с места, выходя в первые ряды на поле боя. Лезвие копья, примотанного к насквозь пронзенной чьим то щупальцем руке, проходит сквозь массу плоти как сквозь масло, но импульс от ударов вибрирует от предплечья к плечевому суставу, едва стоявшему на месте с последнего боя. Позади кричат новобранцы, и Пэкхве сжимает зубы, пока не ощущает металлический вкус на языке. — Генерал! Отдайте приказ об отступлении! — совсем молодой солдат рыдает, прижавшись к ноге Пэкхве, и тот срубает голову взлетевшему над ними демону с большим раздражением, нежели истинной злобой. Колеблется несколько секунд, и, шипя, хватает того за воротник. — Воины великого Чюсина не знают, что такое отступление, — выдыхает совсем тихо, так, чтобы тот понял по губам, если не услышит сквозь бешеный гуд адского сражения. Видит собственное отражение в заплывших слезами глазах, и расслабляет плечи, ведя по чужим волосам успокаивающим жестом, — подкрепление скоро будет. Жди. Потом вернёшься к семье. Подкрепление должно было быть ещё полчаса назад, и Пэкхве думает, что лично надавит на правителя с приказом о запрете в стране алкоголя. Думает об этом до тех пор, пока мимо также стремительно и резко, как в детстве, в том самом снежном и кровавом дне, не проносится черно-зеленая молния, а высоко в небе не взрывается от тяжёлого, железного удара стайка крылатых тварей. И мир снова замирает, чтобы вспыхнуть солнечным взрывом. — Мы спасены! — Помощь наконец пришла? — Это он? Тот самый? — Демон Ардханари спасёт наши души! — Прикажи своим закрыть глаза, — Пэкхве цепляет за плечо командира отряда новобранцев, — нечего им смотреть. Приказывает, и вновь бросается в гущу сражения, где войско ада гибло под тяжестью железа. — Ты опоздал, — проскальзывает мимо вьющейся, кровавой массы, которую разрезает клинком, и упирается лопатками в чужую спину. От Мунджу снова разит алкоголем и чем-то едко-сладким, и Пэкхве едва не выкручивает несмотря на привычку, — мы многих потеряли. — Какие то претензии? — замахиваясь, Мунджу ударяет его локтем под ребра, и Пэкхве знает – с его сноровкой и опытом, это не случайный жест. — Скажи спасибо, что вообще пришел. Двинься, придурок. Пэкхве отстраняется, давая пространство, и смотрит, как в считанные секунды тьма, кишащая смертоносными клыками и когтями, рассеивается алым туманом, разорванная в бесформенную, кровавую кашу. Смотрит на жестокую, холодную и опьяненную уже далеко не вином ухмылку, и ловит валящегося на него Мунджу. Горячее дыхание обжигает шею, запах спирта въедается под кожу, а знакомая тяжесть давит на грудь поверх смятых доспехов. — Всё, принимай работу, — он фыркает, сонно дыша в горло, и Пэкхве держит его поперек спины здоровой рукой. Думает о том, что напившийся вусмерть королевский инспектор вновь будет лежать всей тушей на его плече на протяжении всей императорской аудиенции. О том, что настаивать на приказе об отмене алкоголя он так и не сумеет. О том, что действительно благодарен хотя бы за то, что Мунджу в принципе пришел. После празднования кровавой, траурной победы, тот снова вваливается в его дом. Шумно проходит мимо покоев его жены, едва не путая двери, падает на циновку поверх Пэкхве, и вдавливается пальцами в горло до боли. Ладони давят на трахею, и он расслабляется, устало выдыхая. — Чё это за доёбы были с утра, а, паучок? — жгучий воздух опаляет ушную раковину, а затем острые клыки впиваются в кожу под челюстью, смыкаясь почти насквозь. Пэкхве лениво спихивает его с себя. — У меня умерла половина армии. Ты обещал прийти раньше. Сверлит его раздраженным взглядом, на что ему в ответ насмешливо закатывают глаза, прежде чем заткнуть собственными губами. Пэкхве думает, что в этот раз на чужую одежду стошнит его. Дыхание Мунджу пахнет кровью и гнилым мясом, а язык, пролезающий в глотку, ещё покрыт слизью, собранной этими же губами с демонических костей. — Пришёл же. Чё ныть. Пэкхве с ним вновь соглашается. Мунджу насильник, алкаш, и ест плоть адских тварей, которых положено подвергать сожжению, и Пэкхве закрывает глаза физически и метафорически, позволяя ему до крови кусать свои губы острыми клыками. И даже отвечает, послушно прогибаясь под впивающимися в тело когтями, нагло вкручивающихся под многослойную одежду, и помогая стянуть мешающуюся ткань с чужих плеч, а наутро, наливая ему со своей бутылки, слушает о том, как тот опаздывает на сражение, задержавшись с зажатой им в грязной подворотне юной девой. Пэкхве прощает ему всё, глядя в темные, заплывшие кровавым туманом наслаждения садиста глаза того, кто хранил величия его родной страны, будучи в разы сильнее и всей армии, и его самого. Лишь раз, когда спустя пятнадцать лет Мунджу осмеливается бросить ехидный, пошлый комментарий в сторону родной его дочери, Пэкхве бьет его кулаком по лицу наотмашь. Ждёт, когда его череп расколется под ударом кочерги, подаренной им самим десятки лет назад, но получает в ответ лишь издевательский смех и презрительный взгляд, брошенный из под кровавой пелены, стекавшей по чужому лицу. — Удобно устроился, паучонок, — Мунджу поднимается на ноги, и его рука снисходительно треплет по загривку, больно надавливая пальцами на выступающие позвонки, как он всегда делал в детстве. Как всегда делал сейчас. — В глаза мне заглядываешь, пока не касается лично тебя? Уёбищное у тебя благородство. Смешное, но уёбищное. Пэкхве пинает его в колено, и Мунджу отстраняется со смешком, обтерев лицо о ткань на его плече. Отходит обратно к столу, налегая на спиртное, а Пэкхве смотрит на кровавый след на светлых шелках, и засовывает давно гниющие в воспалённом сознании мысли на самое дно своего бытия. Мысли, которые множатся, как гной в отравленной ране, всплывая в грязной воде его разума на поверхность с каждым годом. С каждым оправданным пред императором чужим преступлением, с каждой кровью на клыках демона Ардханари, с каждым услышанным им плачем девушки, чье достоинство было отнято, мутные воды заполняют его изнутри, вытесняя душу и личность, оставляя лишь верность короне и родной стране. Ему сорок пять, и он закрывает глаза на всё, кроме благополучия своего народа. Даже на раковую опухоль, что медленно, но мучительно и смертоносно уничтожает всё тот же народ. Мунджу – сильнейший во всем Чюсине, а может и вовсе в мире. Пэкхве не знает, но знания того, что ни одна битва не была проиграна с момента вступления Мунджу на должность, ему достаточно, чтобы считать малые жертвы допустимыми. С отнятым достоинством можно жить, с отнятой жизнью и судьбой уже не удастся. Пэкхве не слушает пересуды о том, как очередная жертва защитника Чюсина накладывает на себя руки. Мунджу не слушает никого, кроме себя, а Пэкхве заключает сам с собой компромисс. Бездействие – грех столь же тяжкий, как само преступление, и он молится каждый раз, как лезвие копья входит в демоническое сердце, зная, что душу ему никогда не очистить. — Новая должность? Быстро растешь, — Мунджу улыбается гадко, почти жадно, так, как улыбается несчастным девицам прежде, чем прижать к холодным стенам грязных чюсинских улиц самых мерзких и падших районов. Пальцы Пэкхве лишь несильно вздрагивают, коснувшись чаши, но он гонит от себя лишние мысли, и алкоголь привычно обжигает лёгкие. — Спасибо, — подпирает голову рукой, посматривая на пьющего напротив Мунджу, и думает, что выглядит тот совсем уж беззаботно. Слишком беззаботно для человека, привыкшего к восхищению, и сдвинутого младшим товарищем на задний план. Слишком беззаботно для того, кого выдернули с таверны, отправляя в незапланированный военный поход. Пэкхве перестает думать, что Мунджу умеет радоваться о ком то, кроме себя, ещё в двадцать лет, а надеяться прекращает в пятнадцать. В груди мельком покалывает, а сердце ударяет пару раз вне ритма. — Дочка то твоя совсем большая уже стала. Сколько ей там...бля, не помню, — Мунджу тычет его пальцем, весело усмехаясь, — восемнадцать? Ой, в пизду. Буквально. Ухмыляется совсем уж омерзительно, и Пэкхве напрягается, слыша в ушах далёкий, нарастающий гул. — Как думаешь, расстроится, когда ты сдохнешь? Туман застилает глаза, и Пэкхве не знает, было ли это действием яда, или его собственными слезами. Тело деревенеет, а тяжесть, опустившаяся на грудь, сдавливает онемевшую диафрагму. — Будет звать тебя, пока я буду ее ебать? Проверим, а, паучонок? И руки вновь привычно ложатся на трахею, касаясь почти ласково, ведь нет смысла давить. Ведь теперь всё сделает яд, покорно, добровольно принятый с этих самых рук. Пэкхве закрывает глаза, погружаясь в водную гладь объятий смерти, и думает, что грех, принятый на его душу, слишком велик, чтобы его отмыть. Ему около двух тысяч, и они встречаются вновь, когда за спиной Ардханари темной вуалью стелятся черные крылья.