Горький шоколад и капля лимона

В коридорах элитной школы «Шинхва» статус значил больше, чем оценки. Чимин, омега с мягким ароматом спелого мандарина, был на самой вершине этой пищевой цепочки. Его улыбка освежала, как глоток холодного сока в жару, и каждый альфа в школе мечтал заполучить его внимание. Особенно Тэхён. Тэ не просто любил Чимина — он был одержим идеей их будущего брака. Чтобы доказать свою «силу», Тэхён держал всю школу в страхе, выплескивая свою жестокость на тех, кто не мог ответить. Главной мишенью был Чонгук. Несмотря на то, что он был альфой, от него всегда пахло терпким, едва уловимым горьким шоколадом — запахом, который казался всем слишком тяжелым и «дешевым» для их блестящего общества. Чонгук всегда сидел на последней парте, пряча синяки под длинной челкой. Все смеялись, когда Тэхён опрокидывал на Чонгука поднос в столовой. Все издевались, когда учебники Чонгука оказывались в мусорном баке. Чимин стоял рядом, слегка улыбаясь, как и положено «принцу» школы. Но когда гасли огни и коридоры пустели, маска Чимина сползала. Однажды вечером, когда Тэхён уехал на тренировку, Чимин нашел Чонгука в библиотеке. Тот прижимал лед к разбитой губе. Чимин молча подошел и положил на стол тюбик дорогой мази и пару пластырей с забавными рисунками. — Почему ты это делаешь? — хрипло спросил Чонгук, не поднимая глаз. — Днем ты смотришь, как меня ломают, а сейчас... Чимин замер. Запах цитруса на мгновение стал горьким, как цедра. — Потому что в этом мире, Чонгук-и, — прошептал он, — выживают только те, кто умеет хорошо играть свою роль. Но это не значит, что мне нравится эта пьеса. *** Запах шоколада у Чонгука всегда ассоциировался с горечью, но когда-то он был сладким. В десять лет Чонгук был наследником процветающей семьи, а Тэхён и Чимин были его лучшими друзьями. Они клялись, что всегда будут вместе. Чонгук помнил, как маленький Чимин, пахнущий сладким мандарином, протягивал ему руку, когда Чонгук падал с качелей. — Не плачь, Гук-и, — шептал тогда Чимин, вытирая его слезы рукавом своей дорогой кофты. — Я всегда буду рядом. Но потом семья Чонгука разорилась. Статус сменился позором, а друзья… Тэхён выбрал власть, решив, что слабым в их мире не место. А Чимин? Чимин просто замолчал. Чонгук стоял у своего шкафчика, пытаясь стереть маркером надпись «Мусор», которую оставили приспешники Тэхёна. Тэхён прошел мимо, по-хозяйски приобняв Чимина за плечи и громко смеясь над какой-то шуткой. Чимин улыбался — той самой вежливой, пустой улыбкой, которую он отточил до совершенства. Тэхён был так уверен в своей власти над Чимином, так ослеплен своим желанием «владеть» лучшим омегой школы, что не замечал главного. Он не видел, как пальцы Чимина судорожно сжимают лямку рюкзака каждый раз, когда Тэхён толкает Чонгука. Когда толпа рассеялась, Чимин задержался на секунду. Он не повернул головы, но Чонгук уловил едва заметное движение — Чимин уронил на пол маленькую шоколадку в золотистой обертке. Ту самую, которую они любили в детстве. Подняв сладость, Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар. «Он помнит», — пронеслось в голове. Чонгук посмотрел в спину уходящему Чимину. Он понял, что его любовь к этому омеге никуда не исчезала. Она просто спряталась глубоко внутри под слоями боли и унижения. Он любил Чимина в десять лет за его доброту, и он любит его сейчас — за то, что в этом фальшивом мире Чимин, притворяясь холодным принцем, умудряется оставаться единственным, кто видит в «изгое» Чонгуке человека. Чонгук сжал кулаки. Тэхён думает, что Чимин принадлежит ему по праву силы. Но Чонгук знал: Чимин никогда не принадлежал Тэхёну сердцем. **** Тэхён не был глупцом. Он привык, что всё в этой школе принадлежит ему, включая взгляды Чимина. Но в последние дни он чувствовал, как аромат мандарина становится тревожным, а глаза омеги всё чаще задерживаются на последней парте, где сидел Чонгук. После уроков, в пустом спортзале, Тэхён сорвался. — Ты думаешь, если ты альфа, то имеешь право смотреть на моего омегу? — голос Тэхёна вибрировал от ярости. Удары были тяжелыми и беспощадными. Чонгук не сопротивлялся — не потому что был слаб, а потому что внутри него всё еще жил тот десятилетний мальчик, который помнил Тэхёна другом. — Ты — ошибка природы, Чонгук. Гнилой шоколад, — выплюнул Тэхён, наступая подошвой дорогого ботинка на пальцы Чонгука. — Если я еще раз увижу, что ты дышишь в его сторону, я сотру тебя в порошок. Забудь, что мы когда-то были знакомы. Чонгук не появлялся в школе три дня. Когда он, наконец, пришел, он прятал лицо за высоким воротником толстовки, но Чимин всё равно увидел. Гематома на скуле, разбитая бровь, болезненная походка — Чонгук выглядел так, будто прошел через мясорубку. Чимин нашел его на крыше. Он притащил с собой огромную аптечку, спрятанную в рюкзаке. — О боже, Гук-и... — голос Чимина дрогнул. Он опустился на колени рядом с парнем и дрожащими руками достал антисептик. Чонгук дернулся, когда холодная ватка коснулась раны. — Не надо, Чимин. Уходи, пока Тэхён не увидел. — Это он сделал? — глаза Чимина наполнились слезами. — Это Тэхён так с тобой? Чонгук отвел взгляд, его голос был сухим: — Это вовсе не Тэхён. Это просто лестница... или случайная драка. Не впутывай его. Чимин замер, прижимая пластырь к его виску. Из его груди вырвался тяжелый вздох. — Зачем ты его защищаешь? — прошептал омега. — Я ведь знаю его лучше всех. Тэхён... он когда-то был по-настоящему хорошим человеком. Помнишь, как он делился с нами игрушками? Как защищал нас от дворовых собак? Чимин аккуратно обрабатывал ссадины на костяшках Чонгука, его пальцы нежно поглаживали израненную кожу. — Он изменился, Чонгук. Власть и страх потерять свое место сделали его монстром. Он думает, что жестокость — это единственный способ удержать меня рядом. Но он не понимает, что этим он только выжигает всё живое внутри меня. Чонгук поднял глаза и встретился с сочувствующим взглядом Чимина. В воздухе смешались ароматы горького шоколада и надломленного, болезненно-сладкого мандарина. — Он изменился, — повторил Чимин, приклеивая последний пластырь. — Но я всё еще помню того мальчика. И мне так больно видеть, во что он превратил тебя... и во что превратился сам. *** Эти ночные встречи на крыше стали их общим секретом, единственным местом, где запахи шоколада и цитруса могли смешиваться без страха быть замеченными. Холодный ночной воздух пробирал до костей, но рядом друг с другом им было теплее, чем в золотых залах школы. Чимин сидел на краю парапета, болтая ногами в пустоте. В его руках был блокнот, заполненный искусными набросками тканей и силуэтов. — Я хочу поступить в университет дизайна, — прошептал Чимин, и его голос улетел в темноту города. — Хочу создавать одежду, которая будет как броня, но при этом легкая, как лепестки. Я мечтаю о Париже или Милане... там никто не будет спрашивать, чей я сын. Чонгук сидел спиной к нему, прислонившись к бетонной стене. Он смотрел на свои руки — мозолистые, с вечными ссадинами от чужих кулаков. — У тебя всё получится, Мини, — глухо отозвался Чонгук. — Ты светишься. Такие, как ты, меняют мир. А я... я стану никем. В этом мире я уже никто. Моё имя вычеркнуто из всех списков, кроме списка «жертв» Тэхёна. Чонгук горько усмехнулся, прикрыв глаза. — Тэхён, наверное, станет политиком. Будет управлять Кореей, диктовать законы, стоять на трибунах в идеальных костюмах. А я буду просто тенью, которую он когда-то раздавил в школьном коридоре. У нас разные дороги, Чимин. Чимин резко спрыгнул с парапета и оказался прямо перед Чонгуком. Он схватил его за плечи, заставляя поднять взгляд. В глазах омеги горела нехарактерная для него ярость. — Замолчи! — Чимин почти крикнул это. — Не смей так говорить о себе. Тэхён управляет только теми, кто боится. Он строит свою империю на костях, но такие здания всегда рушатся. Чимин опустился на корточки, чтобы их лица были на одном уровне. Запах мандарина стал резким, бодрящим, как холодный душ. — Чонгук, ты должен бороться за свою жизнь. Не ради семьи, не ради статуса — ради самого себя. Ты альфа с сердцем, которое не ожесточилось, несмотря на всё дерьмо, через которое тебя провели. Это и есть твоя сила. Если ты сдашься сейчас, Тэхён победит окончательно. Ты хочешь, чтобы он выиграл? Чонгук смотрел в эти искренние глаза. Он вспомнил их детство, когда они вместе строили замки из песка. Тогда они были равны. — Я не хочу, чтобы он выиграл, — тихо ответил Чонгук. — Но что я могу? У меня нет денег, нет влияния... — У тебя есть я, — Чимин прижал свою ладонь к щеке Чонгука, игнорируя то, как бешено забилось его собственное сердце. — И у тебя есть ты сам. Давай договоримся: ты начнешь тренироваться, начнешь учиться втайне от всех. Стань тем, кого они не смогут игнорировать. Стань сильнее Тэхёна не кулаками, а духом. Они не заметили, как за дверью, ведущей на крышу, замерла тень. Тэхён стоял в темноте, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Он пришел сюда, чтобы побыть в одиночестве, но нашел то, что окончательно сломало его хрупкое равновесие. Он услышал голос Чимина — нежный, поддерживающий. Он увидел, как Чимин касается «этого мусора». Он понял, что теряет своего единственного друга и свою единственную любовь. *** Столовая в особняке Кимов сияла хрусталем и серебром. Атмосфера казалась торжественной, но в воздухе висело тяжелое напряжение. Семьи Пак и Ким обсуждали будущий союз своих детей, когда Тэхён, изящно отпив вина, обронил фразу, которая заставила всех замолчать. — Чимин-и так добр к окружающим, — протянул Тэхён, глядя прямо на побледневшего омегу. — Он даже тратит свои ночи на то, чтобы утешать «отбросов» общества на школьной крыше. Я видел его с Чонгуком. Тем самым разорившимся сыном Чонов. Отец Чимина, господин Пак, медленно опустил приборы. Его лицо, обычно выражающее безграничную любовь к сыну, потемнело. — Чимин? — его голос прозвучал низко и угрожающе. — Это правда? Ты общаешься с этим... нищим альфой за нашей спиной? Мать Чимина прижала ладонь к груди. Для семьи Паков, которые дорожили своей репутацией и чистотой круга общения, это было подобно пощечине. Они любили Чимина, баловали его, но связь с изгоем была для них немыслима. В этот момент Анна, старшая сестра Чимина, резко поставила бокал на стол. Она всегда была на стороне брата, чувствуя, как сильно его душит этот «золотой мир». — И что с того? — твердо спросила она, переводя взгляд с Тэхёна на родителей. — Чонгук был нашим другом в детстве. Тэхён, ты сам играл с ним в одной песочнице. Почему сейчас ты выставляешь это как преступление? — Анна, замолчи, — оборвал её отец. — Тэхён заботится о чести Чимина. Связь с таким человеком очернит всё наше имя. Тэхён сидел с абсолютно невозмутимым видом, но внутри него бушевал триумф. Он видел, как дрожат руки Чимина под столом. — Я просто не хочу, чтобы Чимина использовали, — лицемерно добавил Тэхён. — Чонгуку нечего терять, он может втянуть нашего Чимини в неприятности. Чимин чувствовал, как запах цитруса в комнате становится горьким и едким. Он посмотрел на Тэхёна — тот улыбался, но в его глазах не было тепла, только холодный расчет и желание сломать его волю. Ужин закончился на высокой и болезненной ноте. Когда Тэхён в очередной раз назвал Чонгука «мусором», Чимин, вопреки страху, поднялся из-за стола. Его голос дрожал, но взгляд был прямым: — Тэхён, остановись. Он человек. Такой же, как ты или я. Ты помнишь, каким ты был раньше? Ты был добрым, ты защищал нас. Пожалуйста... верни того Тэ, которого я любил как брата. Твоя жестокость не делает тебя сильнее, она просто убивает в тебе всё живое. В зале воцарилась гробовая тишина. Господин Ким лишь холодно усмехнулся: — Подростковый максимализм. Как только вам обоим исполнится восемнадцать, мы сыграем свадьбу. Это решено. *** Когда семья Паков вернулась в свой особняк, официальные маски были сброшены. Отец Чимина тяжело вздохнул, а мама тут же притянула сына к себе, крепко обнимая. — Мой маленький мандарин... — прошептала она, поглаживая его по волосам. — Твое доброе сердце — это твой дар и твое проклятие. Эта жизнь слишком жестока для таких, как ты. Пожалуйста, будь осторожнее. Анна подошла с другой стороны и обняла их обоих. Папа Чимина положил руку сыну на плечо, и в его глазах больше не было строгости, только глубокая тревога. Последние два года Чимин тайно принимал сильные препараты. Его порок сердца был семейной тайной. Любое сильное волнение, стресс или физическая нагрузка могли стать фатальными. — Чимин-а, — тихо сказала Анна, — Тэхён не знает о твоей болезни. Если он продолжит давить, если он снова устроит сцену с Чонгуком... твое сердце может просто не выдержать. Обещай нам, что в школе ты будешь держаться подальше от конфликтов. И от Чонгука тоже — он ходячая мишень, а ты сгораешь, когда пытаешься его закрыть собой. Чимин лежал в своей кровати, чувствуя, как в груди знакомо покалывает. Он знал, что родители правы. Но он также знал, что Чонгук — единственный, кто заставляет его сердце биться быстрее не от болезни, а от жизни. Дни превратились в бесконечный театр. В школе Чимин вел себя безупречно: он вежливо улыбался Тэхёну, кивал учителям и проходил мимо Чонгука, даже не глядя в его сторону. Тэхён был доволен — он думал, что сломал волю Чимина тем ужином. Над Чонгуком продолжали издеваться. Ему подкладывали кнопки на стул, обливали его шкафчик краской, толкали в столовой. Но теперь Чонгук переносил это с пугающим спокойствием. Его взгляд больше не был затравленным. Он знал, что в полночь, когда стихнет шум в общежитии или когда в школе закончатся все дополнительные занятия, он вдохнет аромат мандарина. *** Их любимым местом стала старая вентиляционная комната на техническом этаже. Там пахло пылью, старым железом и — теперь — ими двоими. — Прости, что сегодня не помог, когда Тэхён выбросил твой рюкзак из окна, — прошептал Чимин, прижимаясь ухом к груди Чонгука. Он слышал, как ровно и мощно бьется сердце альфы, и это успокаивало его собственное, капризное и слабое. — Тебе нельзя вмешиваться, Чимин-а, — Чонгук осторожно перебирал пальцами мягкие волосы омеги. — Твои родители, Тэхён... если они узнают, они запрут тебя навсегда. Я справлюсь. Главное, что сейчас ты здесь. Чимин достал из кармана маленькую коробочку с таблетками, быстро проглотив одну, пока Чонгук не заметил. Он скрывал свою болезнь даже от него — не хотел, чтобы Чонгук смотрел на него с жалостью, которой и так хватало в жизни альфы. — Чонгук... — Чимин поднял голову, его глаза в полумраке блестели. — Ты тренируешься? Ты обещал мне, что будешь учиться. Чонгук кивнул. Под его толстовкой перекатывались мышцы, которых не было еще пару месяцев назад. Он читал книги по экономике и стратегии, которые Чимин тайно приносил ему из библиотеки своего отца. — Я стану тем, кто сможет защитить тебя от этого «союза» с Тэхёном. Я не позволю тебе выйти за него в восемнадцать. Даже если мне придется пойти против всего мира. Они сидели на холодном полу, и в этот момент не было ни богатых школ, ни каст, ни врагов. Был только запах горького шоколада, который согревал, и аромат цитруса, который дарил надежду. Но время работало против них. До их восемнадцатилетия оставалось всего полгода, а Тэхён уже начал планировать масштабную помолвку. Прошло восемь месяцев — восемь месяцев тайных поцелуев, тихих разговоров на крыше и жизни на два фронта. Чимин и Чонгук стали друг для друга кислородом, но время неумолимо утекало. До выпускного и рокового восемнадцатилетия оставалось всего четыре месяца. Школьный коридор замер, когда Тэхён, вальяжно прислонившись к стене, преградил путь Чонгуку. Тэхён выглядел как победитель: на его пальце уже поблескивал фамильный перстень, а в руках он вертел приглашение в элитный ресторан. — Эй, шоколадный мальчик, — с издевкой бросил Тэхён. — Слышал новости? Через четыре месяца школа останется позади. А в день рождения Чимина мы обменяемся кольцами. Тэхён подошел ближе, обдавая Чонгука своим тяжелым, властным запахом. — Я решил, что ты должен быть там. Я приглашу тебя на нашу свадьбу лично. Хочу, чтобы ты стоял в первом ряду и своими глазами видел, как Чимин надевает мое кольцо. Чтобы ты наконец понял: он — мой. От кончиков волос до этого его нежного сердца. Ты — просто эпизод, который он забудет, как только наденет белое. Чонгук стоял неподвижно. Его кулаки сжались так, что кожа на костяшках побелела, но он не произнес ни слова. Он не хотел дарить Тэхёну удовольствие видеть его ярость. Чонгук просто развернулся и ушел, оставив Тэхёна наслаждаться своим фальшивым триумфом. *** Той же ночью они встретились в своем убежище. Чонгук был необычайно молчалив. Он обнимал Чимина с такой силой, будто тот мог испариться в любую секунду. — Тэхён сказал мне о свадьбе, — глухо произнес Чонгук, уткнувшись носом в шею Чимина, где пахло горьковатым мандарином. — Он хочет, чтобы я смотрел на то, как ты уходишь к нему. Чимин почувствовал, как сердце предательски кольнуло. Боль была острой, привычной, но в этот раз она смешалась с отчаянием. — Чонгук-и... — прошептал Чимин, поворачиваясь в его руках. — Ты ведь знаешь, что это только планы наших родителей. Мое тело может принадлежать их контрактам, но мое сердце... Он запнулся. Ему хотелось сказать «мое сердце принадлежит тебе», но он побоялся. Что, если его сердце остановится раньше, чем он успеет что-то изменить? Чонгук отстранился и посмотрел Чимину в глаза. В них больше не было того сломленного изгоя. За эти 8 месяцев он вырос. — Чимин, через четыре месяца я либо заберу тебя у него, либо исчезну из этого мира. Я не буду стоять в первом ряду на твоей свадьбе. Я буду тем, кто увезет тебя оттуда. Чимин прижал ладонь к груди. Ритм сердца был неровным — (внеочередные сокращения) заставляли его задыхаться. — Тебе нужно быть осторожным, — выдохнул Чимин. — Тэхён опасен, когда понимает, что проигрывает. — Пусть боится он, — ответил Чонгук. — Теперь моя очередь защищать тебя. Чимин смотрел на Чонгука, и в его глазах отражался весь свет луны, пробивавшийся сквозь пыльное окно. Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, и страх перед будущим — перед Тэхёном, перед свадьбой и перед собственным слабым сердцем — заставил его сделать этот шаг. — Пожалуйста, Гук-и… — Чимин мягко коснулся губ альфы своими, оставляя на них вкус цитруса. — Давай сделаем это здесь. Сейчас. Я хочу принадлежать тебе по-настоящему. Чтобы, что бы ни случилось в будущем, это мгновение было только нашим. Чонгук замер, его дыхание сбилось. Он смотрел на Чимина с такой нежностью, что у того на мгновение перехватило дыхание — и не от болезни, а от переполняющей любви. — Ничего плохого не случится, Мини, — твердо пообещал Чонгук, поглаживая его по щеке. — Я клянусь тебе: я выберусь из этой грязи. Я стану сильным, я разбогатею так, что никто не посмеет нам указывать. Я сам надену тебе кольцо на палец. Но Чимин лишь грустно улыбнулся и снова прильнул к его губам, увлекая за собой на расстеленный на полу импровизированный ночлег. Чонгук был невероятно осторожен. Он помнил, как хрупок Чимин, хотя и не знал всей правды о его болезни. Каждый его поцелуй был как молитва, каждое движение — как обещание защиты. Запах горького шоколада окутал их, смешиваясь с ароматом мандарина в единый, неповторимый шлейф. В этой тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, Чонгук шептал ему слова, которые Чимин хранил глубоко внутри: — Ты мой, Чимин-а. Навсегда мой. Когда первый барьер был преодолен, на светлой простыни, которую Чимин принес из дома, расплылось маленькое, светло-алое пятно — символ потерянной невинности и начала новой, взрослой жизни. Для них это была не просто физическая близость, это был обряд, после которого пути назад уже не было. Они лежали, переплетясь пальцами, слушая, как медленно успокаиваются их сердца. Чимин чувствовал странную легкость, будто эта ночь дала ему силы продержаться оставшиеся четыре месяца. — Я никогда не забуду это, — прошептал Чимин, засыпая на плече Чонгука. Чонгук поцеловал его в макушку, глядя в темный потолок. В его глазах горела холодная решимость. Теперь он сражался не просто за свою жизнь, а за омегу, который доверил ему всего себя. *** Прошел еще один месяц. До судьбоносного дня оставалось совсем немного, и каждое свидание ощущалось как прощание. Чимин, измотанный постоянным стрессом и подготовкой к свадьбе, которую он ненавидел, уснул на плече Чонгука. Его дыхание было тихим, а лицо в лунном свете казалось фарфоровым, почти прозрачным. Чонгук долго сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. Он смотрел на Чимина и не мог поверить, что этот прекрасный, добрый омега выбрал его — парня, у которого за спиной не было ничего, кроме разбитых мечтаний и запаха горького шоколада. Он медленно достал свой старый телефон с треснутым экраном и сделал снимок. На фото Чимин выглядел как ангел: мягкие черты лица, чуть растрепанные волосы и едва уловимый аромат мандарина, который, казалось, исходил даже от экрана. Это было всё, что у него останется, если его план провалится. Чонгук нежно прикоснулся губами к макушке Чимина, вдыхая его запах. — Я безумно люблю тебя, Мини... — прошептал он в самую темноту. — Я правда не смогу без тебя жить. Ты мой единственный смысл. Я сделаю всё, чтобы ты никогда не надел это кольцо Кимов. Только дождись меня. Он думал, что Чимин спит. Но омега слышал каждое слово. Чимин не открыл глаз — он не хотел разрушать этот момент, не хотел показывать свою слабость. Но одна-единственная слеза выкатилась из-под его закрытых век и медленно скатилась по щеке, исчезая на куртке Чонгука. Эта слеза была полна боли: Чимин боялся, что его сердце — то самое, которое лечили два года — может не выдержать разлуки или той борьбы, которую затеял Чонгук. Ночь после их близости была для Чимина самой тяжелой. Вернувшись домой, он заперся в ванной и рыдал, прижимая ладонь к губам, чтобы родители не услышали его всхлипы. Он чувствовал себя самым счастливым и самым несчастным одновременно. Но он не знал, что один из «шестерок» Тэхёна видел, как он выходил из того самого технического здания. *** На следующее утро Тэхён был похож на дьявола. Узнав, что Чимин отдал себя «этому нищему», он потерял рассудок. — Я уничтожу его, — прошипел он, разбивая зеркало в школьном туалете. Тэхён отправил Чонгуку сообщение: «Заброшенный завод на окраине. Придешь один — и я не трону репутацию Чимина. Струсишь — завтра вся школа увидит ваши ночные фото и узнает, что "принц" стал обычной подстилкой изгоя». Чонгук не колебался ни секунды. Он знал, что это ловушка, но ради чести Чимина он был готов войти в саму преисподнюю. Когда Чонгук вошел в здание, его ждал не только Тэхён. В тени стояли четверо крепких парней из свиты Кима. — Ты думал, что сможешь забрать то, что принадлежит мне? — Тэхён первым нанес удар, вложив в него всю свою ненависть. Завязалась жестокая драка. Чонгук сражался как раненый зверь, его запах горького шоколада стал острым, металлическим. Он успел сбить Тэхёна с ног, но люди Кима навалились толпой. Удары сыпались один за другим — по ребрам, по лицу, по спине. Чимин узнал о драке случайно, услышав разговор друзей Тэхёна в коридоре. Весь мир перед его глазами поплыл. Игнорируя колющую боль в груди, он поймал такси и помчался к заводу. Когда он ворвался внутрь, его встретила ужасающая картина: Чонгук стоял на коленях, сплевывая кровь, а Тэхён заносил кулак для последнего удара, крича что-то о свадьбе и верности. — ОСТАНОВИТЕСЬ! — крик Чимина сорвался на хрип. Он бросился в самую гущу, закрывая собой Чонгука. Его маленькие ладони уперлись в грудь Тэхёна. — Тэхён, хватит! Убей меня, если хочешь, но не трогай его! Пожалуйста! Запах мандарина стал почти неуловимым, слабым. Лицо Чимина стало мертвенно-бледным, а губы начали синеть. Он тяжело хватал ртом воздух, прижимая руку к сердцу, которое внутри его грудной клетки билось в бешеном, рваном ритме. — Чимин... — прохрипел Чонгук, пытаясь дотянуться до него окровавленной рукой. — Уходи... тебе нельзя... Тэхён замер, глядя на то, как Чимин медленно оседает на холодный бетон. В его глазах впервые промелькнул ужас — он увидел, что Чимину по-настоящему плохо, но он всё еще не знал о пороке сердца. — Тэ… Гук-и… — голос Чимина был едва слышным шелестом. — Пожалуйста… мы же в детстве… были как не разлей вода… Эти слова стали последним, что он смог произнести. Глаза Чимина закатились, и он обмяк. Чонгук, несмотря на собственные раны, в последнее мгновение успел подхватить его, прижимая к себе. Запах мандарина почти исчез, сменившись пугающей пустотой. — Чимин! Чимин, очнись! — закричал Чонгук, но его тут же схватили за плечи люди Тэхёна. Тэхён стоял неподвижно несколько секунд, его лицо исказилось от смеси ревности и страха. Он грубо оттолкнул Чонгука и вырвал Чимина из его рук. — Убери от него свои грязные руки! — прорычал Тэхён. Посмотрев на бледное лицо омеги, он обернулся к своим людям: — Если с ним что-то случится, вы все покойники. А этого… не выпускайте. Тэхён быстро направился к своей машине, прижимая Чимина к груди, и вскоре звук мотора стих вдали. Чонгук остался один против четверых. В его голове пульсировало только одно имя: Чимин. В этот момент в нем проснулось нечто первобытное. Он перестал чувствовать боль от ударов. Когда один из парней попытался ударить его кастетом, Чонгук перехватил руку и с глухим хрустом вывернул её. Он бился не как человек, а как демон. Он раскидывал их, вбивая в бетонные стены, пока все четверо не остались лежать на полу, не в силах подняться. — Где он?! Куда он его повез?! — кричал Чонгук, хватая за грудки последнего, кто был в сознании, но тот лишь сплюнул кровь и промолчал. Чонгук выбежал на улицу. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Он бежал по шоссе, задыхаясь, его взгляд метался по сторонам, но черная машина Тэхёна бесследно растворилась в городском лабиринте. Он звонил Чимину — телефон отключен. Он звонил Анне — «абонент недоступен». Он прибежал к дому Паков, но огромные ворота были закрыты, а охрана выставила его, пригрозив полицией. Весь мир словно сговорился, чтобы спрятать Чимина от него. Чонгук упал на колени прямо перед воротами особняка, раздирая пальцы о гравий. Он понимал: Тэхён увез его не просто в больницу, он увез его туда, где Чонгук никогда не сможет его найти. Чонгук сидел в их тайном месте на техническом этаже. Здесь всё еще пахло Чимином. На полу лежала та самая простынь со светло-алыми пятнами. Чонгук сжимал в руке телефон с той самой фотографией спящего Чимина. Чонгук сидел на полу их убежища, и его крик, полный боли, эхом отражался от пустых стен. Он, который не проронил ни слезы, когда его отец потерял всё, когда их вышвыривали на улицу, сейчас рыдал навзрыд. Слезы капали на экран телефона, размывая изображение спящего Чимина. — Я найду тебя... Слышишь? Я всё равно тебя найду... — шептал он, сжимая в руке окровавленный воротник своей толстовки. *** В это время в элитной клинике врачи боролись за жизнь Чимина. Когда его состояние стабилизировалось, родители приняли решение: Германия. Немедленно. Чимин, едва придя в сознание, посмотрел на плачущую мать. Его голос был почти неслышным: — Пожалуйста... не говорите Гук-и. Пусть он думает, что я просто уехал. Если он узнает, как мне плохо, он разрушит себя, пытаясь помочь. И... никакой помолвки с Тэхёном. Я лучше умру, чем стану его мужем. Родители, видя состояние сына, отказали Кимом. Но у Тэхёна был свой, черный план. — Раз он не будет моим, он не будет ничьим, — холодно сказал Тэхён родителям Пака. — Скажем всем, что он умер. Это избавит вас от лишних вопросов прессы, а Чонгук... он просто исчезнет из нашей жизни, думая, что оплакивает могилу. *** Чонгук бежал по коридорам школы «Шинхва», игнорируя боль в избитом теле. В его голове пульсировала только одна мысль: «Он в больнице, он просто лечится, я найду его». Но стоило ему замедлить шаг у главного холла, как реальность ударила его под дых. — Вы слышали? Пака больше нет… — шептались омеги у расписания. — Да, говорят, у него был врожденный порок сердца. Он два года тайно лечился, но вчера всё закончилось… остановка сердца. — Заткнитесь! — закричал Чонгук, и его голос сорвался на хрип. — Что за бред вы несете?! Он жив! Он не мог… В этот момент из кабинета директора вышел Тэхён. Он выглядел как тень самого себя: глаза были красными от слез, воротник рубашки расстегнут. Увидев Чонгука, Тэхён не стал смеяться. Он посмотрел на него с какой-то пугающей пустотой. — Это правда, Чонгук, — голос Тэхёна был безжизненным. — Он умер. На моих руках. В машине, пока я вез его к врачам. Он… он даже не успел ничего сказать. Мир вокруг Чонгука зашатался. В этот миг в нем что-то окончательно треснуло. Та тонкая нить, которая связывала его с человечностью, оборвалась. С диким, звериным воплем он бросился на Тэхёна. — ЭТО ТЫ! ТЫ ВИНОВАТ! — Чонгук повалил его на пол, нанося удар за ударом. — Если бы ты не потащил его туда! Если бы ты не избивал меня на его глазах! Ты убил его! Ты забрал его у меня! Чонгук бил наотмашь, не чувствуя, как его собственные костяшки разбиваются в кровь. Тэхён даже не защищался, принимая удары как заслуженное наказание. Учителя и охрана сбежались на шум, с трудом оттаскивая обезумевшего Чонгука от окровавленного Тэхёна. — Вон из школы! — кричал директор, пока охрана волокла Чонгука к выходу. — Ты отчислен! Тебе здесь не место, убийца! Его выбросили за ворота, как мусор. Чонгук упал на колени прямо на холодный асфальт. Шел дождь, смывая кровь с его лица, но он не чувствовал холода. — Мы же… мы же планировали будущее, — шептал он, захлебываясь слезами. — Я обещал стать сильным… обещал жениться на тебе… Мини, почему? Зачем ты оставил меня здесь одного? В этот день Чонгук «умер» вместе с Чимином. Он больше не хотел быть хорошим. Он больше не хотел быть человеком. Единственный свет в его жизни погас, оставив после себя лишь запах горького шоколада, который теперь отдавал гарью и одиночеством. *** Прошло несколько недель с того страшного дня, но Чонгук почти не уходил с кладбища. Его одежда пропиталась сыростью и запахом земли. Он сидел у мраморной плиты, на которой было высечено имя: Пак Чимин, и его пальцы были стерты в кровь от того, что он постоянно гладил холодный камень. — Забери меня, Мини… — шептал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Пожалуйста, скажи Богу, что я не справляюсь. Здесь слишком холодно без тебя. Он начал рыть землю руками рядом с плитой. Сначала медленно, потом всё быстрее, будто действительно хотел выкопать себе место, чтобы лечь рядом и уснуть навсегда. Его взгляд был безумным, зрачки расширены — он больше не принадлежал этому миру. Анна пришла на кладбище вечером. Увидев Чонгука в таком состоянии — грязного, исхудавшего, с безумными глазами — она закрыла рот рукой, чтобы не закричать. — Чонгук, остановись! — она подбежала и схватила его за руки. — Ты убиваешь себя! Посмотри на себя! Ты должен жить, ты должен быть сильным ради себя! Чонгук резко оттолкнул её. Его смех был страшным, надрывным. — Жить ради себя? — выкрикнул он ей в лицо. — Он был моим «себя»! Мой мир начинался и заканчивался на его улыбке. У меня ничего не осталось, Анна! Ты понимаешь? Ни-че-го! Анна разрыдалась, её плечи дрожали. Ложь, которую она хранила, жгла ей горло, но она помнила клятву, данную брату: «Если он узнает, он не даст мне уехать, он пожертвует всем, а мне нужно здоровое сердце, чтобы быть с ним». — Всё кончено, Чонгук… — сквозь слезы проговорила она. — Его больше нет. Мой брат… он выживал последние годы. Каждая секунда была для него борьбой. Но даже когда ему было больно, он говорил только о тебе. Он любил тебя больше жизни. Пожалуйста, не делай его жертву напрасной. Из сумерек вышел высокий парень в черном пальто — Юнги. Он подошел к Анне и молча обнял её за плечи, давая опору. Он посмотрел на Чонгука с тяжелым сочувствием, но ничего не сказал. В мире альф слова были излишни, когда один из них был настолько разрушен. — Пойдем, Анна. Ему нужно время, — тихо сказал Юнги, уводя девушку к машине. Чонгук остался один. Он снова припал к земле, вдыхая запах сырости, и вдруг ему показалось, что на мгновение ветер принес слабый, едва уловимый аромат мандарина. — Я выживу, — прохрипел он в пустоту. — Я выживу только для того, чтобы уничтожить всех, кто заставил тебя страдать. А потом… потом я приду к тебе. *** Спустя 7 лет: Чонгук вернулся в Корею не как человек, а как стихийное бедствие. Семь лет в США, проведенные в эпицентре мафиозных войн, закалили его сердце до состояния алмаза. Сначала он был лишь инструментом в руках главы крупнейшего синдиката, «цепным псом», который не боялся смерти, потому что считал, что уже мертв. После смерти босса Чонгук возглавил империю, легализовав часть доходов и став богатейшим человеком, чье имя произносили шепотом. Месть была безумным: Он уничтожил Тэхена, Чонгук не просто разорил его. Он скупил все долги семьи Ким, лишил их особняка и заставил Тэхёна смотреть, как его родовое имя стирают из истории. Тэхён, когда-то гордый альфа, теперь прятался в дешевых съемных квартирах, боясь собственной тени. Школа «Шинхва» Директор, когда-то вышвырнувший Чонгука, был с позором уволен после того, как Чонгук обнародовал все факты коррупции и насилия в школе. Здание школы было выкуплено и снесено. Предатели те, кто следил за Чимином и помогал Тэхёну, исчезали один за другим. Чонгук не прощал тех, кто приложил руку к его трагедии. Заброшенное здание, где он в последний раз держал Чимина на руках, Чонгук выкупил первым делом. Он не снес его. Он превратил его в свой штаб и одновременно в храм. Центральный зал был пуст, если не считать огромного, подсвеченного мягким светом портрета. Это была та самая фотография с его старого телефона: спящий Чимин, на макушке которого замер поцелуй. Вокруг портрета всегда стояли свежие мандариновые деревья в кадках — Чонгук тратил миллионы, чтобы в этом холодном бетонном здании круглый год пахло цитрусом. Сам Чонгук превратился в тирана. Он был жесток с подчиненными, холоден с женщинами и омегами, и никогда не улыбался. Его взгляд вызывал дрожь. В Сеуле говорили, что у дьявола теперь есть имя, и это имя — Чон Чонгук. *** В один из дождливых вечеров, когда Чонгук сидел в своем кабинете, глядя на город, который он фактически купил, его новый секретарь доложил: — Господин Чон, в Сеул прибыл главный дизайнер европейского модного дома «Mandarino». У него завтра открытие бутика в центре, и он запрашивал встречу с владельцем территории. А владелец — вы. Чонгук даже не обернулся. — Мне плевать на шмотки. Откажи. — Но, господин... его зовут Пак Чимин. И его аромат... люди на таможне говорят, что от него пахнет цитрусом, который вы так любите. Чонгук замер. Стакан с виски в его руке треснул. «Пак Чимин? Мандарин?» — это имя ударило его, как разряд тока. Он вспомнил, что Чимин всегда мечтал о дизайне. Чонгук приехал туда инкогнито, в черной машине с тонированными стеклами. Он вышел, окруженный охраной, и вошел в сияющий белизной зал. В центре стоял мужчина. Спиной к входу. Тонкая талия, мягкие волосы, идеально сидящий костюм. Тот самый профиль. Тот самый наклон головы. И аромат... Тонкий, свежий запах мандарина, который Чонгук пытался воссоздать в своем бетонном замке годами, теперь окутывал его по-настоящему. — Чимин... — выдохнул Чонгук. Его голос, обычно приказывающий казнить или миловать, сейчас дрожал как у мальчишки. Парень обернулся. Он выглядел здоровым, его кожа сияла, а взгляд был ясным. Чимин вежливо улыбнулся, глядя на пугающего мужчину в дорогом костюме, чьи руки были покрыты татуировками, а глаза светились безумной надеждой. — Здравствуйте, — мягко ответил Чимин, склонив голову в поклоне. — Простите, мы знакомы? Вы, должно быть, господин Чон, владелец этого фонда? Чонгук замер, его протянутая рука так и застыла в воздухе. Он ждал слез, ждал объятий или даже криков ненависти за то, кем он стал. Но он не был готов к вежливому безразличию. — Ты... ты не помнишь? — Чонгук сделал шаг вперед, нарушая все границы. — Школа «Шинхва»... Крыша... Наши ночи? Чимин, это я, Гук-и! Чимин чуть заметно нахмурился, в его глазах промелькнуло сочувствие, которое обычно испытывают к душевнобольным. — Простите, господин Чон. 6 лет назад я перенес тяжелую операцию на сердце в Германии. Были осложнения... клиническая смерть и долгая кома. Врачи предупреждали, что часть воспоминаний до операции может быть стерта. Я помню свою сестру Анну, помню родителей... но школьные годы для меня — сплошной туман. Чимин виновато улыбнулся и коснулся своего кулона на шее. — Анна говорит, что я был очень одинок в школе. Наверное, мы были просто знакомыми? Чонгук почувствовал, как его мир, который он по кирпичикам строил ради мести и памяти, рушится во второй раз. Он уничтожил Тэхёна, он покорил страну, он стал Богом... и всё это ради человека, который теперь смотрит на него как на незнакомца. Чонгук медленно опустился на стул, стоящий рядом, закрыв лицо руками. Он был самым богатым человеком в Корее, но в этот момент он был беднее последнего нищего. — «Просто знакомыми»? — горько усмехнулся Чонгук сквозь пальцы. — Чимин-а... ты был моим единственным смыслом жить. Ты научил меня дышать. В его голове, привыкшей к мафиозным стратегиям, тут же созрел новый план. Если Чимин забыл их любовь — Чонгук заставит его влюбиться снова. Но в этот раз он не позволит никому встать между ними. Ни родителям, ни болезням, ни самой смерти. — Ваша коллекция дизайна... она великолепна, — Чонгук резко поднял голову, его взгляд снова стал стальным, но с каплей прежней нежности. — Я выкупаю все ваши работы. И я предлагаю вам контракт: вы будете моим личным дизайнером. Вы будете жить в моем доме, где созданы все условия для вашего сердца. Чимин растерянно моргнул. — Но я... я не планировал оставаться в Корее надолго. Чонгук подошел к нему вплотную, и Чимин невольно вдохнул его запах. Горький шоколад. Где-то глубоко в подсознании Чимина что-то отозвалось — сердце на мгновение сбилось с ритма, кольнув сладкой болью. — Вы останетесь, — властно произнес Чонгук. — Я покажу вам ваше прошлое. И если оно вам не понравится... я создам для вас новое будущее. Чимин поправил воротник своего пальто, его взгляд был твердым, несмотря на мягкость черт. Он сделал шаг назад, пытаясь увеличить дистанцию между собой и этим пугающим, властным человеком. — Мне жаль, господин Чон, если я был важен для вас когда-то, — тихо, но уверенно произнес Чимин. — Но моя жизнь сейчас в Германии. Там меня ждет мой жених. Он… он был со мной все эти годы, поддерживал меня после операций. Мы женимся через неделю. Я прилетел только на выставку и должен вернуться сегодня вечером. Чонгук замер. Каждое слово Чимина вонзалось в него, как отравленный нож. «Жених». «Немец». «Пожениться». — Жених? — Чонгук издал низкий, вибрирующий смешок, от которого у присутствующих в зале секретарей пробежал мороз по коже. — Значит, пока я целовал твой портрет в пустом здании и вырезал тех, кто тебя у меня отнял, ты нашел себе замену? Чимин нахмурился, в его глазах промелькнул страх. — Я не знаю, о чем вы говорите. Я вас не помню. Пропустите меня, мне пора в аэропорт. Чонгук медленно подошел вплотную, обдавая Чимина тяжелым, густым запахом горького шоколада. — Ты обещал жениться на мне, Мини. Ещё в той вонючей школе, на грязной простыни в нашей каморке. Ты клялся, что будешь моим, даже если мир рухнет. — Это ложь! — воскликнул Чимин, пятясь к дверям. — Я бы никогда… я люблю своего жениха! Он развернулся и бросился к массивным дверям выставочного зала, но стоило ему дернуть ручку, как та не поддалась. Он подбежал к другим дверям — закрыто. Внезапно во всем здании раздался щелчок электронных замков. Огромные панорамные окна закрылись автоматическими стальными жалюзи, погружая зал в полумрак, освещенный лишь лампами у картин. Чимин в панике обернулся. Чонгук стоял посреди зала, медленно снимая пиджак и оставаясь в одной черной рубашке, рукава которой подчеркивали его татуированные руки. — Из этого здания нет выхода, пока я этого не захочу, — спокойно произнес Чонгук. — Ты никуда не летишь. Ни в какую Германию. Ни к какому немцу. Ты остаешься дома. — Вы сумасшедший! — голос Чимина дрожал, сердце начало биться неровно, вызывая знакомую тянущую боль в груди. — Вы не можете меня держать! Это похищение! Чонгук подошел к нему почти вплотную, загнав Чимина в угол между дверью и стеной. Он оперся руками о косяк по обе стороны от головы омеги, лишая его возможности сбежать. — Называй это как хочешь, — прошептал Чонгук прямо в губы Чимину, заставляя того дрожать от знакомого, но забытого аромата. — Ты забыл меня? Ладно. Я не гордый, я напомню. Я напомню тебе каждое прикосновение, каждый стон и каждую клятву. И когда я закончу, ты сам вырвешь сердце этому своему немцу, потому что оно будет принадлежать только мне. Как и всегда. Чонгук провел кончиком носа по шее Чимина, вдыхая его запах цитруса, который теперь смешивался с ароматом страха. — Добро пожаловать домой, Чимин-а. Твой кошмар закончился. Начинается наша реальность. Черный бронированный внедорожник затормозил у того самого заброшенного здания, которое Чонгук превратил в свой личный храм. Охрана безмолвно открыла двери. Чонгук, не обращая внимания на сопротивление, практически на руках занес Чимина внутрь. — Отпустите меня! Вы совершаете ошибку! — кричал Чимин, но стоило ему оказаться в центральном зале, как крик застрял у него в горле. Он замер. Огромное пространство, залитое мягким светом, было заполнено ароматом мандаринов. А в центре, на главной стене, висел его портрет. Тот самый снимок: он, спящий, беззащитный, окутанный нежностью, которой он не чувствовал уже много лет. Под портретом на постаменте под стеклом лежала та самая простынь со светло-алыми пятнами, аккуратно сложенная, как священная реликвия. Чимин побледнел, его пальцы коснулись стеклянной витрины. — Это... это я? — прошептал он. — Но откуда у вас это? Это фото... эта ткань... Чонгук подошел сзади, его горячее дыхание коснулось уха Чимина. — Ты спрашиваешь, откуда? — голос Чонгука стал низким, хриплым. — Этой простыне шесть лет, Чимин. Ты сам принес её в ту ночь. Ты просил меня сделать тебя своим, чтобы помнить об этом, если нас разлучат. Ты плакал от боли и удовольствия, сжимая мои плечи вот здесь... Чонгук грубовато, но собственнически прихватил Чимина за талию, прижимая к себе. — Ты просил меня быть нежным, потому что это был твой первый раз. Ты шептал мое имя, когда я входил в тебя, и клялся, что этот запах шоколада — лучшее, что ты чувствовал в жизни. Ты помнишь, как твои пальцы впивались в эту самую ткань, оставляя на ней эти пятна? — Замолчите! — вскрикнул Чимин, закрывая уши руками. Его лицо вспыхнуло пунцовым цветом. — Почему... почему вы говорите такие откровенные вещи? Это неприлично! Вы лжете, вы всё это придумали! Чимин дрожал. Перед глазами поплыли странные образы: темнота, пыль, сильные руки и невыносимое чувство защищенности. Сердце в груди болезненно екнуло, кардиостимулятор послал слабый импульс, заставляя его судорожно вдохнуть. — Откровенно? — Чонгук развернул его к себе, заставляя смотреть в свои глаза, полные накопленной за годы ярости и обожания. — А как мне еще говорить с тобой? Ты собрался замуж за какого-то немца, забыв, как твоя кожа горела под моими руками! Ты хочешь приличий? Прилично было хоронить пустую могилу семь лет? Прилично было заставлять меня сходить с ума, пока ты там строил свою новую жизнь? Чонгук схватил руку Чимина и прижал её к своей груди, там, где под рубашкой бешено колотилось сердце. — Чувствуешь? Оно бьется так только из-за тебя. И я не позволю тебе уйти, пока ты не вспомнишь каждый поцелуй, каждую каплю пота и каждое обещание, которое ты оставил на этой простыне. Чимин смотрел на него, и в глубине его зрачков на мгновение промелькнуло узнавание. Страх начал сменяться чем-то другим — тягучим, древним чувством, которое не стерла ни одна операция. — Гук-и... — непроизвольно сорвалось с его губ. Чонгук замер. Это имя, произнесенное тем самым тоном, заставило его на секунду ослабить хватку. Он ладонями обхватил лицо Чимина, заставляя того смотреть на себя. В его глазах была такая смесь безумия и нежности, что Чимину стало трудно дышать. — Ты назвал меня «Гук-и»... Ты вспомнил! Твое тело помнит меня, Чимин-а! — Чонгук начал осыпать поцелуями его лоб, виски, щеки, словно пытаясь заклеймить его собой заново. — Я больше тебя не отпущу. Никогда. — Пустите! — Чимин отчаянно пытался вырваться, его сердце колотилось о ребра, вызывая резкую боль. — Вы пугаете меня! Я не знаю вас! В этот момент тяжелые двери зала распахнулись с грохотом. В помещение влетела Анна, её лицо было бледным от ярости и страха. За ней едва поспевала охрана, которую она растолкала, пользуясь своим статусом. — Чонгук, отпусти его немедленно! — закричала она, бросаясь к ним. Она силой втиснулась между ними, отталкивая Чонгука от брата. — Ты совсем потерял рассудок?! Ты его убьешь! Чонгук отшатнулся, его взгляд сфокусировался на Анне. Его лицо исказилось в презрительной гримасе, а голос стал похож на рычание: — О, пришла та самая шлюха, которая всё это устроила, — прошипел он, делая шаг к ней. — Это ты разлучила нас. Ты стояла на том балконе и смотрела, как я гнию заживо у пустой могилы. Ты лгала мне в лицо семь лет! Ты украла у нас годы, которые мы могли провести вместе! Анна вздрогнула от его слов, но не отступила, закрывая собой дрожащего Чимина. — Я спасала ему жизнь! — выкрикнула она в ответ. — Если бы он остался с тобой, он бы не пережил те операции. Твоя любовь — это яд, Чонгук! Посмотри на себя! Ты стал монстром, тираном, убийцей! Ты сумасшедший! Ты запер его здесь, как какую-то вещь! — Я сумасшедший? — Чонгук горько усмехнулся, обводя рукой зал. — Я стал таким, потому что вы заставили меня поверить, что смысл моей жизни в земле! А теперь ты хочешь снова увезти его к какому-то немцу? Только через мой труп. Чимин стоял позади сестры, хватаясь за её пальто. Его голова раскалывалась. Слова Чонгука о «пустой могиле» и слова сестры о «спасении» сталкивались в его мозгу, вызывая вспышки воспоминаний. Он увидел себя маленького... и другого мальчика... и запах шоколада... — Анна... — прошептал Чимин, его голос дрогнул. — Что он говорит? О какой могиле? Вы правда сказали ему, что я умер? Анна замерла. Она не хотела, чтобы брат узнал о той жестокой лжи. — Чимин-а, это было нужно... так было лучше для всех... — Лучше для кого?! — взревел Чонгук, разбивая кулаком стеклянную витрину с простыней. Осколки разлетелись во все стороны. — Ты разрушила меня! И ты почти разрушила его, стерев ему память! Чимин смотрел на окровавленную руку Чонгука, и вдруг перед его глазами всплыла та самая сцена на заброшенном заводе: Тэхён, удары, кровь... и Чонгук, который закрывает его собой. — Я... я помню кровь, — тихо сказал Чимин, выходя из-за спины Анны. Его взгляд был прикован к ране Чонгука. — Ты был весь в крови... там, на заводе. Ты кричал мое имя. Чонгук замер, его дыхание остановилось. Он сделал шаг навстречу, протягивая окровавленную ладонь. — Да, Мини... Вспомни... Вспомни нас. Чимин судорожно вздохнул, его пальцы впились в ткань рубашки на груди. Перед глазами всё плыло: лица Анны и Чонгука двоились, превращаясь в неясные тени. Те обрывки памяти — кровь, крики, запах шоколада — больно ударили по сознанию, но так и не сложились в четкую картину, оставив лишь удушающий туман. — Мне… плохо… — прошептал Чимин, медленно оседая на пол. Кардиостимулятор в его груди работал на пределе, пытаясь справиться с колоссальным стрессом. Чонгук, увидев это, в мгновение ока оказался рядом. Весь его гнев на Анну испарился, сменившись первобытным страхом потерять Чимина снова. — ВРАЧЕЙ! — взревел он так, что задрожали стекла в зале. — Лучших кардиологов сюда! Если он не задышит нормально через пять минут, я сожгу этот город! Пока охрана вызывала личную медицинскую бригаду Чонгука, он обернулся к Анне. Его взгляд был страшен. — Семь лет… — прошипел он, едва сдерживая желание вцепиться ей в глотку. — Вы прятали его семь лет. Почему он в таком состоянии? Вы же говорили, что спасали его! Почему он не вылечен до конца?! Анна, прижимая ладони к лицу, закричала в ответ, срываясь на истерику: — Мы сделали всё! В Корее врачи сказали, что операция невозможна, что он умрет на столе! В Германии за него взялись только при условии экспериментального метода. Они вытащили его с того света, Чонгук! Но цена была такой — его мозг заблокировал самые болезненные воспоминания, чтобы сердце могло биться. Ты был его самой большой болью! Твое имя убивало его, поэтому он его забыл! Чонгук замер. Его любовь была «самой большой болью»? Эти слова должны были его остановить, но они лишь подогрели его безумие. Он не верил в исцеление через забвение. В зал вбежали врачи с оборудованием, но Чонгук не позволил им забрать Чимина. Он осторожно, словно величайшее сокровище, поднял омегу на руки. Чимин был легким, почти невесомым, его голова бессильно упала на плечо альфы, а из приоткрытых губ вырывался слабый стон: «Гук-и…». — Слышишь? Он зовет меня, даже не помня, — Чонгук посмотрел на Анну холодным, мертвым взглядом. — Вы пытались стереть меня, но я записан у него в крови. Теперь я буду его врачом, его богом и его памятью. — Ты не можешь его забрать! Ему нужен покой, ему нужно в клинику! — Анна попыталась преградить ему путь. — Он уже дома, — отрезал Чонгук, обходя её. — Я перевезу сюда всё оборудование мира. Я найму лучших профессоров. Но из этого здания он выйдет только моей тенью. Вы лишили меня семи лет — теперь я заберу у него всю оставшуюся жизнь. Чонгук направился к лифту, ведущему в его личные покои на верхнем этаже. Он крепко прижимал Чимина к себе, вдыхая его аромат мандарина, который теперь был смешан с запахом лекарств. — Спи, Мини, — прошептал он, целуя его в холодный лоб. — Когда ты проснешься, того немца больше не будет существовать. Твоей семьи больше не будет существовать. Будем только мы. В нашем маленьком, закрытом мире. *** Чимин лежал на огромной кровати Чонгука, утопая в шелковых простынях черного цвета. Его дыхание было прерывистым. Во сне его разум снова блуждал в густом тумане, где слышались крики и виделись вспышки света. Он слегка приоткрыл глаза, чувствуя слабость во всем теле. В этот момент в комнате возникла фигура. Это был Тэхён. Он выглядел жалко: грязная, помятая одежда, ввалившиеся щеки и безумный блеск в глазах. Он пробрался сюда через старые инженерные туннели, ведомый последним желанием — уничтожить то счастье, которого он сам лишился. В руке он сжимал нож. — Чимин... — прохрипел Тэхён, приближаясь к кровати. — Я пришел спасти тебя. Если ты не будешь моим, то и этот монстр тебя не получит. Мы закончим это прямо сейчас. Чимин вздрогнул, приподнимаясь на локтях. Он смотрел на Тэхёна, но в его глазах не было ни страха, ни узнавания — только глубокое недоумение. — Кто вы? — прошептал Чимин, прижимая руку к груди. — Я вас не знаю... Пожалуйста, уходите. Тэхён замер. Его лицо исказилось в болезненной гримасе. — Ты не помнишь меня? Я тот, кто должен был стать твоим мужем! Я Тэхён! — Я не знаю никакого Тэхёна, — ответил Чимин, и его голос дрогнул от начинающейся паники. — Он и не должен тебя помнить, — раздался холодный, как сталь, голос от двери. Чонгук стоял в проеме, его силуэт казался огромным в полумраке. Он не выглядел удивленным — его системы безопасности сработали еще на входе, и он просто ждал момента. В два шага он пересек комнату. Одним мощным движением Чонгук перехватил руку Тэхёна с ножом и с глухим хрустом вывернул её. Тэхён вскрикнул, падая на колени. Нож со звоном отлетел в сторону. — Ты пробрался в мой дом, чтобы напугать его? — Чонгук ударил Тэхёна в лицо, сбивая того с ног. — Ты семь лет назад почти убил его своей жестокостью. Сегодня я закончу твое существование. Чимин вскрикнул от страха, видя насилие, но Чонгук мгновенно изменился в лице. Он обернулся к Чимину, и его взгляд стал нежным, почти молящим. Он осторожно подхватил Чимина под спину, укладывая его обратно на подушки. — Тише, Мини... Всё хорошо. Это просто мусор, который скоро вынесут, — Чонгук накрыл его одеялом до самого подбородка. — Это твоя постель. Это твое место. Здесь ты в безопасности. Рядом со мной. Чимин, дрожа, вцепился в руку Чонгука. — Гук-и... мне страшно. Кто этот человек? — Никто. Призрак из кошмара, который ты давно забыл, — Чонгук поцеловал его в лоб, а затем жестом приказал вошедшим охранникам забрать Тэхёна. — Уведите его в подвалы. В темницу. Я лично займусь им позже. Он будет молить о смерти долго. Тэхёна уволокли, его крики затихли за тяжелыми дверями. В комнате снова воцарилась тишина, наполненная запахом шоколада и мандарина. Чонгук сел на край кровати, не отпуская руки Чимина. Он смотрел на него — живого, своего, пусть и забывшего всё. Ему было всё равно на Германию, на немца-жениха, на Анну. Он победил. — Теперь никто не посмеет войти в эту комнату без моего разрешения, — прошептал Чонгук, поглаживая щеку Чимина. — Ты будешь здесь, под моей защитой. Я напомню тебе каждое мгновение нашей любви, Чимин. Даже если на это уйдет еще семь лет. Чимин смотрел на него, чувствуя, как страх медленно сменяется странным, гипнотическим спокойствием. Он не помнил этого человека, но его сердце билось в такт с его дыханием. — Ты не оставишь меня? — тихо спросил Чимин. — Никогда, — ответил Чонгук, и в его глазах вспыхнуло то самое темное пламя тирана. — Теперь ты — моя самая драгоценная тайна. И мир никогда больше тебя не увидит. Вечер в особняке Чонгука был пропитан тяжелым ароматом гортензий и горького шоколада. В огромной спальне, освещенной лишь приглушенным светом настенных ламп, Чонгук подошел к Чимину бесшумно, словно хищник. Он обнял его со спины, крепко сплетая пальцы на его животе и притягивая к себе так плотно, что между ними не осталось воздуха. Чонгук уткнулся носом в изгиб шеи Чимина, жадно вдыхая его запах. Мандарин. Тот самый, настоящий, не из флакона. От этого аромата внутри Чонгука всё переворачивалось, воскрешая в памяти каждую секунду их прошлого. — Чонгук, пожалуйста… — Чимин попытался отстраниться, его руки дрожали, упираясь в татуированные предплечья альфы. — Держись подальше. Ты не понимаешь… у меня есть жених. Он ждет меня. Если я останусь здесь, если я позволю тебе… это будет предательством. Я не могу так с ним поступить. Слово «жених» подействовало на Чонгука как раскаленное железо на открытую рану. В его глазах вспыхнуло безумие. Он резко развернул Чимина в своих руках, вжимая его в кровать, и навис сверху, блокируя любое движение. — Предательство? — голос Чонгука сорвался на рычание, он прижал свои губы к виску Чимина, обжигая кожу горячим дыханием. — Ты говоришь о предательстве человеку, который семь лет жил в аду из-за лжи твоей семьи? Ты принадлежишь мне, Чимин. Каждой клеткой своего сердца, каждым своим вдохом. Тот немец — никто. Он просто тень, которая исчезнет завтра. Чонгук перехватил запястья Чимина, удерживая их над его головой одной рукой. — Ты можешь забыть мое имя, можешь забыть наши ночи, но твое тело никогда не забудет, кому оно отдано, — прошептал он прямо в губы Чимину. — Ты — мой. И я уничтожу любого, кто посмеет надеть кольцо на твой палец, кроме меня. Понял? Только мой. Чимин смотрел в его темные, полные одержимости глаза, и чувствовал, как его собственное сердце предательски ускоряет ритм, откликаясь на эту пугающую, властную близость. Он хотел бежать, но часть его души, скрытая за туманом амнезии, тянулась к этому монстру, узнавая в нем своего единственного защитника. Чонгук еще сильнее сжал Чимина в объятиях, зарываясь лицом в его волосы. Он чувствовал, как омега дрожит под его руками, словно пойманная птица. — Я до безумия хочу коснуться тебя… по-настоящему, — прошептал Чонгук, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Хочу снова почувствовать, как ты плавишься в моих руках. Но я подожду. Я не хочу, чтобы ты видел во мне насильника. Я хочу, чтобы ты сам потянулся ко мне, когда туман в твоей голове рассеется. И поверь мне, Чимин-а, я сделаю всё, чтобы это произошло. Чимин замер, прислушиваясь к бешеному ритму сердца альфы, который колотился прямо в его спину. Любопытство, смешанное со страхом и странным теплом, пересилило его. — Расскажи мне… — тихо попросил Чимин, оборачиваясь к нему в кольце его рук. — Кем мы были друг другу? Почему ты так одержим мной? Почему моя сестра так боится тебя? Расскажи всё с самого начала. Чонгук сел на кровать, притягивая Чимина к себе на колени, словно боясь, что если он отпустит его хоть на сантиметр, тот снова исчезнет на семь лет. Он начал свой рассказ, и его голос звучал как печальная баллада. — Всё началось, когда нам было по десять. Ты был маленьким принцем из семьи Пак, а я — сыном партнера твоего отца. Помнишь, как мы бегали в саду твоего особняка? Ты делился со мной своими мандаринами, потому что я всегда был голодным до твоего внимания. Тогда мы дали друг другу первую клятву — всегда быть рядом. Ты был моим единственным другом, Чимин. Тем светом, который не давал мне утонуть, когда мою семью начали уничтожать. — Потом была школа. Элитная тюрьма для таких, как мы. Мой отец разорился, и я стал изгоем. Тебя готовили к свадьбе с Тэхёном — наследником Кимов. Тэхён ненавидел меня за то, что ты смотрел на меня так, как никогда не смотрел на него. Он избивал меня, унижал на твоих глазах, чтобы сломать тебя. Но мы встречались тайно. В той самой заброшенной комнате, которую я теперь превратил в это здание. Там мы прятались от всего мира. Там ты лечил мои раны, а я обещал тебе, что однажды стану сильным и заберу тебя. — За четыре месяца до твоего восемнадцатилетия ты пришел ко мне. Ты сказал, что не хочешь принадлежать Ким Тэхёну. Ты отдал мне себя… на той самой простыни, что лежит внизу под стеклом. Мы не знали тогда, что твое сердце уже умирало. Ты скрывал от меня свой порок сердца, Чимин. Ты не хотел, чтобы я жалел тебя. — А потом был тот завод. Тэхён узнал о нас. Он избивал меня, а ты бросился под удары. Твое сердце не выдержало. Ты упал на мои руки, и это был последний раз, когда я видел тебя живым в Корее. Тэхён забрал тебя, а твоя семья… они инсценировали твою смерть. Они вырыли пустую могилу, Чимин! Я семь лет ходил на кладбище, разговаривая с камнем! Я стал монстром, я пошел в мафию, я убивал и разорял, чтобы выжечь боль внутри себя. Чонгук замолчал, его глаза блестели от непролитых слез. Он взял ладонь Чимина и приложил её к своему шраму на груди, который он получил в одной из стычек в США. — И вот ты здесь. Живой. С сердцем, которое бьется благодаря немецким врачам, но с памятью, которую они стерли. Ты забыл меня, но я никогда не забывал. Каждая копейка в моем состоянии, каждая капля крови моих врагов — всё это было ради тебя. Чимин слушал, и по его лицу текли слезы. Он не мог вспомнить все детали, но боль в голосе Чонгука была такой настоящей, что его собственное сердце начало ныть. — Значит… тот немец… — начал Чимин. — Тот немец получил тебя готовеньким, когда из твоей жизни вычеркнули меня, — отрезал Чонгук. — Но теперь я здесь. И я не остановлюсь, пока ты не вспомнишь, как сильно ты меня любил. Мы — не «просто знакомые», Чимин. Мы — две половины одной разбитой души. И я больше не позволю никому нас разъединить. Чонгук притянул Чимина к себе и снова поцеловал его в висок, закрывая глаза. Он рассказал правду. Теперь игра пошла по-крупному. Чонгук сидел на краю кровати, его широкие плечи слегка подрагивали, когда он начал раскрывать перед Чимином бездну тех лет, что они провели в разлуке. Голос его стал глухим, почти безжизненным, как будто он снова возвращался в тот ад. — Ты спрашиваешь, как я стал таким? — Чонгук горько усмехнулся, глядя на свои татуированные руки. — Когда я поверил, что ты в земле, во мне что-то окончательно сгорело. Я перестал чувствовать холод, голод и страх. Я уехал в Америку с одной целью — сдохнуть или стать тем, кто сможет уничтожить весь ваш мир сверху донизу. Он повернулся к Чимину, и его взгляд был полон затаенной боли: — Я начинал с самых низов мафии. Я брался за самую грязную работу, потому что мне было плевать, доживу ли я до утра. Я выживал там, где другие ломались, потому что я больше не был человеком — я был машиной для мести. Каждый раз, когда нож касался моей кожи или пуля проходила мимо, я думал о тебе. Я стал жестоким, Чимин, потому что доброта забрала тебя у меня. Я научился убивать жалость в себе так же, как они убили нашу надежду. Чимин слушал, боясь пошевелиться. Эта исповедь пугала его, но в то же время притягивала какой-то запредельной искренностью. — Я вернулся в Корею, чтобы сжечь всё, что напоминало мне о твоей смерти, — продолжал Чонгук. — Я разорил Тэхена, я уничтожил всех, кто смеялся над нами. Я думал, что месть принесет мне покой, но стало только хуже. Пока я не увидел тебя… Чонгук резко подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Его пальцы коснулись подбородка Чимина, заставляя смотреть прямо в глаза. — Знаешь, как я узнал? Я ехал в машине, и в толпе, на обочине, мелькнул знакомый профиль. Мое сердце, которое я считал мертвым, чуть не пробило ребра. Я выскочил из машины прямо посреди трафика, я бежал за тобой как безумец, распихивая людей. Я не верил своим глазам, пока не почувствовал твой запах. Тот самый мандарин, который снился мне каждую ночь семь лет. Чонгук притянул Чимина к себе, обнимая так сильно, что тот почувствовал каждое движение его мышц. — Я всем тогда твердил — и врачам, и охране, и твоей сестре — что больше не отпущу тебя ни на метр. Мне плевать на законы, на твоего жениха, на твою амнезию. Я буду следовать за тобой тенью. Я буду спать у твоих дверей. Если ты захочешь уйти — я построю стены выше неба. Ты — мой трофей, моя искупление и моя единственная причина не стать окончательным чудовищем. Ты больше никогда не будешь один, Чимин. Никогда. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок. В этих словах была не только любовь, но и пугающая одержимость человека, который один раз уже потерял всё и теперь готов уничтожить Вселенную, лишь бы удержать свое сокровище. — Ты боишься меня? — прошептал Чонгук, прижимаясь лбом к его лбу. — Бойся. Но знай: никто в этом мире не будет любить тебя так, как этот монстр, которого создала твоя смерть. Этот жест — голова Чимина на плече Чонгука — на мгновение вернул их в то время, когда они были просто двумя влюбленными подростками. Но слова, которые произнес Чимин, вдребезги разбили эту иллюзию. Чимин тихо всхлипнул, чувствуя тепло тела Чонгука, но его голос дрожал от чувства долга: — Гук-и… мой жених, он правда хороший человек. Он был рядом, когда я не мог даже дышать самостоятельно. Он держал меня за руку после каждой операции… И мои родители, они ведь там, в Германии. Я не могу просто исчезнуть, не могу так поступить с теми, кто спасал меня всё это время. Это несправедливо. Пожалуйста… если ты правда любишь меня, отпусти меня обратно. Чонгук замер. Его тело вмиг стало каменным. Та мягкость, что промелькнула в его глазах минуту назад, сменилась ледяной яростью. Он резко отстранил Чимина от себя, хватая его за плечи и заставляя смотреть прямо в свои потемневшие глаза. — Хороший человек? Спас тебя? — голос Чонгука стал пугающе тихим, вибрирующим от подавленного гнева. — Ты говоришь мне о справедливости? Справедливо было семь лет врать мне, что ты гниёшь в могиле? Справедливо было отдавать тебя другому, пока я вырывал глотки врагам, чтобы построить этот мир для нас? Чонгук встряхнул его, и его пальцы больно впились в нежную кожу Чимина. — Ты, кажется, до сих пор не понял, Чимин, — отрезал он, и в его взгляде не осталось ничего, кроме жестокой решимости тирана. — Мне плевать на твоего «хорошего» жениха. Если он появится здесь — я скормлю его псам. Мне плевать на твоих родителей — они предали меня и тебя, когда решили, что имеют право стереть мою любовь из твоей головы. Чонгук рывком притянул Чимина к себе, почти лишая его возможности дышать. — Ты никуда не уйдешь. Ты не выйдешь из этого дома. Твои родители больше никогда тебя не увидят, если я так решу. Твой немец может ждать тебя хоть целую вечность — он ждет призрака. Я стер твое прошлое в Германии одним звонком. С этого дня для всего мира ты официально мертв… снова. Но в этом доме ты будешь жить. Со мной. И если тебе нужно возненавидеть меня, чтобы вспомнить — ненавидь. Но ты останешься здесь, даже если мне придется приковать тебя к этой кровати. Чонгук отпустил его, резко встал и направился к двери, бросая напоследок через плечо: — Завтра приедут портные. Тебе нужно новое имя и новая жизнь. И забудь слово «отпустить». В моем лексиконе его больше нет. Дверь захлопнулась с тяжелым металлическим звуком, и Чимин услышал, как повернулся ключ. Он остался один в роскошной спальне, которая в одно мгновение превратилась в самую дорогую тюрьму в мире. Чимин сидел на краю огромной кровати, глядя на закрытую дверь. В его голове пульсировала только одна мысль: «Он безумен. Этот человек — не тот мальчик из моих туманных снов, это чудовище». Страх за свою жизнь и за жизнь тех, кто остался в Германии, перевесил всё остальное. Он понял, что если не сбежит сейчас, то навсегда останется живым призраком в этом мрачном дворце. Дождавшись глубокой ночи, когда дом погрузился в тишину, Чимин обнаружил, что Чонгук, в порыве своей странной заботы, оставил окно в ванной приоткрытым для проветривания. Сердце бешено колотилось, отдавая болезненными толчками в ребра. — Пожалуйста, только не сейчас... — шептал он своему слабому сердцу, перелезая через раму. Он босиком спустился по пожарной лестнице, обдирая нежные ладони о холодный металл. Оказавшись в саду, он побежал к высоким воротам, путаясь в длинных полах шелкового халата. Ночной воздух обжигал легкие. Ему казалось, что свобода совсем близко. Чимин почти добежал до стены, когда внезапно весь сад залил ослепительный свет прожекторов. Он замер, зажмурившись, а когда открыл глаза, его тень накрыла другая — массивная и неподвижная. Чонгук стоял у ворот, сложив руки на груди. На нем была только черная рубашка, расстегнутая на верхние пуговицы, и в свете ламп его татуировки казались живыми змеями. Он не выглядел удивленным. Он выглядел разочарованным. — Я же говорил тебе, Чимин-а, — голос Чонгука прозвучал как смертный приговор. — Из этого дома нет выхода. Чимин попытался броситься в сторону, но Чонгук в один прыжок настиг его. Он обхватил омегу за талию, легко, словно тот ничего не весил, и вжал в холодный камень стены. — Пусти! Убей меня лучше, чем держать так! — закричал Чимин, ударяя кулаками по его каменной груди. — Ты больной! Ты не любишь меня, ты просто хочешь владеть мной! Чонгук перехватил его запястья и прижал их к стене над головой Чимина. Его лицо было в сантиметре от лица омеги, и в его глазах плясали искры истинного безумия. — Ты прав, я больной, — прорычал Чонгук, тяжело дыша ему в губы. — Я заболел тобой еще в десять лет, и эта болезнь сожрала во мне всё человеческое. Ты думал, я позволю тебе вернуться к твоему немцу? После того, как я семь лет ждал этого момента? Он рывком закинул Чимина себе на плечо, игнорируя его крики и удары по спине. — Раз ты не хочешь жить в спальне как гость, ты будешь жить там как пленник, — отрезал Чонгук, направляясь обратно к дому. — Завтра на все окна поставят решетки. А на твою лодыжку я надену браслет с датчиком. Ты не сделаешь и шага без моего ведома. Войдя в дом, Чонгук швырнул Чимина на кровать и навис сверху, его взгляд был ледяным. — Ты сам выбрал этот путь, Мини. Я хотел дать тебе время вспомнить всё по-хорошему. Но раз ты хочешь играть в побеги... я научу тебя послушанию. Чимин сжался в комок, плача от бессилия. Он понял: его «Гук-и» действительно умер семь лет назад, а этот человек не остановится ни перед чем. Чонгук сидел в кресле напротив кровати, на которой сжался Чимин, и его голос, низкий и тягучий, разрезал тишину комнаты, как скальпель. — Ты думаешь, я лгу? — Чонгук прищурился, и в его глазах блеснуло опасное торжество. — Ты забыл, как сам запер дверь в той каморке? Ты забыл, как шептал мне в самую шею, что не хочешь нежности? Ты просил меня содрать с тебя эту маску «пай-мальчика», которую на тебя нацепили родители и Тэхён. Ты умолял меня быть грубым, Чимин-а... Ты хотел чувствовать мою силу, хотел, чтобы на твоем теле не осталось ни одного места без моих меток. Ты говорил, что только так чувствуешь себя по-настоящему живым. Чимин слушал это, и его щеки пылали от жгучего стыда. Каждое слово Чонгука отзывалось в животе странным, пугающим трепетом, но разум отчаянно сопротивлялся. — Замолчи! Это мерзко! — выкрикнул Чимин, вцепляясь в одеяло. — Ты всё это придумал, чтобы сломать меня! Я никогда... я даже своего жениха в Германии никогда не просил о такой грубости! Он всегда был со мной нежен, он уважал меня! Я не такой человек, о котором ты говоришь! Воздух в комнате мгновенно похолодел. Чонгук медленно поднялся с кресла. Упоминание немца в контексте их интимной жизни подействовало на него как детонатор. — Твоего парня? — Чонгук подошел к кровати вплотную, и его аура буквально придавила Чимина к матрасу. — Ты только что сравнил меня... с этим жалким слабаком, который даже не знает, какой огонь скрыт внутри тебя? Чонгук резко схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его лицо было маской ярости. — Ты не просил его о грубости, потому что он никогда не будил в тебе зверя, Чимин. Он трахал твою оболочку, а я владел твоей душой. Ты выводишь меня из себя, упоминая его в этой постели. Чонгук навис над ним, его дыхание обжигало губы Чимина. — Если ты хочешь доказательств — ты их получишь. Раз ты так уверен, что ты «не такой», я заставлю твое тело вспомнить всё. Я покажу тебе разницу между его жалкой нежностью и моей страстью. Ты сам будешь умолять меня остановиться, а потом — продолжать. И в этот раз ты не посмеешь произнести имя другого альфы. Чонгук сорвал с себя галстук и начал медленно наматывать его на кулак, не сводя с Чимина хищного взгляда. — Ты хотел напомнить мне о своем женихе? Что ж, поздравляю. Ты только что подписал ему смертный приговор, а себе — самую длинную и откровенную ночь в твоей жизни. Чонгук сорвал с Чимина шелковый халат, игнорируя то, как омега отчаянно пытался закрыться руками. В глазах альфы не было сочувствия — только темная, густая одержимость. Он навис сверху, вдавливая Чимина в матрас своим весом, и его движения были резкими, лишенными всякой осторожности. — Пожалуйста, Гук-и, не надо... больно! — Чимин захлебывался слезами, его пальцы впивались в татуированные плечи Чонгука, пытаясь оттолкнуть его. — Остановись! Но Чонгук лишь сильнее перехватил его руки, фиксируя их над головой. Когда он вошел в него — глубоко и беспощадно — Чимин выгнулся, издав сокрушительный крик, который тут же был поглощен жадным поцелуем альфы. — Умоляй меня... — прохрипел Чонгук ему в самые губы, продолжая свои жестокие, рваные толчки. — Кричи мое имя, а не его! Чонгук стонал от удовольствия, смешанного с яростью. Каждый его вдох был пропитан запахом мандарина, который теперь смешивался с его собственным тяжелым ароматом шоколада и пота. — Ты чувствуешь это? — Чонгук прикусил мочку уха Чимина, доводя его до исступления. — Ты такой же узкий, как семь лет назад... Твой жених — жалкий дилетант, он даже не понимает, какое сокровище было в его руках. Он не умеет тобой пользоваться, Чимин-а. Только я знаю, как довести тебя до края. Только я имею право на эту боль и этот стон. Чимин метался на подушках, его сознание затуманивалось. От боли и шока в голове начали вспыхивать яркие, обжигающие кадры: та же тяжесть, те же низкие стоны, то же ощущение полного обладания. Его тело, вопреки разуму, начало откликаться на эту жестокую близость, пробуждая древнюю память, которую врачи пытались стереть. Чонгук не оставлял на его теле ни одного живого места. Он целовал Чимина везде — в шею, в грудь, в живот, оставляя яркие, багровые отметины. Это была не любовь в привычном понимании, это было клеймение. Он ставил свои печати на коже омеги, чтобы на следующее утро Чимин, глядя в зеркало, видел только Чонгука. — Ты мой... — повторял Чонгук, срываясь на рык. — Никакой Германии. Никаких свадеб. Ты сгниешь в этой постели вместе со мной, но я больше никогда не дам тебе забыть, чей ты. Когда всё закончилось, Чимин остался лежать полностью опустошенный, с дрожащими коленями и запекшейся кровью на губах. Чонгук не ушел. Он притянул его к себе, накрывая их обоих одеялом, и продолжал целовать его в мокрый от слез висок. — Теперь ты вспомнил? — прошептал он в тишине. — Это не он. Это всегда был я. Утро в особняке было тяжелым и удушливым. Когда первые лучи солнца просочились сквозь плотные шторы, Чимин открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли. Каждое движение отзывалось агонией: мышцы ныли, кожа на плечах и шее горела от меток, которые оставил Чонгук. Он чувствовал себя разбитым — не только физически, но и морально. Чимин лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и вдруг в его голове что-то щелкнуло. Сквозь туман амнезии проступило лицо. Не того пугающего тирана, который терзал его ночью, а другого Чонгука. Молодого, с мягким взглядом, который прятал свои разбитые костяшки за спиной и краснел, когда Чимин впервые коснулся его руки. «Гук-и…» — пронеслось в мыслях. Это была вспышка — секундный кадр из прошлого, где они сидели в своем убежище и делили один мандарин на двоих. Чимин осознал: Чонгук не лгал. Они действительно были всем друг для друга. Но это осознание принесло не облегчение, а еще большую боль. Чимин уткнулся лицом в подушку, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он плакал от ужаса. Как тот светлый мальчик мог превратиться в этого ледяного монстра? Неужели его «смерть» так сильно искалечила душу Чонгука, что от любви осталась только эта всепоглощающая, жестокая жажда власти? Дверь спальни тихо открылась. Чимин почувствовал, как кровать прогнулась под весом альфы. Запах горького шоколада заполнил пространство, и Чимин инстинктивно сжался, ожидая нового удара или требования. Чонгук протянул руку и осторожно убрал прядь волос с лица Чимина. Его пальцы, еще вчера такие грубые, теперь касались кожи почти благоговейно. — Я знаю, что ты проснулся, Мини, — тихо сказал Чонгук. В его голосе не было вчерашней ярости, только тяжелая, свинцовая нежность. — Тебе принесли завтрак. Тебе нужно есть, чтобы сердце было сильным. Чимин не пошевелился. Он продолжал лежать с закрытыми глазами, задерживая дыхание. Он решил ничего не говорить. Он не признается, что начал вспоминать. Если он скажет Чонгуку, что вспомнил того «другого» Гука, это даст тирану еще больше власти над ним. «Ты монстр, Чонгук…» — кричало всё внутри Чимина, но губы оставались плотно сжатыми. Он будет молчать. Он превратится в тень, в куклу, лишь бы Чонгук больше не видел в его глазах той искры, которую можно растоптать. Чонгук долго смотрел на него, чувствуя исходящую от омеги стену отчуждения. Он нагнулся и поцеловал Чимина в плечо, прямо в багровый след от своего укуса. — Можешь молчать сколько угодно, — прошептал Чонгук. — Главное, что ты здесь. В моей постели. И под моим именем. *** Прошла неделя, которая превратилась в бесконечный цикл из боли, наслаждения и путаницы. Огромный особняк стал миром, сжатым до размеров одной спальни. Чимин больше не пытался бежать — у него просто не было сил. Его тело, измученное и покрытое метками, начало жить своей собственной, пугающей жизнью. В комнате было жарко. Чонгук, как и в каждый вечер этой недели, не давал ему передышки. Он вжимал Чимина в матрас, но на этот раз всё было иначе. Чимин поймал себя на том, что сам подается навстречу, сам обхватывает ногами бедра альфы, подстраиваясь под его ритм. Его стоны больше не были только от боли — в них появилось тягучее, греховное удовольствие, которое он не мог контролировать. Чонгук заметил это. Он замедлился, глядя сверху вниз на затуманенные глаза омеги. На его лице появилась редкая, торжествующая улыбка. Он наклонился и начал нежно целовать веки Чимина, слизывая капельки пота. — Посмотри на себя, Мини... — прохрипел Чонгук, не прерывая движений. — Ты привык к моему телу. Твой разум может ненавидеть меня, но твоя кровь узнала своего хозяина. Ты больше не отталкиваешь меня. Чимин всхлипнул, закидывая голову назад. Его пальцы впились в спину Чонгука, оставляя глубокие царапины. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, что его сердце, которое должно было принадлежать другому, сейчас билось только ради этого тирана. — Ты... ты стал невыносим, — выдохнул Чимин, его голос сорвался от очередного толчка. — Семь дней... Ты брал меня неделю без перерыва. Каждую ночь, каждое утро... Я так устал, Чонгук. Мое тело горит. Он попытался отвернуться, но Чонгук перехватил его подбородок, возвращая к себе. — Устал? — Чонгук усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнул тот самый голодный огонь. — Я семь лет ждал этой недели. Я хочу восполнить каждую секунду, когда тебя не было рядом. Я хочу, чтобы ты пропитался моим запахом настолько, чтобы даже во сне чувствовал только меня. — Ты с ума сошел... — прошептал Чимин, чувствуя, как новая волна удовольствия накрывает его, лишая воли. — Ты просто хочешь... чтобы я сломался. — Я хочу, чтобы ты вспомнил, что ты — мой, — отрезал Чонгук, снова ускоряясь. — И если для этого нужно трахать тебя до беспамятства каждую ночь — я буду это делать. Пока ты не признаешь, что тот немец был лишь сном, а это — твоя единственная реальность. Чимин закрыл глаза, из которых снова покатились слезы. Он понимал: Чонгук не остановится. Альфа превратил его в свою зависимость, и, что самое страшное, Чимин начал чувствовать ту же самую болезненную привязанность. Клетка захлопнулась не на дверях особняка, а внутри его собственного тела. В душной тишине спальни, когда очередная волна изнуряющего наслаждения накрыла Чимина, его разум на мгновение соединился с тем временем, которое он так отчаянно пытался забыть. — Гук-и… — прошептал Чимин, его глаза были расфокусированы, а голос звучал как из глубокого колодца. — Не уходи… Пожалуйста… Ты ведь обещал, что мы будем вместе… под мандариновым деревом. Я люблю тебя больше жизни, мой шоколадный мальчик… Чонгук замер. Эти слова — «шоколадный мальчик» — были их тайным кодом, который не знал никто. Его сердце, огрубевшее от крови и власти, пропустило удар. Он задрожал, глядя на бледное, измученное лицо Чимина. — Повтори, — выдохнул Чонгук, его голос сорвался. Он схватил Чимина за плечи, встряхивая его. — Чимин! Повтори то, что ты сейчас сказал! Ты вспомнил?! Чимин внезапно пришел в себя. Осознание того, что он только что выдал свою самую сокровенную, вернувшуюся память этому тирану, обожгло его. В ужасе от собственной слабости он сильно прикусил язык, так что на губах выступила кровь, лишь бы замолчать и больше не произнести ни слова. Ярость Чонгука вспыхнула мгновенно. Он понял, что Чимин начал вспоминать, но пытается закрыться от него. — Пытаешься молчать? Думаешь, сможешь спрятать от меня мою правду?! — взревел Чонгук. Он рывком поднял Чимина на руки, не заботясь о том, что омега был полностью обнажен и дрожал от холода. Чонгук вынес его на огромную открытую веранду, возвышающуюся над ночным Сеулом. Холодный ветер ударил в разгоряченные тела. С высоты птичьего полета город казался ковром из огней, но для Чимина это была бездна. — Посмотри туда! — Чонгук прижал Чимина спиной к перилам, заставляя его смотреть на сверкающий город. — Ты видишь этот город? Весь этот чертов мир у моих ног только потому, что я хотел вернуть тебя! — Пожалуйста… Чонгук, холодно… идем обратно, — умолял Чимин, вжимаясь в его горячую грудь, пытаясь скрыться от резкого ветра и пугающей высоты. — Нет! — Чонгук схватил его за лицо, заставляя смотреть в сторону старого района, где когда-то стояла их школа. — Вон там! Вон там мы клялись друг другу! Ты не имеешь права кусать язык, когда твое сердце кричит мое имя! Ты вспомнишь всё здесь и сейчас. Ты вспомнишь каждую деталь того, как ты любил меня, прежде чем эти твари в Германии стерли твою душу! Чонгук прижал его еще сильнее, его голос перешел в хриплый шепот: — Ты будешь стоять здесь, пока не признаешь, что тот «хороший жених» — лишь пыль под моими ногами. Ты вспомнишь, как я пахну, когда ты засыпал у меня на груди. Ты вспомнишь всё, Чимин, или я заставлю этот город сгореть, чтобы осветить твою память. Чимин рыдал, чувствуя, как от шока, холода и близости Чонгука стены в его голове начинают рушиться окончательно. Картинки прошлого посыпались градом: первый поцелуй, вкус мандаринов, боль в сердце и клятва… клятва, которую он действительно давал. Холодный ветер веранды больше не имел значения — воздух вокруг них буквально плавился от накопившейся за семь лет боли и страха. Чимин зашелся в рыданиях, но это были уже не слезы страха. Его пальцы, до белизны в костяшках, вцепились в плечи Чонгука. — Я всё вспомнил! Слышишь?! — закричал Чимин прямо в лицо Чонгуку, захлебываясь слезами. — Я вспомнил всё еще тогда, в выставочном зале, когда почувствовал твой запах! Я лгал тебе, потому что боялся... боялся того, кем ты стал! Боялся этой тьмы в твоих глазах! Не давая Чонгуку вставить ни слова, Чимин впился в его губы в отчаянном, почти безумном поцелуе. Это был вкус крови, соли от слез и той самой страсти, которую они хранили семь лет в разных мирах. Чимин сам, с какой-то дикой, первобытной силой, толкнул Чонгука на пол веранды. Они упали на холодный камень возле перил. Чимин, не дожидаясь действий альфы, сам насадился на него, вскрикнув от резкого заполнения. Его тело выгнулось струной под ночным небом Сеула. — Я скучал по тебе так, что это выжгло мне сердце! — Чимин начал двигаться на нем с неистовой силой, от которой у Чонгука перехватило дыхание. — Я помню ту каморку! Помню, как ты прятал мандарины для меня! Помню, как ты закрыл меня собой от Тэхена! Я помню, как умирал у тебя на руках и просил Бога дать мне еще одну секунду, чтобы увидеть твою улыбку! Чимин двигался всё быстрее, игнорируя то, как опасно и быстро колотилось его сердце. Кардиостимулятор в груди посылал тревожные импульсы, но ему было плевать. — Пусть оно остановится! — кричал он, глядя в потрясенные глаза Чонгука. — Если я должен умереть, я хочу умереть сейчас, принадлежа тебе! Не тому немцу, не врачам, а тебе, мой «шоколадный мальчик»! Трахни меня так, чтобы я забыл, как дышать без тебя! Чонгук смотрел на него, и в этот миг тиран внутри него рухнул. Он увидел своего Чимина — того самого, смелого и преданного, который любил его, когда он был никем. Он обхватил талию Чимина, помогая ему, и его глаза тоже наполнились слезами, которые он не позволял себе годами. — Чимин-а... Тише... Твое сердце... — Чонгук пытался замедлить его, испугавшись за его жизнь, но омега не давал ему остановиться. — Нет! Не смей останавливаться! — Чимин прижался к нему, обхватывая шею руками. — Верни мне всё, что они украли! Верни мне каждую ночь из тех семи лет! Они сплелись в одно целое под светом луны, и город у их ног перестал существовать. Остались только два израненных человека, которые наконец-то нашли путь друг к другу сквозь смерть, забвение и жестокость. Чимин выкрикивал слова любви вперемешку с рыданиями, пока его силы окончательно не иссякли, и он не рухнул на грудь Чонгука, тяжело и хрипло дыша. — Теперь ты знаешь... — прошептал Чимин, чувствуя, как сознание начинает уплывать от перенапряжения. — Теперь ты знаешь, что я никогда не переставал быть твоим... Весь пафос власти и мести исчез, когда Чонгук почувствовал, как тело Чимина на его руках обмякло, а ритм сердца под его ладонью стал хаотичным и слабым. — Чимин! Чимин, открой глаза! — закричал Чонгук, его голос сорвался на хриплый плеск паники. Он подхватил его на руки, не обращая внимания на холодный ветер. Лицо Чимина стало цвета мела, губы посинели, а дыхание превратилось в редкие, мучительные всхлипы. Чонгук влетел в спальню через распахнутые двери веранды. — ВРАЧЕЙ! ВСЕХ СЮДА! — его рев разнесся по всему особняку, заставляя охрану и персонал замереть от ужаса. Спустя мгновение в комнату ворвалась медицинская бригада, дежурившая в доме круглосуточно. Они увидели своего босса — могущественного Чон Чонгука, который стоял посреди комнаты абсолютно нагим, прижимая к себе потерявшего сознание омегу. Несмотря на смертельный страх за жизнь Чимина, инстинкт собственника сработал в Чонгуке мгновенно. Когда врачи подбежали с дефибриллятором и носилками, Чонгук резко набросил на нижнюю часть тела Чимина тяжелое кашемировое покрывало, скрывая его наготу и их общую тайну от чужих глаз. — Не сметь смотреть на него! — прорычал он врачам, хотя его руки заметно дрожали. — Просто спасайте его! Если его сердце остановится, ваше остановится следом! Он уложил Чимина на кровать, продолжая сам удерживать его руку, пока медики подключали датчики и ставили капельницу. Чонгуку было плевать, что он сам стоит перед ними обнаженным, со всеми своими шрамами и татуировками — в этот момент для него существовала только тонкая линия на мониторе, которая должна была продолжать двигаться. Врачи суетились, вкалывая препараты, стабилизирующие ритм. Чонгук стоял рядом, как скала, заслоняя Чимина от всех. Он смотрел на безжизненное лицо омеги и шептал, так тихо, чтобы слышал только он: — Не смей уходить сейчас, когда ты вспомнил. Слышишь, Мини? Ты не имеешь права бросить меня снова. Я стану кем угодно... я разрушу эту клетку, я верну тебе небо... только дыши. Прошло десять бесконечных минут, прежде чем прибор издал ровный, ритмичный звук. Чимин сделал глубокий вдох, и его ресницы едва заметно дрогнули. Состояние стабилизировалось. Чонгук рухнул на колени у кровати, прижимаясь лбом к холодной руке Чимина. Его плечи затряслись — впервые за семь лет он плакал не от ярости, а от облегчения. Он понял, что его жестокость чуть не убила то единственное, ради чего он жил. Утром Чимин открыл глаза не от боли, а от мягкого прикосновения. Чонгук сидел рядом, его глаза были красными от бессонной ночи, но взгляд был непривычно теплым и ясным. В комнате пахло не только мандаринами, но и свежезаваренным чаем. Впервые за всё время двери спальни были распахнуты настежь, а на окнах больше не было электронных замков. — Ты проснулся... — прошептал Чонгук, осторожно беря руку Чимина в свою. — Врачи сказали, что тебе нужен полный покой. Я... я чуть не потерял тебя снова по своей глупости. Чимин посмотрел на него, видя в этом грозном мужчине те самые черты своего «Гук-и». Он видел раскаяние, которое не подделаешь. — Я был монстром, Мини, — Чонгук опустил голову, прижимаясь губами к ладони омеги. — Я так боялся, что ты уйдешь, что превратил твою жизнь в кошмар. Но я клянусь тебе... С этого дня всё будет иначе. Больше никаких замков. Никакой жестокости. Если ты захочешь увидеть Анну — она придет. Если ты захочешь уйти... — Чонгук запнулся, и его голос дрогнул, — я не стану тебя держать силой. Я буду завоевывать тебя каждый день заново, пока ты сам не захочешь остаться. Чимин молчал, вглядываясь в его лицо. Он видел, как сильно изменился Чонгук, как глубоко засела в нем тьма, но он также видел ту искру любви, которая выжила вопреки всему. — Ты правда изменишься? — тихо спросил Чимин. — Тот человек на веранде... он напугал меня до смерти. — Тот человек умер этой ночью вместе с твоим приступом, — твердо ответил Чонгук. — Я хочу быть тем, кого ты полюбил в десять лет. Сильным, чтобы защищать, а не чтобы причинять боль. Дай мне шанс, Чимин-а. Позволь мне показать тебе, что я всё еще твой «шоколадный мальчик», просто... немного поломанный жизнью. Чимин слабо улыбнулся. Его сердце, израненное и слабое, вдруг наполнилось тихим теплом. Он потянулся к Чонгуку, и альфа мгновенно подался навстречу, бережно подхватывая его, словно хрустальную вазу. Их поцелуй был совсем другим. В нем не было ярости, не было требования или жажды обладания. Это был медленный, горько-сладкий вкус исцеления. Чонгук целовал его нежно, пробуя на вкус его согласие, его прощение. Чимин ответил, запуская пальцы в темные волосы альфы, чувствуя, как внутри наконец-то воцаряется покой. — Я верю тебе, Гук-и, — прошептал Чимин в самые губы. — Но только не обмани меня снова. Мое сердце может не выдержать еще одного разочарования. — Никогда, — поклялся Чонгук, притягивая его к своей груди и укрывая их обоих одеялом. — Теперь мы будем строить наш мир не на страхе, а на том, что у нас всегда было. Нас не сломали семь лет разлуки — не сломает уже ничего. *** Прошло два месяца, которые стали для них настоящим исцелением. Особняк перестал быть крепостью и превратился в уютный дом, наполненный светом. Анна, увидев, что Чонгук действительно изменился и буквально носит Чимина на руках, поняла: ее миссия закончена. Она попрощалась, сказав, что теперь Чимин сам волен строить свою судьбу, и уехала, оставив их в покое. Солнечные лучи мягко рассыпались по кровати. Чимин проснулся первым. Он чувствовал себя невероятно легким — его сердце работало ровно, а в душе наконец-то воцарился штиль. Глядя на спящего Чонгука, который даже во сне крепко прижимал его к себе, Чимин почувствовал прилив нежности, смешанной с игривым желанием. Он осторожно выбрался из объятий, но лишь для того, чтобы в следующую секунду перекинуть ногу и медленно оседлать Чонгука. Чонгук проснулся мгновенно. Его глаза, еще подернутые сонной дымкой, тут же сфокусировались на лице Чимина, который сидел сверху, раскрасневшийся и сияющий. — Чимин-а... — прохрипел Чонгук, его голос был низким и бархатным от сна. — Что ты творишь так рано? Тебе нужно беречь силы, врачи говорили... Чимин не дал ему договорить. Он медленно насадился на него, заставляя Чонгука шумно выдохнуть и вцепиться пальцами в простыни. Омега начал двигаться, задавая ритм, который явно был быстрее того, что позволяли медицинские рекомендации. — Тише, Мини... осторожнее, — прошептал Чонгук, пытаясь перехватить его за бедра, чтобы замедлить. — Твое сердце... не надо так быстро, я боюсь за тебя. Чимин лишь закусил губу, глядя на него сверху вниз с вызовом и бесконечной любовью. Он перехватил руки Чонгука и прижал их к своей груди, туда, где под кожей бился ритм их общей жизни. — Не хочу тише, — выдохнул Чимин, ускоряясь и чувствуя, как внутри всё плавится от жара. — Я хочу быстрее, Гук-и. Я хочу чувствовать, что я живой, здесь и сейчас. С тобой. Мне надоело быть осторожным. Я хочу, чтобы ты взял меня так, как умеешь только ты. Чонгук не смог больше сопротивляться этому напору. Он перевернул их, оказываясь сверху, но на этот раз в его движениях не было ни грамма жестокости — только бесконечная, обжигающая мощь. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Чонгук ему в губы. — Но если ты хочешь быстрее... я подарю тебе весь мир на этой скорости. Это утро было наполнено не страхом, а чистым восторгом обладания. Они больше не лечили раны прошлого — они создавали свое будущее, где каждый вдох был общим, а каждое биение сердца — доказательством того, что любовь оказалась сильнее смерти и забвения. Чимин лежал на груди Чонгука, слушая его размеренное, сильное сердцебиение. В комнате царил уют, а за окном сиял ночной Сеул, который больше не казался им враждебным. Чимин поднял взгляд на Чонгука и коснулся его щеки. — Гук-и… я хочу попросить тебя об одном. О последнем шаге к нашей новой жизни. Чонгук внимательно посмотрел на него, переплетая их пальцы. — Всё, что захочешь, Мини. — Отпусти Тэхена, — тихо, но уверенно произнес Чимин. — Не ради него, а ради нас. Пока он в той темнице, часть твоей души всё еще живет той местью и ненавистью. Пусть он уходит. Пусть живет своей жалкой жизнью где-нибудь далеко, забытый всеми. Я хочу, чтобы мы начали всё с чистого листа, без теней в подвале. Чонгук долго молчал. В его глазах промелькнула старая искра жесткости, но, глядя на Чимина, на его шрамы и на то, как он светится любовью, альфа выдохнул и кивнул. — Хорошо. Завтра же его вывезут из страны. Он больше никогда не переступит границы Кореи. Ты прав… мне не нужна месть, когда у меня есть ты. Чонгук вдруг приподнялся, потянувшись к тумбочке. Он достал небольшую бархатную коробочку, которую хранил уже несколько недель, выжидая идеального момента. — Раз уж мы начинаем всё сначала… — Чонгук открыл коробочку. Внутри сверкало кольцо с редким бриллиантом, который в полумраке отливал нежно-оранжевым светом, напоминая тот самый мандарин из детства. — Пак Чимин, ты прошел со мной через ад и вернулся. Ты — мое сердце, мое дыхание и моя единственная правда. Стань моим мужем официально. Позволь мне до конца жизни доказывать, что я достоин твоей любви. Глаза Чимина наполнились слезами — на этот раз чистыми слезами счастья. Он не раздумывал ни секунды. — Да, — прошептал он, бросаясь в объятия Чонгука. — Да, Гук-и. Навсегда. Чонгук надел кольцо на его палец и закрепил это обещание долгим, глубоким поцелуем. Теперь они были не просто пленником и похитителем, не просто призраками из прошлого. Они были семьей. Несмотря на то что их жизнь наконец наполнилась счастьем, тень прошлого всё еще напоминала о себе. Врачи предупредили Чонгука: экспериментальная операция, сделанная в Германии, была лишь временным решением. Чтобы Чимин мог прожить долгую жизнь без страха, что его сердце однажды просто остановится, требовалась сложнейшая повторная коррекция. Чонгук не стал медлить ни секунды. Используя всё своё влияние и миллиардное состояние, он поднял на ноги лучших кардиохирургов мира. В один из вечеров в кабинете Чонгука собрались трое ведущих профессоров из Швейцарии и США. Они долго изучали снимки и показатели Чимина. — Господин Чон, — начал главный хирург, — риск огромен. Семь лет назад его сердце было сильно изношено, а повторное вмешательство — это ювелирная работа. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Чонгук, стоя у окна и сжимая кулаки так, что побелели костяшки, обернулся. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Мне не нужны проценты, — отрезал он. — Мне нужен результат. Я дам вам всё: любое оборудование, любые деньги, построю для вас личную клинику в любой точке планеты. Но Чимин должен жить. Если с его головы упадет хоть один волос по вашей вине — я сотру ваши имена из истории медицины. Вы поняли меня? Врачи синхронно кивнули. Они знали, что перед ними человек, который не принимает отказов. Чимин сидел на кровати, наблюдая, как Чонгук собирает его вещи для госпитализации. Он видел, как дрожат руки его сильного альфы, как тот пытается скрыть свой ужас за маской холодного спокойствия. — Гук-и, подойди ко мне, — тихо позвал Чимин. Чонгук сел рядом, и Чимин прижался своим лбом к его. — Я не боюсь, — прошептал омега. — Моё сердце выдержало семь лет тоски по тебе. Оно выдержит и это. Ведь теперь ему есть ради кого биться. — Я не отдам тебя смерти, слышишь? — Чонгук крепко обнял его, пряча лицо в изгибе шеи. — Я заплачу любую цену. Если богу нужно чье-то сердце взамен — пусть забирает моё. Но ты будешь дышать. На следующее утро Чонгук лично отвез Чимина в лучшую клинику Сеула, которую он полностью выкупил на время операции. Весь этаж был перекрыт охраной. Чонгук проводил каталку до самых дверей операционной, не выпуская руку Чимина до последней секунды. — Я буду здесь, прямо за этой дверью, — сказал Чонгук, целуя его пальцы. — Проснись для меня, Мини. Двери закрылись, и начались самые длинные часы в жизни Чон Чонгука. Часы, за которые он был готов отдать всё своё величие ради одного слова врачей: «Жив». Напряжение в операционном блоке достигло своего апогея. Пока лучшие хирурги мира боролись за жизнь Чимина, коридоры клиники внезапно заполнились вооруженными людьми в строгих костюмах. Это не были люди Чонгука. Чонгук, сидевший у дверей операционной, даже не успел среагировать, когда несколько человек направили на него оружие. Из лифта медленно вышел высокий мужчина с холодным взглядом и безупречной европейской выправкой. Это был Крис — тот самый немецкий жених, которого Чонгук считал лишь досадной помехой. — Чон Чонгук, я полагаю? — голос Криса звучал сталью. — Ты совершил ошибку, думая, что можешь просто забрать то, что принадлежит мне по праву закона и преданности. Люди Криса, используя эффект неожиданности и численный перевес, скрутили Чонгука. Альфа рвался из их рук, его глаза налились кровью от ярости. — Ты никто! — рычал Чонгук, пытаясь вырваться. — Ты — просто временная заплатка на его ране! Чимин вспомнил всё! Он любит меня, он выходит за меня замуж! Убирайся из моей страны, пока я не скормил тебя псам! Крис подошел вплотную к Чонгуку, не дрогнув ни единым мускулом. Он поправил свои запонки и посмотрел на закрытые двери операционной, за которыми лежал Чимин. — Ты говоришь о любви? — Крис усмехнулся, и эта усмешка была страшнее гнева Чонгука. — Где ты был все эти семь лет? Ты разрушал города, пока я держал его за руку после каждой остановки сердца. Ты убивал людей, пока я согревал его постель своим теплом, когда он дрожал от лихорадки. Все эти семь лет его сердце билось только потому, что я давал ему смысл жить. Ты для него — лишь кошмарное воспоминание, которое он наконец излечил. Крис повернулся к своим людям: — Как только операция закончится и его состояние стабилизируется, мы забираем его. Самолет готов. Он вернется в Германию, в свой настоящий дом. — Я убью тебя! — Чонгук бился в путах, его голос сорвался на крик. — Он не твой! Он мой до последнего вздоха! — Твоё время вышло семь лет назад, Чонгук, — холодно бросил Крис. — Ты принес ему только пулю и шрамы. Я принес ему жизнь. Чимин вернется ко мне, потому что в глубине души он знает: я — его спасение, а ты — его гибель. Крис приказал увести Чонгука в закрытую комнату под охраной, пока врачи не закончат операцию. Он не собирался отступать. Для него это была не просто борьба за омегу, это была битва за семь лет жизни, которые он вложил в Чимина. *** Стены клиники, которые должны были стать местом исцеления, превратились в зону боевых действий. Чонгук, ведомый яростью, граничащей с безумием, вырвался из заточения. Он не жалел никого: охрана Криса падала один за другим, не в силах остановить человека, у которого снова пытались вырвать смысл жизни. Двери распахнулись. Из палаты выходил Крис. На его руках, укутанный в стерильные простыни и опутанный трубками переносного аппарата жизнеобеспечения, лежал Чимин. Он был бледным, как мрамор, его ресницы даже не вздрагивали — он всё еще находился в глубоком послеоперационном сне. — СТОЙ! — взревел Чонгук, вскидывая оружие. Его палец дрожал на курке. — Положи его на место, или это здание станет твоей могилой! Крис даже не вздрогнул. Он поудобнее перехватил бесчувственное тело Чимина, прижимая его к своей груди так, словно это была величайшая драгоценность. Его люди окружили его плотным кольцом, закрывая щитами. — Ты опоздал, Чонгук, — Крис посмотрел на него с ледяным превосходством. — Пока ты играл в бандита, я подготовил эвакуацию. Но перед тем как мы улетим, я должен сказать тебе кое-что... Крис сделал шаг к вертолетной площадке, оборачиваясь через плечо: — Передай большое спасибо Тэхёну. Если бы не его звонок из твоей «неприступной» темницы, я бы никогда не узнал, что ты нашел моё сокровище. Твоя собственная самоуверенность и твои пленники помогли мне вернуть его домой. Эти слова стали последней каплей. Осознание того, что Тэхён, сидя в подвале, смог связаться с немцем и предать его, вызвало в Чонгуке настоящий взрыв. Он закричал от бессилия и ярости, бросаясь вперед, но плотный огонь охраны Криса заставил его отпрянуть за колонну. — Я УБЬЮ ТЕБЯ, КРИС! — кричал Чонгук, видя сквозь панорамное стекло, как вертолет заводится на крыше. — Я НАЙДУ ВАС В ЛЮБОЙ ТОЧКЕ МИРА! Я СОЖГУ ВСЮ ГЕРМАНИЮ, НО ВЕРНУ ЕГО! Крис лишь бросил последний взгляд на искаженное лицо Чонгука. — Ты больше никогда его не увидишь. Теперь он будет просыпаться в моих руках, и я позабочусь о том, чтобы твое имя стало для него лишь неприятным шумом в ушах. Вертолет оторвался от крыши, унося Чимина, который так и не открыл глаза, в неизвестность. Чонгук выбежал на площадку, стреляя в небо, пока патроны не закончились. Он упал на колени, глядя вслед улетающей машине. *** Черный внедорожник влетел во двор особняка на бешеной скорости, едва не снеся ворота. Когда Чонгук вышел из машины, охрана инстинктивно попятилась. Это был уже не их босс. Это было само воплощение смерти. Его рубашка была залита кровью, взгляд остекленел, а аура была настолько тяжелой, что казалось, сам воздух вокруг него вибрирует от ярости. Он не шел — он чеканил шаги по направлению к подвалу, и звук его тяжелых сапог эхом отдавался в тишине дома. Чонгук рывком распахнул стальную дверь темницы. Тэхен сидел в углу, его лицо было бледным, но на губах играла слабая, торжествующая усмешка. Он уже слышал шум вертолета над городом. Он знал, что его план сработал. — Ну что, Чонгук-и? — прохрипел Тэхен, поднимая глаза. — Птичка улетела? Чонгук не произнес ни слова. Он сократил расстояние между ними в один прыжок. Удар был такой силы, что Тэхен отлетел к стене, захлебываясь кашлем. Чонгук схватил его за волосы, заставляя смотреть на себя. — Ты… жалкое подобие человека, — голос Чонгука был пугающе тихим, лишенным всяких эмоций. — Я дал тебе жизнь семь лет назад только из жалости к нашей дружбе. Я должен был уничтожить тебя еще тогда, стереть в порошок, чтобы даже памяти о тебе не осталось. Чонгук достал нож и медленно приставил его к горлу Тэхена. Его руки больше не дрожали. Тот человек, который умел любить Чимина, улетел вместе с тем вертолетом. Остался только монстр, которому нечего терять. — Ты думал, что спас его? — Чонгук надавил на лезвие, оставляя тонкую алую полосу на коже Тэхена. — Ты отдал его человеку, который сотрет ему память снова. Ты лишил его единственного шанса быть счастливым со мной. И за это… я буду снимать с тебя кожу слой за слоем. Тэхен засмеялся, кашляя кровью прямо в лицо Чонгуку: — Зато он жив! И он далеко от тебя! Ты — проклятие, Чонгук! Всё, к чему ты прикасаешься, гниет! Посмотри на себя… ты уже не человек. Ты дьявол. — Если я дьявол, то добро пожаловать в мой личный ад, Тэхен, — отрезал Чонгук. Он швырнул Тэхена на пол и обернулся к своим людям, которые застыли в дверях. — Приготовьте всё для долгой «беседы». Он не должен умереть быстро. Я хочу, чтобы его крики были слышны до самой Германии. Чонгук вышел из подвала, вытирая окровавленные руки белоснежным платком. Он остановился в центре гостиной, где еще недавно они с Чимином пили чай. На полу лежал забытый мандарин. Чонгук раздавил его подошвой сапога, превращая в бесформенную кашицу. — Собирайте людей, — бросил он подошедшему помощнику. — Мы летим в Европу. Мне плевать на законы, плевать на границы. Если Крис думает, что спрятал его, он скоро поймет, что я готов сжечь весь мир, лишь бы вернуть свое. *** Чимин открыл глаза в роскошной спальне, залитой серым светом немецкого утра. Всё тело казалось налитым свинцом. Рядом сидел Крис, его лицо было маской фальшивого сострадания. — Где... где Чонгук? — едва слышно прошептал Чимин, пытаясь ухватиться за ускользающее воспоминание о теплых руках альфы. Крис тяжело вздохнул и сжал его ладонь. — Чимин, дорогой... Чонгук — это всего лишь побочный эффект твоего состояния. Авария в Сеуле была тяжелой, твой мозг пострадал. Врачи предупреждали, что из-за лекарств и стресса ты можешь видеть образы из своего далекого прошлого. Этого человека нет. Он — твой бред. Чимин хотел закричать, что это ложь, что он чувствовал его поцелуи, но Крис кивнул медсестре. Ему ввели новую, чудовищную дозу седативных. Разум Чимина начал тонуть в вязком тумане, превращая реальность в серые клочья. Родители Чимина, которые все эти годы жили в Германии под защитой Криса, наконец поняли, что их «благодетель» — монстр. Увидев, в каком состоянии находится их сын, они попытались вмешаться. — Ты убиваешь его! — кричал отец Чимина, пытаясь прорваться в палату. — Мы забираем его! Мы расскажем правду! Крис медленно повернулся к ним. В его глазах не было ни капли жалости. Для него они стали отработанным материалом, препятствием на пути к обладанию «сокровищем». — Вы совершили ошибку, — тихо сказал Крис. — Вы думали, что имеете право голоса. Всё произошло на глазах у полубессознательного Чимина. Двери в его комнату были приоткрыты. Сквозь пелену лекарственного сна он увидел вспышки и услышал глухие звуки выстрелов. Его родители упали прямо на пороге его комнаты, пытаясь в последний раз дотянуться до него руками. Шок от увиденного оказался сильнее любого яда. Вид крови самых близких людей и осознание того, что его единственная защита уничтожена, разорвали тонкую нить, связывавшую Чимина с реальностью. Его сердце, только что перенесшее операцию, дало сбой. Приборы в комнате неистово запищали. Чимин не закрыл глаза — они остекленели, уставившись в одну точку. Его разум, не в силах вынести двойную пытку — потерю Чонгука и смерть родителей — просто выключился. Чимин впал в глубокую кому, из которой врачи не давали шансов выйти. Он ушел туда, где нет боли, нет Криса и нет правды, которая убивает. Крис в ужасе застыл над телом Чимина. Он получил то, что хотел — Чимин теперь полностью принадлежит ему, неподвижный и безмолвный. Но он потерял его душу. Тем временем Чонгук уже высадился в порту Гамбурга. Он еще не знает, что родителей Чимина больше нет, а сам Чимин находится между жизнью и смертью. *** Гамбург содрогнулся от звуков войны, которую Чонгук привез с собой через океан. Стены старинного немецкого замка, видевшие века истории, теперь были забрызганы кровью охраны Криса. Чонгук шел сквозь дым и огонь, не чувствуя боли от собственных ран. В его руках был автомат, а в душе — выжженная пустыня. Когда он вышиб массивные дубовые двери главной спальни, реальность ударила его в лицо сильнее любой пули. На полу, прямо у входа, лежали тела родителей Чимина. Те самые люди, которые когда-то прятали от него сына, теперь лежали в луже собственной крови, пав от рук того, кому доверились. Чонгук на мгновение замер, его сердце пропустило удар — он понял, что Чимин остался совсем один в этом мире монстров. В центре комнаты, в стерильной тишине, нарушаемой только механическим ритмом аппарата ИВЛ, Крис склонился над Чимином. Он нежно ласкал бледную, почти прозрачную щеку омеги и шептал: — Мой маленький... теперь нам никто не помешает. Мы будем вместе в тишине. — УБЛЮДОК! ОТСТАНЬ ОТ НЕГО! — взревел Чонгук, вскидывая оружие. Крис даже не обернулся. Он медленно наклонился и запечатлел долгий, прощальный поцелуй на виске Чимина. Его голос был полон болезненного спокойствия: — Ты опоздал, Чонгук. Он ушел. Его разум сломался, когда он увидел смерть родителей. Он больше не вернется. Ты получил его тело, но душа Чимина выбрала темноту, чтобы не видеть тебя и меня. Крис наконец повернулся, и в его руке Чонгук увидел детонатор. Лицо немца исказила гримаса безумия. — Ты думаешь, ты победил? Все эти семь лет, когда он спал со мной, когда он улыбался мне... он звал тебя во сне. Каждую чертову ночь я слышал твоё имя! Я ненавидел тебя каждой клеткой своего тела. Я лечил его, я давал ему жизнь, а он всё равно принадлежал призраку из корейских трущоб. — Если он не будет моим в этой жизни, он не достанется тебе ни в какой! — Крис большой палец положил на кнопку. — Этот замок взлетит на воздух через тридцать секунд. — Я НЕ ОСТАВЛЮ ЕГО ВО ВТОРОЙ РАЗ! — закричал Чонгук. Ему было плевать на Криса, плевать на детонатор. Он бросил автомат и рванулся к кровати. Одним мощным движением он сорвал все датчики и трубки, которые удерживали Чимина. Он подхватил невесомое, обмякшее тело омеги на руки, прижимая его к своей груди так крепко, словно хотел передать ему свой собственный ритм сердца. — Мини... Мини, дыши ради меня! — рыдал Чонгук, закрывая тело Чимина собой. — Слышишь? Мы уходим. Мы уходим домой! Крис нажал на кнопку. Гулкий взрыв в подвалах заставил замок содрогнуться. Потолок начал осыпаться вековой пылью и камнями. Чонгук не побежал к выходу. Он опустился на колени прямо там, укрывая Чимина своим телом, шепча ему в губы клятвы любви под грохот рушащихся стен. Он не боялся смерти. Он боялся только одного — что Чимин откроет глаза в раю и не увидит его рядом. Этот момент стал гранью между мирами. Когда первый взрыв сотряс фундамент замка и стены пошли трещинами, Чонгук почувствовал то, во что уже не смел верить — едва ощутимое, слабое движение пальцев Чимина. Омега, находясь в глубокой коме, инстинктивно вцепился в окровавленную ткань рубашки своего альфы, словно это была единственная нить, связывающая его с жизнью. — Ты здесь... ты со мной... — прохрипел Чонгук, и этот жест дал ему силу, превосходящую человеческие возможности. Окутанный дымом и пламенем, он рванулся к панорамному окну. Сзади прогремел основной взрыв — Крис привел приговор в исполнение. Чонгук, прижимая Чимина к груди и закрывая его голову своим телом, выбил стекло и шагнул в бездну. Ледяная вода озера приняла их, поглощая жар огня. Чонгук вынырнул на поверхность, жадно хватая воздух и удерживая голову Чимина над водой. Обернувшись, он увидел, как величественный замок превращается в гигантский погребальный костер. Крис, родители Чимина и вся та ложь, что строилась семь лет, исчезли в очищающем пламени. От прошлого не осталось ничего, кроме пепла, оседающего на черную воду. Чонгук из последних сил выбрался на берег. Он рухнул на колени прямо в прибрежную грязь, всё еще сжимая в объятиях безмолвное тело. — Мы вышли, Мини... Мы свободны, — шептал он, захлебываясь слезами и кашлем. Он бережно уложил Чимина на траву. Омега был пугающе тихим. Его грудь едва заметно вздымалась — аппарат ИВЛ остался в руинах, и теперь его израненное сердце и легкие должны были бороться сами. Лицо Чимина было спокойным, почти безмятежным, словно он всё еще бродил где-то в своих снах, вдали от этой бойни и боли. Чонгук припал к его губам, делясь своим дыханием, а затем начал исступленно целовать его лицо, глаза, холодные пальцы. — Пожалуйста, вернись... — умолял он, прижимаясь лбом к его лбу. — Я убил их всех. Я разрушил их мир. Больше никто не причинит тебе боли. Просто открой глаза. Посмотри на своего Гук-и... Но Чимин ничего не чувствовал. Он оставался в своей глубокой, защитной коме. Для него не было взрыва, не было ледяной воды и не было триумфа Чонгука. Его рука, которая секунду назад сжимала рубашку, снова бессильно опала. Чонгук поднял его на руки, вставая во весь рост на фоне догорающего замка. Его люди уже бежали к нему с медицинскими сумками, но Чонгук не отдавал его. Он нес его к машине, как самое хрупкое сокровище во вселенной. *** Прошло несколько месяцев. Частная клиника на берегу океана, скрытая от всего мира. Чонгук сидит у кровати Чимина, как и каждый день до этого. Он больше не носит оружие, его взгляд стал тихим и печальным. Он читает Чимину книги, рассказывает о мандариновых садах, которые он посадил вокруг этого дома, и ждет. Чимин всё еще в коме, но врачи говорят, что показатели мозга улучшаются. Он спит, согреваемый любовью человека, который ради него стал монстром, а затем — его единственным хранителем. Чонгук берет руку Чимина и целует кольцо, которое он надел ему на палец в ту ночь. — Я никуда не тороплюсь, Мини. Я ждал семь лет. Я подожду еще вечность. Главное, что ты дышишь под моим небом. Чонгук больше не был тем разрушителем, который сжигал города ради мести. Теперь он был созидателем, строившим хрупкий мир вокруг одного-единственного человека. В один из дней, перебирая старые письма и обрывки своих записей семилетней давности, он наткнулся на пожелтевший листок. Там, почерком юного Чимина, была нарисована карта Италии и короткая фраза: «Когда-нибудь мы будем гулять по Милану и смотреть на море, и никто не скажет нам, что мы не можем быть вместе». Чонгук закрыл глаза, прижимая листок к губам. Это стало его новой целью. Чонгук перевез Чимина в Италию. Он купил небольшую виллу на побережье, вдали от шумных туристических троп, где воздух был пропитан солью и ароматом лимонных деревьев. В один из вечеров, когда закат окрасил небо в цвета спелого персика, Чонгук решил устроить для Чимина их личный «Милан». Он переодел его в легкий костюм из тончайшего белого шелка, бережно застегивая пуговицы, словно на драгоценной статуе. Он расчесал его мягкие волосы и надушил его любимым ароматом. Чимин выглядел прекрасным, спящим принцем, чье лицо наконец-то разгладилось от теней прошлого. Прямо над бирюзовой гладью моря Чонгук построил крошечный стеклянный домик на сваях. К нему вел деревянный мостик, усыпанный лепестками роз. Внутри не было ничего лишнего — только мягкое ложе, свет свечей и шум волн, разбивающихся под полом. Чонгук поднял Чимина на руки. Он нес его медленно, наслаждаясь каждым шагом, чувствуя его ровное, спокойное дыхание. Опустив его на шелковые подушки в этом «домике у моря», Чонгук сел рядом на колени. Он взял бледную руку Чимина, на которой сверкало то самое кольцо, и начал покрывать её бесконечными поцелуями. — Мы на месте, Мини... — прошептал Чонгук, и его голос дрогнул от нежности. — Это твой Милан. Это наше море. Посмотри, здесь нет ни Криса, ни Тэхена, ни боли. Только ты и я. Он целовал его запястья, локти, ключицы, шепча слова, которые копил все эти долгие, страшные годы: — Я люблю тебя больше, чем жизнь. Я люблю тебя так сильно, что готов был стать дьяволом, чтобы вырвать тебя у смерти. Прости меня за ту боль, что я причинил... Прости, что не смог защитить твоих родителей. Но клянусь, теперь каждое твое пробуждение будет праздником. Чонгук прижался губами к виску Чимина, закрыв глаза. — Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь и целовать твои руки, пока ты не почувствуешь, как сильно я тебя жду. Ты — моё единственное спасение, Чимин-а. В этот момент, под шум итальянского моря, в стеклянном домике случилось маленькое чудо. Веко Чимина едва заметно дрогнуло, а его пальцы, лежащие в руке Чонгука, слабо, почти неощутимо сжались в ответ. Чонгук замер, боясь дышать. Он знал: это не просто рефлекс. Чимин слышал его. Чимин возвращался домой. Вечер в стеклянном домике над морем казался бесконечным. Шум прибоя под ногами создавал ритм, похожий на биение сердца, и Чонгук, не отпуская руки Чимина, начал говорить. Его голос был тихим, полным надрыва и сокровенной нежности — он выливал всю свою душу, надеясь, что слова станут тем мостом, по которому Чимин вернется назад. — Помнишь, Мини?.. — прошептал он, поглаживая большим пальцем его костяшки. — Ту старую школу и пыльный двор? Я был тогда никем, оборванцем, которого все презирали. Помнишь, как те парни из старших классов повалили меня за школой? Они били меня ногами, а я просто свернулся в клубок и ждал, когда всё закончится. И тут появился ты. Чонгук слабо усмехнулся сквозь подступившие слезы. — Такой маленький, хрупкий, но с таким огромным сердцем. Ты бросился прямо в центр, закрыл меня собой и кричал на них так, будто в тебе была сила целой армии. Ты не побоялся их. Ты всегда был на моей стороне, даже когда весь мир отворачивался. Ты дал мне жизнь тогда, Чимин-а. Ты дал мне повод хотеть стать кем-то... ради тебя. Чонгук наклонился ниже, касаясь своим носом кончика носа Чимина. — Все эти годы... всё, что я делал — и хорошее, и ужасное — я делал, потому что искал твой свет. Мы потеряли семь лет, нас разрывали на части, нас пытались стереть из памяти друг друга. Но посмотри... мы всё еще здесь. Я больше не допущу этой ошибки. Я не оставлю тебя. Слышишь? Мы будем вместе еще сто лет, тысячу... пока само время не иссякнет. Он замолчал на мгновение, глядя на безмятежное лицо омеги, и его самообладание окончательно рухнуло. Чонгук припал к губам Чимина в отчаянном, умоляющем поцелуе. В этом поцелуе была вся его боль, всё раскаяние и вся его вера. — Пожалуйста... — простонал он прямо в его губы, обжигая их своим дыханием. — Умоляю тебя, Мини... открой глаза. Не оставляй меня в этой темноте одного. Посмотри на меня. Твой Гук-и здесь. Я привел нас к морю. Я защитил нас. Просто вернись ко мне... И в этой звенящей тишине, нарушаемой только всхлипами Чонгука, случилось то, ради чего он был готов сжечь весь мир. Длинные ресницы Чимина затрепетали. Сначала едва заметно, словно крылья бабочки, а затем он издал тихий, едва слышный вздох — первый осознанный вздох за долгие месяцы. Чонгук замер, перестав дышать, когда веки Чимина медленно, с трудом приоткрылись. В затуманенных, сонных глазах омеги отразился закат и лицо Чонгука, мокрое от слез. Чимин смотрел на него долго, пытаясь осознать реальность, а затем его губы дрогнули, складываясь в самую слабую, но самую настоящую улыбку. — Гук-и... — прошептал он, и этот звук был для Чонгука прекраснее любой музыки. — Ты... привел меня в Милан? Чонгук зарыдал в голос, прижимая Чимина к себе так крепко, как только позволяла осторожность. Кошмар закончился. Теперь впереди были только сто лет солнца, шума моря и любви, которую больше никто не смел отнять. Чонгук не мог перестать целовать его лицо, руки, кончики пальцев. Каждое движение было наполнено таким трепетом, словно он боялся, что Чимин — это лишь прекрасное видение, которое может растаять от одного неосторожного вздоха. — Я так скучал по тебе... — шептал Чонгук, прижимаясь своим лбом к его. — Каждая секунда без твоего голоса была для меня пыткой. Я думал, что сойду с ума в этой тишине. Чимин попытался приподнять руку, чтобы коснуться щеки Чонгука, стереть эти бесконечные слезы, но его мышцы были слишком слабыми после долгой комы. Пальцы лишь едва заметно дрогнули на шелковом покрывале. В его глазах отразилась мимолетная паника и беспокойство — он почувствовал в груди непривычную легкость и испугался, что его сердце снова подводит его. Заметив этот испуганный взгляд, Чонгук тут же перехватил его ладонь и плотно прижал её к своей груди, а затем приложил к груди самого Чимина. — Тише, мой маленький, тише... — ласково проговорил он, заглядывая в самую глубину его зрачков. — Всё закончилось. С твоим сердцем всё прекрасно. Врачи сотворили чудо, оно бьется ровно и сильно. Теперь оно болит только от любви, а не от болезни. Чимин глубоко вздохнул, и на этот раз вдох был полным, свободным, без той режущей боли, которая преследовала его годами. Он почувствовал, как тепло Чонгука проникает сквозь кожу, успокаивая его измученное сознание. — Я здесь, — продолжал Чонгук, целуя его в губы коротким, нежным поцелуем. — Я никуда не уйду. Больше никаких операций, никаких врагов и никакого страха. Только это море, этот домик и мы. Ты просто отдыхай, набирайся сил. Я буду твоими руками и твоими ногами, пока ты не окрепнешь. Чимин закрыл глаза, на этот раз с легким сердцем. Он чувствовал, как Чонгук осторожно укладывается рядом, обнимая его так бережно, словно он был самым редким сокровищем на земле. Под мерный шум итальянских волн Чимин наконец-то уснул по-настоящему — зная, что когда он проснется, его Гук-и всё еще будет рядом. *** Прошло пять лет, и если бы кто-то сказал тому изломанному, полному ярости Чонгуку из прошлого, что его жизнь превратится в этот тихий рай, он бы не поверил. Милан подарил им то, чего не смог дать Сеул — анонимность, покой и бесконечное лазурное море, которое смыло все кровавые следы их истории. Вилла утопала в цветах и зелени. На золотистом песке, прямо у кромки воды, раздавался звонкий смех. Трое детей — маленькие копии своих родителей — с визгом убегали от волн и от своего отца, который, казалось, помолодел на десять лет. В его глазах больше не было тьмы, только отражение солнечных бликов и безграничное обожание. Чимин сидел в плетеном кресле на террасе, подставив лицо мягкому морскому бризу. Его кожа сияла здоровьем, а на лице играла умиротворенная улыбка. Он осторожно погладил свой большой, круглый живот — восьмой месяц четвертой беременности делал его походку тяжелой, но каждый толчок внутри был для него напоминанием о жизни, которую они отвоевали у смерти. Чонгук, оставив детей строить замок из песка, поднялся на террасу. Он был босиком, с растрепанными волосами и мокрыми следами на одежде. Подойдя к Чимину, он опустился перед ним на колени, как делал это тысячи раз. Он бережно взял лицо Чимина в свои ладони и припал губами к его шее — прямо в то место, где красовалась его метка. Это был их священный союз, символ того, что они принадлежат друг другу навечно. — Ты даже не представляешь, как сильно я вас всех люблю, — прошептал Чонгук, его голос всё еще вибрировал от тех чувств, что переполняли его сердце. — Каждый раз, глядя на тебя, я благодарю небо за то, что ты тогда открыл глаза. Ты — всё моё существование, Мини. Безумно, до последнего вздоха... Чимин зарылся пальцами в его густые волосы, нежно притягивая к себе для поцелуя. Его сердце, когда-то такое слабое, теперь билось ровно и уверенно, переполненное счастьем. — Мы прошли через ад, Гук-и, чтобы заслужить это небо, — улыбнулся Чимин, светясь изнутри. — И это только начало. Ты ведь помнишь своё обещание? Нас ждет как минимум столетие такой жизни. Вместе. До самого конца. Чонгук улыбнулся в ответ и прижался ухом к его животу, слушая сердцебиение своего четвертого ребенка. В этом тихом доме у моря больше не было места боли — только любовь, которая оказалась сильнее памяти, пуль и самой смерти.