Уроки рисования

В детстве я очень редко видел своих родителей. До семи-то лет ещё ничего, но как только пошёл в школу, и мама взяла ещё половину ставки… Да, с этого момента я, в каком-то очень широком смысле, осиротел. Порой мог целые дни, даже всю рабочую неделю не видеть ни отца, ни матери. Дело в том, что папа мой был строителем-ремонтником и занимался в основном частными заказами далеко от города. Он запросто мог и неделю, и две не появляться дома. Правда, потом мог несколько дней посидеть, пока новая работа не найдётся, и уж тогда опять… Короче, его я хоть иногда видел. А вот мама уходила раньше, чем я просыпался, и приходила чаще всего позже, чем я ложился спать. Если бы не жившая с нами бабушка, я бы, наверное, умер с голоду. Бабушка реально всех выручала. Она у меня была хорошая, но слишком уж старенькая — ей было далеко за семьдесят. Не столько присматривала за мной, сколько кормила. Разбудит в школу, завтрак даст, потом обед и ужин приготовит, а остальное… Ну, я мог бы запросто вообще не делать уроки, но мне это почему-то даже в голову не приходило. В младших классах я свято верил, что учителя обо мне заботятся и желают мне только блага. С чего же я уроки-то делать не буду? И тогда же, во втором классе, я плотно познакомился с нашей соседкой по лестничной клетке, Жанной Ивановной Стоговой. Нет, так-то я её и раньше видел, здоровался там, но никогда не общался. А тут вдруг бабушке худо стало, встать с кресла не смогла. Я, конечно же, позвонил в скорую, но там сказали, что вызовов много и приедут как раз-таки нескоро. Испугался неимоверно, что бабушка сейчас умрёт, и бросился соседей на помощь звать. В одну дверь звоню — тишина. В другую — тоже. Будний день, три часа, иного и быть не могло. Наконец звоню в последнюю на этаже и слышу, кто-то открывать идёт. Сразу так успокоился и даже смог внятно объяснить, в чём дело. Жанна Ивановна не очень-то бабушке и помогла, врачебных навыков у неё не имелось. Но зато она была рядом, следила вместе со мной за бабушкой и отвлекала меня разговорами. В основном расспрашивала про мои интересы, про школу, про мечты: кем хочу стать, когда вырасту? Обычные взрослые разговоры с детьми. Немного скучные, но в тот момент очень нужные. Наконец мы дождались скорой, и они забрали бабушку с собой. Жанна Ивановна предложила мне пойти к ней в гости до прихода родителей, если страшно одному оставаться. Я отказался. Мама ведь говорила мне в редкие минуты нашего общения, чтобы я ни в коем случае не ходил никуда с незнакомыми людьми. А соседка таковой всё-таки воспринималась. Я же про неё ничего толком и не знал. Да и вообще, одиночество меня не так уж и сильно пугало. Наоборот, когда бабушку увезли, спокойно стало. О ней, мол, позаботятся, и мне волноваться не о чем. Наивный мальчишка, верящий во всесилье врачей. Самое интересное, что я только к вечеру решился позвонить маме на работу, рассказать обо всём. Уж очень она не любила, когда ей звонят, отвлекают. Но в этот раз она на меня наорала за то, что я ей раньше ничего не сказал. И тут же, подорвавшись с работы, поехала сперва в больницу, а потом домой. Она даже несколько выходных взяла, пока бабушка в больнице лежала. А ещё, выслушав мой рассказ, пошла поговорить с Жанной Ивановной. Спасибо за помощь сказать. — Очень приятная женщина, — поделилась она своим мнением после беседы. — Можешь смело к ней в гости ходить, если позовёт. Тебе даже полезно будет. Я лишь пожал плечами и принял к сведению, но в целом было как-то всё равно. Я и не думал, что соседка меня опять в гости звать будет. С чего бы? И оказалось, что я очень сильно ошибался. Мои родители много работали. Невероятно много. Неприлично много. И зарабатывали очень неплохо. Однако на нашей повседневной жизни это не очень-то и сказывалось. Не знаю, копили ли они на что-то или просто слишком жадные были, но никаких особых благ на мою долю не перепадало. Нет, у нас всегда была хорошая еда, одежда не из дешёвых, да и вообще квартира выглядела очень пристойно. Однако всяческие развлечения мои оплачивать они не торопились. С них было трудно выбить денег даже на новый пластилин, чего уж там говорить о такой вещи, как игровая приставка. А мне её очень хотелось. Они были у многих ребят, и мне даже довелось пару раз поиграть. С тех пор я загорелся мечтой получить такую себе в собственность, но… Родители отказались мне её дарить даже на день рождения. А я всё мечтал. Мечтал и страдал. Страдал, надо сказать, далеко не безмолвно: при каждом удобном случае рассказывал и жаловался. Всё надеялся, что какой-нибудь взрослый сжалится и купит мне её. И, что характерно, так оно и получилось. Ну, почти. Однажды, когда я шёл из школы, на площадку вышла Жанна Ивановна. Она опять пригласила меня в гости, а когда я, желая побыстрее разобраться с уроками, отказался, она вдруг сказала: — А я Сегу купила. Не хочешь поиграть? Ох, как же загорелись у меня глаза! Я аж подпрыгнул от радости и возбуждения. — А мне можно, точно? — Конечно можно. Я же для тебя её и купила. Забежав на минутку домой — бросить рюкзак и предупредить уже вернувшуюся из больницы бабушку, — я опрометью бросился в квартиру соседки, чуть не сбив бедную женщину с ног. А там меня и в самом деле ждала новенькая Мега Драйв: уже подключённая и с несколькими картриджами. Мечта сбылась! — Я правда могу в неё поиграть? — спросил я, всё ещё до конца не веря глазам. — Можешь. Но только у меня есть одна просьба… Да, видимо, в каждом счастливом моменте есть свой подвох, и на каждое море мёда найдётся корыто дёгтя. Однако условие соседки мне не показалось каким-то совсем уж тяжёлым. Немного странноватым — и не более того. По её настоянию я должен был переодеться в специально подготовленное ею платье. Девчачье платье, само собой. Бело-зелёное такое, длиной до колен, с листиками. Переоделся? Тогда играй сколько хочешь. Правда, есть ещё одно условие: никому про наши посиделки не рассказывать. — Если мама спросит, скажи, что я тебя рисовать учу, — велела Жанна Ивановна. Меня, в общем-то, и предупреждать было не нужно: мои родители игры не очень-то и одобряли. Я бы им всё равно ничего рассказывать не стал. Да и как расскажешь? Когда? Во сне? А что до платья, так меня это совсем не напрягало. И вопросом, зачем соседке это всё нужно, я тоже не задавался. А с чего бы? Бери, пока дают, и не смотри коню в зубы! Поначалу я заходил к ней далеко не каждый день. Сам не напрашивался, ждал приглашения, но когда раздавался телефонный звонок, со всех ног бежал брать трубку, ожидая очередной сеанс игры. Сеанс игры и новый наряд. Жанна Ивановна каждый раз подбирала для меня что-то новенькое: то платье, то юбку с футболкой, а то и розовые шортики с двумя цветочками на карманах. Обычные девчачьи вещи на самом деле, ничего изуверского. Шорты мне даже понравились — очень удобные. В целом всё было очень хорошо: пришёл к соседке, переоделся и сиди себе играй спокойно. Она меня почти не тревожила и требовала прерваться лишь для обеда, которым охотно со мной делилась. Вкусный обед, кстати, но разговоры за едой меня раздражали. Я как-то в тишине привык есть, а тут рядом хозяйка сидит, о школе расспрашивает. Зато потом ещё много часов игры было, до самого вечера. Ужинать я всё-таки домой приходил, и там же уроки делал. И так продолжалось где-то год, до того момента, когда с бабушкой случился очередной приступ. Приступ, от которого она уже не оправилась. Смерть близкого — такая штука… Я помню, как тяжело было в моменте, как страшно и горько. А ещё помню, что я довольно-таки быстро от этого отошёл. Наверное, возраст сработал, не знаю. Впрочем, родители мои тоже недолго убивались, ибо вскоре перед ними встала вполне насущная проблема: а с кем меня, собственно, оставлять? Конечно, мне уже было десять, и некоторая автономность имелась, но всё равно целый день в одиночку… А питаться чем? В общем, мама отправилась договариваться к Жанне Ивановне, чтобы та приглядывала за мной и занималась вопросами моего питания. За некоторую плату, разумеется. Но та от денег отказалась, сказала, что ей нравится со мной возиться и вообще негоже за добрые дела с людей чего-то требовать. Мама была рада. Мадам Стоговая была рада. А уж как был рад я! Это же означало, что я теперь смогу постоянно играть! Так-то оно так, да только не совсем. Нет, времени за приставкой я и в самом деле стал проводить куда больше, вот только и новых занятий у меня появилось немало. В том числе и те самые уроки рисования, что до сих пор были мифическими, стали вполне даже реальными. Жанна Ивановна Стоговая — известная художница. Известная, правда, не под своим именем и персона ни разу не публичная, но картины её очень популярны и ценятся довольно высоко. Она хорошо на них зарабатывала. Куда больше, чем смогли накопить мои родители, трудясь в поте лица. Но ровно так же, как и они, соседка не особенно-то и любила свои деньги тратить и потому жила довольно-таки скромной жизнью. У неё была двушка в нашем, право слово, очень неплохом доме. Была старенькая машина, что вечно стояла перед подъездом, раздражая иных автомобилистов. А больше ей ничего было и не нужно. Она оборудовала одну из комнат как мастерскую, а в другой именно жила. Жила и принимала немногочисленных гостей. В основном меня. Хотя вскоре после смерти бабушки квартира напротив перестала быть для меня чужим местом и стала скорее вторым домом. Может, даже более важным, чем первый. Жанна Ивановна не всегда умела хорошо рисовать. Талант у неё открылся с детства, и родители неустанно пытались развивать способности дочки, но ничего выдающегося она не достигла. Профильный вуз, работа, семья… Поначалу её картины были не так уж и популярны. Но потом однажды случилась большая трагедия. Трагедия, которая так сильно повлияла на бедную женщину, что изменила в том числе художественный стиль. Когда я впервые увидел её работы, мне стало не по себе. Вроде бы это были самые обычные картины: пейзажи, натюрморты, даже парочка батальных сцен. Но каждая была как-то странной, и при взгляде на неё брала оторопь. Не страх, не отвращение, но какое-то пронзительное чувство тоски… Такие вещи трудно передать словами, это чистая эмоция. А для ребёнка было сложно даже понять, что именно чувствуешь. Однако в том, что картины её безбожно талантливы, я не засомневался ни на секунду. У меня же, увы, особых способностей к живописи не нашлось. — А зачем мне тогда учиться? — спросил я у Жанны Ивановны, когда закончился первый урок и она вынесла столь угнетающий вердикт. Я стоял перед ней в одном из платьев, кажется в красном. Оно было немножко заляпано краской, но наставница не обращала на это никакого внимания. Она листала альбом, вглядывалась в результаты моего труда. — Причин много. Во-первых, это то, чему я действительно могу тебя научить. Во-вторых, это полезно для развития, — заявила мне Жанна Ивановна, отложив наконец альбом. — В-третьих, ты вовсе не обязан становиться всемирно известным художником. Есть, знаешь ли, очень хорошие ремесленники, которые не меньше меня зарабатывают. Ну и в-четвёртых, мы уже сказали твоей маме, что я тебя рисовать учу. Она ведь может и спросить результаты. Звучало это всё на удивление убедительно. Её слова помогли мне преодолеть и разочарование в собственной бездарности, и странную оторопь от висящих в мастерской картин. Да и вообще я тогда впервые задумался над будущим. Кем я хочу стать? Чем заниматься? Уж точно не пропадать целыми днями на работе, как мама с папой. Не сидеть в скучном офисе, как мама (бывал я там, жуть-тоска и много уныния), и не кирпичи таскать, как папа. Рисовать же мне в целом нравилось. Почему бы не научиться этому? Уж лишним точно не будет! И вот таким вот образом я стал как бы ученицей Жанны Ивановны. Ученицей потому, что она сама меня так называла. Так и говорила, прямо очень напыщенно: — Ученица моя, я хочу, чтобы ты внимательно слушала! Часто говорила, так как я особой усидчивостью не отличался. Странное дело, кстати: я хорошо справлялся с домашними заданиями, но вот на уроках получал постоянные замечания. Не крутись! Не болтай! Слушай внимательно! Порой учителя даже срывались на крик. Не то чтобы я был главным в классе хулиганом, но проблемы доставлял, признаю. А вот наставница в деле искусства ни разу на меня голос не повысила. Во время занятий говорила всегда спокойно, до комичности напыщенно и очень проникновенно. Но только во время занятий! В обычной-то жизни она ничем таким не отличалась. Её вообще вряд ли кто-то мог принять за популярную талантливую художницу. Чуть полноватая дама с густыми бровями и тонкими губами. Не слишком красивая, одевается просто и немножко консервативно. На улице такую увидишь и ни за что от остальных женщин не отличишь. Но внешность, как говорят, обманчива. Наверное, Жанна Ивановна специально старалась, чтобы лишний раз не выделяться. Ей-то внимание было ни к чему. Ученичество моё длилось долго. Очень долго. Годы! И все эти годы протекали, прямо скажем, не слишком разнообразно. Нет, перемены случались, но они не выходили за пределы мастерской. В жизни же обычной у меня почти не происходило никаких изменений. И если бы нам лучше преподавали биологию, я бы, наверное, понял, что это симптом весьма тревожный. Дело всё в том, что у меня ни к тринадцати годам, ни даже к пятнадцати так и не начались никакие процессы, что принято в широких кругах называть половым созреванием. Ну, то есть да, не всем юношам предстоит стать потными и волосатыми качками, но в той или иной мере, раньше или позже, через созревание проходят все. Природу ведь не обманешь, не так ли? В любом случае, чтобы о таких вещах хотя бы задуматься, нужно что-то такое знать. А мне это никто не объяснял: ни в школе, ни дома. Родители-то, как и раньше, работали на износ и ни на что больше не обращали внимания. А школа… ну, уроки полового воспитания — это ведь для слабаков! Да и вообще не то чтобы я был своим внешним видом как-то особо недоволен. Нет, конечно, на фоне других ребят я казался изнеженным хиляком, да это, пожалуй, так и было. Я ведь не играл в футбол, не лез в неприятности и не дрался. Всё своё время я проводил в домашних условиях и редко держал в руках что-то тяжелее кисточки или джойстика. И ровно по той же причине меня не особо волновало, чего там обо мне думают и говорят другие. Побить не пытаются — оно и ладно. Я же всё равно ни с кем уже давно не общался. На удивление быстро вся моя жизнь свелась к четырём основным ролям. Роль ученика в школе — это понятно. Роль порядочного и старательного сына дома… Ну, я играл её, когда наступал подходящий момент. Когда отец ждал очередного заказа, например, или когда у мамы случался редкий выходной. Всё же остальное время я проводил дома у Жанны Ивановны, прилежно занимаясь рисованием, играя в уже новую и куда более дорогую приставку, делая уроки… В общем и целом я там жил. Жил в третьей и четвёртой роли: ученицы и её дочери. К этой последней роли она подводила меня очень медленно и аккуратно. Сначала были платья. Потом третья роль, с которой я так легко примирился. Постепенные попытки сделать меня чуточку красивее: немножко подровнять волосы, браслетик, подходящий к платью. Наставления в области правил и хороших манер… Вообще, если так задуматься, за все эти годы Жанна Ивановна занималась моим воспитанием на порядок больше, чем родные родители. Воспитанием, как оказалось, скорее на женский манер, хотя я этого так сразу-то и не понял. А когда понял, меня это уже не волновало. Я на тот момент уже постоянно ходил с длинными волосами, а дома у наставницы имел целый девчачий гардероб, из которого сам, не задумываясь, выбирал себе наряды. Чаще всего какие-нибудь прикольные шортики и чего-нибудь симпатичное наверх. Когда холодно, ещё и колготки в дополнение. Иногда, правда, надевал самое красивое платье, чтобы Жанну Ивановну порадовать, — она, когда я был особенно нарядным, куда чаще улыбалась. А мне что, мне нетрудно! Ни платья, ни юбки меня совершенно не напрягали, я к ним полностью привык. Хотя нравились мне всё равно шорты, и хоть убей! Большую часть времени я, конечно, проводил либо за приставкой, либо в мастерской. Игры и рисование стали моими основными увлечениями, но если к первым я относился сугубо как к развлечению, то с художественной частью всё было очень серьёзно. Шаг за шагом я осваивал техники рисования, постепенно изучая различные стили, практикуясь в них. Разумеется, ничего стоящего я нарисовать пока не мог. Ну, то есть картины получались симпатичные, но ничего особенного в них не было. Вряд ли бы за них кто-то серьёзно заплатил. Хотя постепенно я начал, только начал, формировать свой собственный стиль. В этом, в общем-то, и была цель занятий. Одна из них. Второй была максимальная практика и наилучшее овладение техникой, чтобы я мог при случае заняться любой художественной работой. Ведь кто знает, как жизнь сложится. Но были, помимо этих двух занятий, и другие, сугубо обыденные часы. Мы вместе готовили ужин, смотрели всякое по её телевизору, иногда я помогал ей в качестве модели, когда Жанна Ивановна всё-таки рисовала людей. Ну и конечно, она учила меня всяким жизненным вещам: полезным навыкам и маленьким хитростям. В основном женским навыкам и женским же хитростям. Например, учила меня накладывать макияж и даже пожертвовала своим лицом для тренировок. Я сам-то себе наложить не мог, а то мало ли не смоется, заметят. Учила правильно мыть голову (кто бы знал, что нужен ещё какой-то бальзам-ополаскиватель) и сушить её феном, учила плести косички (сперва на своих волосах, а потом и на моих), учила… Да множеству всего! Даже самым обычным вещам учила: как правильно выбирать в магазине фрукты, как оплачивать счета. Важные навыки, кстати, очень полезные и для мужчины, и для женщины, но даже самые внимательные к детям родители часто о таком забывают, чего уж о моих-то говорить… А вот Жанна Ивановна не забыла. Специально меня в магазин и на рынок с собой брала, чтобы эту науку преподать. Само собой, когда мы вместе были на улице, я выглядел самым обычным образом, никаких странностей в нас бы никто не заметил. Наверное, нас считали племянником и тётей, всё-таки мы были не слишком похожи внешне, чтобы предположить большее родство. У меня-то внешность была типичная, как это говорят, автохтонная, а вот у наставницы моей явно имелись какие-то кавказские корни. Кажется, она даже рассказывала однажды, что у неё мама была то ли грузинка, то ли осетинка, но я особо не запомнил. Какая мне-то разница? Не похожи — и всё тут! Однако это не помешало Жанне Ивановне называть меня дочкой. Разумеется, только дома, когда я был одет подходящим для этого слова образом. Да я и сам со временем стал называть её мамой. Поначалу в полушутку, как бы подыгрывая, но потом и вполне всерьёз. Правда значило это слово не так уж много: с такой семьёй, как у меня, сакральный смысл слова «мама» и священный статус этой женщины в твоей жизни неизбежно теряется. «Мама» — это просто старшая женщина, которая обо мне в некотором смысле заботится и командует. Во всяком случае, примерно так я это воспринимал. Но вот сама Жанна Ивановна в слово «дочка» вкладывала огромное значение и каждый раз, произнося его, она улыбалась и будто бы делалась чуточку счастливее. В её голосе слышались настоящие чувства: любовь и требовательная забота. Неудивительно, что мне захотелось подыграть. Конечно, по мере взросления, годам так к четырнадцати, я стал всё чаще задумываться над происходящим, но всегда находил простые ответы. Наверное, Жанна Ивановна была очень одинокой и поэтому так ко мне привязалась, даже вцепилась в меня, когда появился шанс. А что до всех этих заморочек с платьями… Ну, да, они были очень странными, но вполне объяснимыми. Наверное, она всю жизнь о дочке мечтала, но как-то не сложилось. Семейные истории-то наставница мне не рассказывала и вообще о своём прошлом молчала не хуже любого партизана. Да и меня это и не особо-то волновало, ведь в целом всё было очень неплохо. В её доме, в её компании, в качестве этой самой дочки я был в разы счастливее, чем в родной квартире, в одиночестве или в компании уставших, ничего не понимающих родителей. И ведь тех всё совершенно устраивало! А почему нет? С их плеч лишнюю заботу сняли, которая им работать мешала. Чёртовы трудоголики! И ладно, если бы у нас куча кредитов была набрана, я бы мог это понять. Но нет, они просто работали на износ ради не пойми чего, чисто чтобы счёт в банке пополнялся. Этого я понять не мог категорически и жизни такой себе совершенно точно не хотел. И потому в возрасте шестнадцати лет я, совершенно для них внезапно, объявил о своей полной независимости. Внезапно для них, внезапно для себя, внезапно даже для Жанны Ивановны, хотя та и была очень рада. А дело всё в том, что я, спустя долгие годы учёбы, всё-таки научился рисовать что-то стоящее. Достаточно стоящее, чтобы агент, который продавал работы Жанны Ивановны, смог продать и парочку моих. О, цена там была скромная, но для меня это стало моментом истины. Всю жизнь родители, когда я был недоволен или протестовал, когда (особенно в детстве) жаловался на отсутствие внимания, они всегда попрекали меня тем, что денег я, дескать, не зарабатываю. Ты, мол, на нашем содержании, ничего не понимаешь и права голоса не имеешь! И вот я что-то заработал сам. Больше того, мне ничего не мешало зарабатывать и дальше! Агент через Жанну Ивановну передал, что с охотой возьмёт ещё моих картин. Их, дескать, очень легко продавать. И вот я осознал, что теперь сам управляю своей жизнью, что могу сам выбирать, что мне делать, о чём и объявил родителям, благо они в кои-то веки собрались вместе. Моим словам мама с папой были не особенно-то и рады и даже не восприняли их всерьёз. Чем, надо сказать, очень сильно задели мои чувства, ведь этот заработок стал для меня самым настоящим достижением. Ну я им и ответил. Ох, и повздорили же мы! Наверное, половину соседей разбудили криками. Закончилось всё тем, что я объявил о полной своей независимости. Больше того, я сказал им, чтобы больше не смели лезть в мою жизнь, что если надо, я на эти свои деньги найму адвоката и добьюсь полной эмансипации. Последняя угроза их, кажется, впечатлила и разозлила особенно. Отец заявил, что если мне родная семья так не нравится, я могу валить к чёртовой матери! Меня больше не побеспокоят и обо мне не вспомнят. Можешь жить сам? Давай, живи! Он немного… сорвался. Папа мой всегда был несдержан и груб, видимо издержки профессии. Он тут же принялся таскать мои вещи из комнаты и выкидывать их за дверь. К счастью, много времени это не заняло. С чего бы? Я ведь почти всё время проводил в квартире напротив, а тут так, на побывке случался. В общем, вскоре дверь захлопнулась у меня перед носом, а я, собрав и отряхнув свои пожитки, начал названивать Жанне Ивановне. Спала художница крепко, её даже наши крики не разбудили. Да уж, устроили ей сюрприз… Хотя сюрприз, надо сказать, сугубо приятный. Когда я заявил, что хочу жить именно с ней, она аж прослезилась от счастья и крепко обняла меня. До сих пор подобного порыва чувств наставница себе не позволяла. Не такого результата я хотел добиться… Хотя потом даже и не мог сказать, чего именно мне хотелось. Наверно какого-то признания, уважения. Внимания. Права ночевать там, где сочту нужным. Ну, в некотором роде я добился желаемого, хотя и в излишне радикальной форме. И ведь родители, надо отдать им должное, оказались очень последовательны. Они вообще перестали со мной общаться, и за два последующих года лишь подписали пару бумаг, где без них было не обойтись. Да и то бумаги эти им передавала Жанна Ивановна. Меня они знать больше не хотели, особенно отец. Не то чтобы это была только их вина… Я там тоже немало грубостей наговорил, но всё-таки услышал их на порядок больше. В общем, пропала у меня роль сына. А вскоре и роль школьника стала неактуальна, и остался сугубо в роли дочери Жанны Ивановны и её же ученицы. К вящему счастью художницы и моей большой радости. Поначалу ни я, ни моя новая (теперь уже, после случившегося, можно было говорить об этом без малейших угрызений совести) мама не понимали, как же дальше обернётся ситуация. Поначалу ей казалось, что родители вот-вот извинятся, позовут меня назад. Я был куда более скептичен и негативен, но всё равно сомневался: а не начнут ли предки чинить мне препятствия? Я ведь немного почитал перед тем, как своё заявление делать. До восемнадцати лет они имели надо мной определённую власть и могли воспользоваться ею, чтобы изрядно подгадить. Но неделя проходила за неделей, и ничего не происходило. Я всё также ходил в школу, всё также приходил домой, превращаясь в хорошую дочку, и ничего. Тишина. Наконец мы окончательно поняли: ничего не будет. Ни пакостей, ни извинений и прощения. И вот тогда неожиданно Жанна Ивановна вызвала меня на крайне серьёзный разговор. Прежде всего она призналась, что уже много лет добавляла мне в обеды специальное лекарство. Именно из-за него я так и не стал похож на других парней. Из-за него у меня осталось милое немного детское личико и все прочие вещи, что делали меня чуть больше похожим на девушку. Лекарство, как уверяла меня Жанна Ивановна, совершенно безвредное, и если я перестану его принимать, довольно быстро вернусь к нормальному своему мужскому развитию. Она как-то очень уж явно подчеркнула слово «если», но я не обратил на это никакого внимания. Знаете, очень неприятно и даже больно услышать такие признания от наставницы, которой всецело доверял. Дело не во внешности, результат-то побоку, важно само… да чего там, это просто предательство! Но толком разозлиться я не успел, ибо Жанна Ивановна объяснила, зачем это сделала. Ну, точнее не так… Зачем — это понятно. Чтобы я был больше похож на девчонку и мог дальше изображать её дочку. Но почему вдруг она решилась на подобное? Почему так поступила? Я знал, что в жизни у неё случилась страшная трагедия. Она рассказала мне об этом ещё во время первого же урока рисования, когда мы обсуждали талант. Наставница мне тогда объяснила, что раньше она, даже будучи талантливой художницей, рисовала довольно-таки обычные работы. Нет, они были хороши: их выставляли на выставках, кто-то их даже покупал. Но ничего действительно особенного в них не было. А потом случилось нечто страшное. Что именно Жанна Ивановна не сказала, лишь заметила: пережить подобное было невероятно трудно, такого не пожелаешь и врагу. Однако именно благодаря тем событиям она изменила свой стиль рисования, начала выплёскивать свою боль, свои страдания на картины. И коль скоро человеком она была талантливым, работы раз за разом выходили… Ну, без лишней скромности можно сказать, выдающиеся. И всё-таки все эти годы она жила с той самой болью в душе… Жила до тех пор, пока не встретила меня, ибо я ей почему-то напомнил дочь. Её покойную дочь, которая умерла очень нехорошей, страшной смертью. Жанна Ивановна так и не решилась мне сказать, что именно случилось. Ну а потом был развод с мужем и очень долгая депрессия, из которой она вышла лишь когда стала рисовать свои картины. Картины, в которых воплощалась вся её боль. — Кстати, ты в новых моих работах ничего не заметила странного, дочь моя? — спросила меня новая мама. И в самом деле, в последнее время работы Жанны Ивановны стали менее острыми. Не было прежних ощущений, даже если долго-долго смотришь на картину. Но мне-то раньше казалось, что дело тут исключительно в силе привычки. Мол, спустя столько лет они всё-таки перестали на меня воздействовать, иммунитет выработался. Но оказалось, что нет. — Просто боли стало намного меньше. Благодаря тебе. Выходит, я и в самом деле заменил ей дочь? И выходит… Я даже специально пошёл в мастерскую и сравнил две картины: ту, что была нарисована ещё до нашего знакомства, и ту, что наставница закончила самой последней. Разница была просто огромна. Так это и есть её внутренняя боль? Я попытался представить её масштаб, но не смог. Как же должен страдать человек, чтобы воплотить подобное на холсте? И разве можно злиться на неё за то, что она эту боль облегчить попыталась? Нет… Вместо этого мне захотелось обнять наставницу, прижаться к ней и долго-долго плакать. Хотелось, но делать этого я не стал. Она бы, наверное, только смутилась от подобного выражения чувств, и поэтому пришлось ограничиться куда более скромным заявлением: — Я и дальше хочу быть твоей дочкой! На что Жанна Ивановна неожиданно спросила: — Хочешь быть ей или притворяться? Поначалу-то я не понял, что она имеет в виду, но когда мама-наставница всё объяснила, крепко задумался. То, что она предлагала, казалось такой авантюрой… чем-то фантастическим, пугающим. И вместе с тем стоило признать, звучало очень даже привлекательно. Словно ты всё детство играл в лётчика, а потом тебе вдруг пришли настоящие пилоты и предложили: «Хей, а хочешь, мы научим тебя управлять самолётом?». Сколь сумасбродной ни казалась бы затея, разве от такого отказываются? Вот и я ответил полным безоговорочным согласием. Не то чтобы у меня совсем не было сомнений, но перспектива новой лучшей жизни манила слишком сильно. Жизни воистину новой, ибо Жанна Ивановна предлагала мне отбросить всё, что связывало меня с прошлым. Её идея… Нет, скорее не до конца ещё сформированный план предполагал переезд куда подальше от моих родителей. От всех, кого я знал. А дальше… Дальше я должен был начать новую жизнь в качестве её дочки. — А мы вообще сможем это провернуть? — спросил я с сомнением. — Сможем! — И я смогу стать настоящей девушкой? — Почти. Ты будешь немного отличаться, но… Я снова прислушался к своим ощущениям. Раньше я об этом не задумывался, даже не знал, что в таких вещах можно что-то выбрать. Мне казалось, что всю жизнь я проживу как мужчина, и это не то чтобы меня угнетало… Но теперь, когда Жанна Ивановна обрисовала мне совсем другую картину, дала шанс на альтернативу… Да, пожалуй, женская жизнь меня привлекала всё-таки больше. Благо с её особенностями я, стараниями наставницы, уже неплохо ознакомился. Планы наши воплощались в жизнь постепенно, торопиться с ними мы не видели большого смысла. Для начала матушка настаивала, чтобы я, её новая дочка, окончила-таки школу. Учитывая дальнейшие детали нашего плана, это было довольно-таки бессмысленно, но видимо самой Жанне Ивановне было важно, чтобы её дочурка не осталась недоучкой. А параллельно она возила меня по всяческим врачам и психиатрам. Специальным, насколько я понимаю, правильно выбранным. Особенно одна из врачей порадовала. Она постоянно называла меня девушкой и заявила, что у меня крайний гормональный дисбаланс. В связи с чем мне немедленно были выписаны таблетки, чтобы поправить дело. Какие хитрые врачи, однако. Даже и не знаю, сколько матушка ей заплатила, я-то из кабинета вышла первой. В конечном счёте к моменту окончания школы всё было готово для нашего вступления в новую жизнь. Аттестат, столь важный для Жанны Ивановны, был получен, и я даже отгуляла немного на выпускном. Правда, ни с кем танцевать не соглашалась, хотя меня звала одна из девочек. Неловко как-то было, да и рискованно. Вдруг она ко мне прижмётся и поймёт, что у меня под пиджаком сокрыты два крайне нетипичных для парня бугорка. Гормоны к этому времени уже начали действовать в полной мере, и экзамены мне пришлось сдавать на фоне жуткой гормональной перестройки организма. Ну и результаты были под стать… Хотя мне, в общем-то, было плевать. Ни в какие институты поступать всё равно не собирался. И вот сразу после выпускного наш план вступил в финальную фазу. Фазу переезда. Жанна Ивановна продала свою квартиру, в которой нам двоим было тесно, и вместо неё купила одноэтажный частный дом с небольшим участком и высоким железным забором. Дом всего на три жилых комнаты, но нам больше было и не нужно. Одна ей, одна мне, и самая большая — под общую мастерскую. Новое место, где меня никто никогда не видел. Идеально, чтобы начать жить как девушка — не скрываясь и не притворяясь. В тот момент, когда мы переехали, Жанна Ивановна окончательно утратила свой стиль. Её картины хоть и были красивы, выполнены умело, но не вызывали прежних чувств, не будоражили ни в малейшей степени. Правда их всё равно покупали, и довольно-таки недёшево. Как объяснила мне наставница, тут играла роль репутация её псевдонима. Разумеется, истинные ценители от её новых работ будут не в восторге, но есть люди, которым просто хочется купить картину знаменитого художника. В общем, бюджет у нас исключительно профицитный, мы ведь не очень-то много тратим, и обе зарабатываем на продаже картин. Пусть я и несколько похуже, но репутация наставницы и тут помогает. Мне нравится моя новая жизнь, она вся состоит из свободного времени. Половину его я рисую, другую половину трачу на иные развлечения. Впрочем, учиться я тоже не забываю, с такой наставницей забудешь, как же! Она вот хочет меня через месяц-другой свозить в Москву и Питер, дабы поближе познакомиться с истинно высоким искусством. Эрмитаж, Третьяковка, прочие не столь именитые галереи — всё это ждёт меня. Надо думать, матушка рядом с каждой картиной мучить будет! Впрочем, поедем мы не только культурно обогащаться, но и развлекаться. Тётушка даже намекает… стыдно сказать… Она намекает, что пока я там, мне стоит завести интрижку или даже несколько. Эдак, мол, я лучше пойму жизнь, людей… В общем, это важно даже для живописи. Опыт! Чем больше знаешь и понимаешь, тем лучше будешь рисовать, коль скоро рука у тебя уже набита и навыки нужные есть. Признаться, мне немного страшновато от такой перспективы, но… Может, и правда стоит? Дело-то даже не в живописи, но когда матушка это предложила, я вдруг поняла, что в жизни моей чего-то не хватает. Может именно этого? Интересно, что она скажет, если какой-нибудь симпатичный молодой человек (или изящная леди, кто же знает) вскружит мне голову и я захочу остаться в Питере? Она не боится? Нет. Думаю, нет. Мне почему-то кажется, что даже сбеги я завтра же куда-нибудь в Австралию, она… Ну, нет, наверняка расстроится, но к прежнему состоянию уже не вернётся. Просто продолжит жить, зная, что где-то там живёт её дочка. Наверное даже веря, что та живёт счастливо. Впрочем, не думаю, что мне кто-то вскружит голову. Хоть я и могу оценить красоту человека, но чтобы прямо влюбиться… Такого я даже и не помню. Да оно и ладно! Мне что так хорошо, что эдак неплохо будет. Жизнь действительно хороша, когда живёшь её так, как тебе самой хочется.