Кислородная недостаточность.

Небо было полностью затянуто плотным, однородным слоем облаков. Мир оказался под свинцовым куполом, покрытый глухой пеленой. Солнечные лучи не пробивались, из-за чего освещение становилось тусклым и рассеянным, почти болезненным. Казалось, даже время застыло в ожидании. Воздух казался плотным, тяжёлым, будто мутная вода. Будто они лежали на дне колодца, и сверху их накрыло чем-то непроницаемым. Пахло озоном, сыростью и едва уловимым запахом металла, как перед грозой, которая так и не разразится. Два парня лежали на одной кровати, пока мутный свет ложился на них. Севен проснулся не от боли, не от кашля, а от того, что чья-то рука сжимала его талию, пока сам Севен обнимал фиолетовое худи друга. Тёплая, тяжёлая, чужая и в то же время такая знакомая, что сердце пропустило удар. Он медленно открыл глаза. Ноли. Он спал, обнимая Севена со спины, прижимаясь к нему, будто боялся, что тот исчезнет. Даже во сне его лицо было напряжено, брови сведены, уголки губ опущены, сжаты в тонкую линию. Дыхание неровное, тревожное, как у человека, который даже во сне не может найти покой. Двуликий вцепился в Седьмого, будто боялся потерять, и это ощущение чужой хватки, отчаянной и крепкой, отозвалось где-то в груди рогатого щемящей болью. Севен замер. Ткань на рогатом, под руками Ноли, болезненно натирала кожу там, где пятна были особенно чувствительны. Тупая, ноющая боль, которая уже стала привычной, но всё ещё заставляла сжимать зубы, она вернулась, как старый враг, который не уходит, а просто ждёт, когда ты ослабишь бдительность. Седьмой тихонько вздохнул, уставше, но с такой нежностью, будто рядом не лучший друг, а кто-то столь ценный, что одно неправильное действие или слово... И не будет того, кто так дорог. Севен осторожно коснулся руки Ноли, погладил её, а после взял в свою, пытаясь убрать и не разбудить. Но белобрысый вздрогнул, открыл глаза и тут же сел, испуганно оглядываясь, будто не понимал, где находится. – Сев? – голос хриплый, встревоженный, ещё не до конца проснувшийся. – Севен, доброе... Что-то случилось? – Ничего, – Севен сел на кровати, стараясь не смотреть на друга, уставившись в одну точку на стене. – Я просто... Хотел встать. Ты крепко обнимал. Он чувствовал, как Ноли смотрит на него – этот взгляд был тяжёлым, не как раньше. Не как у того беззаботного Ноли, который мог посмеяться над любой неловкостью. Теперь он смотрел на Севена так, будто видел его впервые. Будто пытался разглядеть что-то, что раньше упускал. Ведь Седьмой всегда тянулся к Двуликому, а тут – стена, которую он сам же и выстроил. – Ты уверен? – тихо спросил Ноли. Голос был ровным, но в нём слышалась та самая нотка, которую Севен узнавал слишком хорошо... Тревога. – Ты бледный. И кашлял ночью. И... И ты почти не ешь, исхудал! Может, ты хочешь, чтобы я что-то приготовил тебе? Просто... Блять... Я понимаю что шутки про то, что студенты не знают слово "еда", но... – Ноли недоговорил, не зная что сказать. Тогда уже ответил Седьмой. – Просто приснилось что-то, – соврал Севен, натягивая улыбку, которая не коснулась глаз. Ноли тихо вздохнул, будто пытаясь найти всему оправдание, чтобы просто поверить ему. Но внутри него, где-то глубоко, уже поселился холод, который он не мог игнорировать. Тишина. Оба умолкли. И эта тишина была тяжелее любых слов. Она повисла между ними, как тот самый воздух перед грозой, которая так и не начнётся. Лишь через время, когда хвост крашеного шатена принялся напряженно вилять, как у кота, которому что-то не по нраву, Севен, улыбаясь, всё же нарушил тишину. – Ноли, я вчера съел ту лапшу и... – Ноли сменил взгляд с взволнованного, встревоженного, на немного обиженный и готовый к продолжению лжи. Будто знал, что-то, что Севен не рассказал и о чём предпочёл бы не говорить. Хвост вздрогнул, лицо осталось прежним, но во взгляде рогатого загорелся огонёк страха. Голос дрогнул, он решил продолжить иначе. – Эм... Ты говорил о том, что хотел бы приготовить мне? Я буду рад! Что насчет... – В голове мелькало то, что можно было бы выблевать без проблем, но и при этом достаточно легкое, чтобы была надежда, что желудок не будет пуст. В голову пришло лишь одно. – Овсянки? Она не тяжела в приготовлении... И достаточно быстра, если у нас есть средн... – Он не успел договорить, как Ноли загорелся желанием уже убежать готовить. Даже перебил Севена! Хоть и не специально. – Хорошо! Дай мне минут десять! Я приготовлю самую божественную овсянку, клянусь! – Он приложил свою ладонь к груди, давая обещание. Рогатый тихо рассмеялся, а хвост вилял спокойнее, парень влюбленно смотрел на друга. – Спасибо. Я пока схожу в душ... Ноли, не забудь тоже поесть, прошу. – Сказал он белобрысому, что уже стоял у двери. В ответ получил лишь: – Ладно, чертёнок! – и хлопок дверью. Севен остался один. Улыбка медленно сползла с его лица, оставляя только усталость и боль, которая никогда не уходила. Он посмотрел на свою руку – на царапины, на следы от вчерашней истерики, которые он так и не успел спрятать. Он взял блистер с таблетками из-под подушки, выдавил одну. Белая, круглая, безликая. И... такая пугающая. – Ради него, – прошептал он. – Ради него я справлюсь. Он достал ещё мазь, которая должна была помочь усмирить эти пятна... Пальцы дрожали, когда он открывал крышку. Холодный крем коснулся кожи, и Севен шипнул – боль от прикосновения была острой, но он заставил себя втереть мазь в самые чувствительные участки. Потом он замер. Сам не заметил, как хвост уже держал полотенце, мыло, мочалку и ту самую странную сумочку. Снова скрип. Снова шаги. Снова счёт. И снова он сбился, начал сначала, снова пошёл в «Чистилище». Раз за разом. Обычный день. Севен уже не помнил, как помыл своё пятнистое тело, шипя от боли. Он не помнил, как почистил зубы, как умылся... Единственный момент, что был осознанным от и до, единственный момент, что не был автоматическим – это когда алые отметины коснулось полотенце, вытирая насухо, а после – прохладная мазь, впитавшаяся в кожу. И та самая таблетка, скользнувшая в горло. Он надел одежду обратно, потому что иначе Ноли мог бы заметить больше того, что дозволено. «Вырубаюсь прямо на ходу...» – Отметил Севен в мыслях, по пути обратно в комнату, вместо очередного счёта. В коридоре было тихо. Только его собственное дыхание, только шаги, которые эхом разносились по пустому этажу. Он почти не чувствовал себя. Только боль. Только усталость. Только надежду, глупую, отчаянную... Что сегодня будет легче. Что он сможет улыбнуться и не разбиться. Он открыл дверь в комнату 28. Ноли, кажется, всё ещё возился с овсянкой на кухне. Отлично. Значит, есть время переодеться. Вся одежда, что он носил ещё со вчерашнего дня, полетела на пол, в дальний угол, кроме худи Ноли, оно уже улеглось на кровать, как что-то ценное. Раз Двуликий разрешил надевать его одежду... Грех этим не воспользоваться! Тем более они столь удобны и мягки... Ох, и пахнут как Ноли, но почти без табака. Севен взял то самое фиолетовое худи, что обнимал во сне. Он прислонил его к лицу и вдохнул этот тёплый, родной запах, смешанный с неуловимым ароматом стирального порошка. Хвост вытянулся, слегка задрожал, а глаза зажмурились от удовольствия. Столь приятно пахнет... Уголки губ дрогнули и поднялись вверх. На секунду ему показалось, что всё это просто дурной сон, и сейчас он откроет глаза и увидит, как Ноли улыбается ему с другой кровати. Рогатый тихонько выдохнул в худи и открыл глаза. Пора всё-таки одеться. Мазь уже впиталась в кожу, и ткань уже ни чесала, ни раздражала, а приятно скользила по телу, скрывая то, что не должно быть видно. – Вот так... – тихонько вздохнул он, надевая толстовку на своё истощённое тело, изуродованное пятнами. Хвост достал из той самой старой, чёрной сумки обычные, серые боксеры. Севен надел их за пару секунд, чувствуя, как хлопок привычно касается кожи, скрывая то, что нужно. Следом уже джинсы, которые он скинул на пол. Хвост снова подал ему штаны, и Севен натянул их, стараясь не думать о том, как сильно изменилось его тело за последние дни. Джинсы, ещё недавно сидевшие идеально, даже когда-то немного давили, теперь болтались на талии. Он поправил их, особенно возле самостоятельно проделанного отверстия для хвоста. С ним надо быть аккуратнее... Как можно аккуратнее. Хвост тихо вильнул, будто соглашаясь. И вот, готово. Помыт, обработан, одет. Пора прийти к Ноли на кухню. Севен ещё раз посмотрел на себя в маленькое зеркало на дверце шкафа. Из отражения на него смотрел кто-то чужой... Бледный, худой, с тёмными кругами под глазами. Но он хотя бы был чистым. И одетым. И почти готовым. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание на секунду и вышел в коридор. До кухни было всего несколько шагов, но каждый из них отдавался в груди глухой, ноющей болью. Запах овсянки становился всё сильнее, смешиваясь с привычным ароматом общежития. Когда он вошёл на кухню, Ноли стоял у плиты, помешивая что-то в маленькой кастрюльке. Он обернулся на звук шагов и улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у Севена всегда теплело внутри. – Ну вот, я почти закончил! – сказал Ноли. – Садись, сейчас будет готово. Ноли аккуратно наложил в посуду прекрасный завтрак. Севен посмотрел на овсянку, которая парила в тарелке, на капли молока, блестящие на поверхности, и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Запах был приятным, даже уютным... Уж явно не таким, от которого хотелось бежать. И впервые за долгое время он подумал: «Может, сегодня будет хорошо». Он сел за стол, и Ноли поставил перед ним тарелку и ложку. – Ешь, – сказал он, – я сейчас присоединюсь к тебе. И... Ноли поставил другую тарелку и ложку рядом, а после сел за стол. Севен в ответ вздохнул и сказал лишь: – Спасибо... Приятного аппетита. – И взял холодный, столовый прибор. Седьмой зачерпнул немного кашицы, от которой пахло чем-то родным. Подул, пока пар не пропал и... Всё же, сунул еду в рот. Первый же глоток окутал язык бархатистой сладостью, тающей на нёбе с оттенком жареных орешков и сливок. Вкус был божественным: тёплым, уютным, почти греховным в своей чистоте и божественен в приносящем удовольствием для истощеного. Но едва комок скользнул в горло, тело взорвалось образным ужасом. Эта восхитительная масса напоминала размокший картон, превратившийся в слизь. Каждое волокно цеплялось за нёбо, как мокрые тряпки, оставляя за собой липкую, обволакивающую плёнку. Рогатый чувствовал, как эта сладкая, манящая жижа медленно сползает по пищеводу, оседая тяжёлым, тёплым комком где-то в груди. Ложка снова коснулась губ. Опьяняющий запах звал съесть ещё. Но желудок уже сжался в спазме, предупреждая о близкой катастрофе. Текстура казалась одновременно нежной, как пюре, и отвратительно-клейкой, как сопли. Он чувствовал, как эти склизкие хлопья облепляют гортань, вызывая позывы. Каждый новый глоток был акробатическим трюком между умри, но не выплюнь и небесным наслаждением во рту, которое таяло, превращаясь в мерзкий осадок. Дышал через раз, удерживая тошноту кулаком, вжатым в диафрагму, и с наслаждением ненавидел каждую частицу этой обжигающе-нежной, волшебно-отвратительной каши. И вот, тарелка опустела наполовину, а внутри меж тошнотой и болью – тепло и чувство того, что о Севене заботятся. Седьмой перевёл взгляд на Ноли... И они встретились взглядами. Всё это время, пока хвостатый ел – Двуликий смотрел на это. В его глазах была тревога, но в них же горела надежда... И та была искренняя, почти детская. Он хотел, чтобы Севену стало лучше. Он хотел, чтобы его забота помогла. Рогатый почувствовал это. Он не мог не почувствовать. Это тепло проникало сквозь все его стены, сквозь боль, сквозь страх. И в этом взгляде была такая сила, что он снова поднёс ложку ко рту. – Вкусно? – тихо спросил Ноли. Севен кивнул, проглатывая очередную ложку. Голос не слушался, но он заставил себя выдохнуть: – Очень... Ноли улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у Севена сжималось сердце. И хотя внутри всё ещё бурлило, хотя каждый глоток давался с трудом, Седьмой чувствовал, как что-то в нём оттаивает. Двуликий же, тоже принялся есть, поглядывая с нежностью и верой на Севена. Тишину наполнило тихое, довольное чавканье, их дыхание и активная, чужая жизнь за окном. Вскоре, овсянка была съедена, тарелки опустели. – Спасибо, Ноли! Это... Было вкусно. – Улыбаясь, сказал Севен сквозь тошноту. Он только встал, взяв тарелку, чтобы отнести в раковину и помыть, но Ноли вскочил, заметив это и положил руку на плечо парню... Прямо под тканью было то самое пятно, от чего хвост изогнулся, а Седьмой сжался, сжал челюсть. – Нет, Севен. Поставь на стол и сядь. Я сам помою, – твердо, четко, почти приказал Ноли, после добавив уже более тихо, нежным голосом, увидев как Севен удивленно взглянул на него, – прошу. И рогатый, пребывая в небольшом ступоре, сел обратно, убирая руки от посуды. Белобрысый же, задержав руку на плече дольше, чем следует, будто проверяя что-то своё, всё же отпустил его, аккуратно сложил посуду одна в другую, взял, отнёс в раковину и принялся мыть. Звук воды, что струёй текла с крана заглушила тишину. Ноли ловко мыл посуду, одна за другой. Севен же, сдерживая желание выблевать всё, чтобы перестать чувствовать как желудок болезненно сжимается, разглядывал спину лучшего друга. Хвост медленно вилял из стороны в сторону. – Слушай, чертёнок... – внезапно начал диалог Ноли, оттирая одну из ложек губкой. – Давай сегодня пропустим пары? Севен замер. Сердце пропустило удар, а хвост замерев, обмяк. Он не ожидал этого. Ноли говорил это буднично, почти небрежно, но спина его была слишком напряжена, а губка в пальцах замерла, хотя он продолжал делать вид, что моет посуду. – Что? – переспросил Севен, чувствуя, как голос дрожит. – Давай останемся, – повторил Ноли, не оборачиваясь. – Просто... Я мало поспал. Ты тоже выглядишь так, будто тебе нужен отдых. А я... – Он замолчал на секунду, и голос его стал тише. – Я хочу побыть с тобой. Севен смотрел на его спину, на то, как Ноли медленно, почти осторожно трёт тарелку губкой. Хвост замер, перестав вилять. В груди смешались страх, надежда и странное чувство, от которого становилось теплее. – Мы можем... просто остаться? – тихо спросил Севен. Ноли обернулся, выключая воду и вытирая руки о полотенце. В его глазах была та самая улыбка, которую Севен так боялся увидеть, но и так хотел... Потому что она была настоящей. – Да. Мы можем просто остаться. Севен почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Как стена, которую он так старательно строил, дала первую трещину. Он не знал, хорошо это или плохо. Но в этот момент ему было всё равно. Двуликий подошёл к рогатому, протягивая руку, желая помочь встать. – Идём? Мы можем посмотреть фильм или погулять... – Тихо, будто боясь спугнуть говорил Ноли. – Ну или предложи что-то своё! Хвост Седьмого дрогнул. Он взял друга за руку и немного облакачиваясь о стол, поднялся. – Давай уж посмотрим фильм... Чего я там на улице не видел? А вот фильм это интересно. Ноли улыбнулся, но в этой улыбке было что-то новое, осторожное, почти трепетное. Он не отпускал руку Севена, идя с ним по коридору в комнату 28, даже переложил аккуратно на запястье, чувствуя пульс. Пальцы Ноли были тёплыми, и это тепло проникало сквозь кожу Севена, туда, где обычно была только боль уже четыре дня. В комнате было всё так же тихо, как и утром. Тот же тусклый свет из окна, та же тишина, которая больше не давила, она просто была. Севедьмой присел на свою кровать, слыша, как хрустнул матрас под ним, как мягко скрипнула кровать, когда тот сел рядом. Расстояние между ними было совсем маленьким, но рогатый чувствовал себя так, будто стоит на краю пропасти... И в то же время ему казалось, что он никогда не был ближе к Ноли, чем сейчас. – Что будем смотреть? – спросил Ноли, беря в руки ноутбук и открывая папку с фильмами. – У меня тут есть старые комедии, документалки, такая-то романтика, пару мелодрам и один ужастик, но он так себе.. Севен молчал, глядя на его профиль. Он заметил, как Ноли двигается, как его пальцы быстро перебирают файлы, как он иногда задерживается на одном названии дольше, чем нужно, и смотрит на Севена краем глаза, ожидая ответа. – Давай что-то на твой вкус. Ноли кивнул и включил фильм. На экране заиграли первые кадры... Какой-то старый фильм с дурацкими шутками, лёгкой музыкой и странным повествованием. Севен не сразу вник в сюжет, но он почувствовал, как Ноли медленно, почти незаметно, приблизился к нему, согревая плечом. И хотя внутри всё ещё бурлила боль, тошнота и страх, Севен позволил себе просто сидеть, слушать голос Ноли, который иногда комментировал происходящее, и чувствовать, как мир вокруг становится чуть менее холодным. Через полчаса фильма, когда Севен и Ноли смотрели уже в обнимку, чуть ли не лёжа. Рогатый, глядя как на экране главный герой закурил сигарету, такую белую, тонкую, отравленную... Невольно закашлял. Ноли вздрогнув, обеспокоенно глядел на него. Вот, Севен откашлялся и в ответ на пристальный взгляд, тоже принялся смотреть на друга, будто виновато. Двуликий вздохнул и вдруг тихо спросил, глядя теперь на экран, но явно обращаясь к Севену, желая разбавить обстановку: – Ты знаешь, что такое "Carpe diem"? Севен повернулся к нему, удивлённо поднимая брови. – Что? – "Carpe diem", – повторил Ноли, чуть улыбнувшись. – Это латынь. Означает «лови момент». – Он посмотрел на Севена, и его взгляд был мягким. – Я подумал, может, нам стоит иногда просто ловить моменты, а не думать о том, что будет завтра. Севен замолчал, смотря на Ноли. В его словах было что-то такое, что задело внутри – не больно, а тепло, почти незаметно. – А ты знаешь латынь? – спросил он, улыбнувшись. – Кое-что, – ответил Ноли, чуть склонив голову. – Из фанатизма учил... Язык мертвых... И врачей. – Ого! Это так круто! А... – не унимался Севен, чувствуя, как становится легче, как исчезает напряжение. – А какая твоя любимая? Ноли на мгновение задумался, а затем произнес, почти шёпотом: – "Amor est agonia" – и, заметив вопросительный взгляд Севена, перевёл. – "Любовь есть агония". Я тогда... Очень любил драматичные романы... Тишина повисла между ними. Севен почувствовал, как эти слова проникли в него, оставляя за собой тёплый след. – Это... Довольно красиво и правдиво, – тихо сказал Севен, чувствуя как эта фраза становится родной уже на секунды, оседая. Ноли ничего не ответил, но его улыбка стала чуть шире, более спокойной. Они вернули взгляд на экран. Там показано было, как главный герой кинул какие-то фотографии на стол, туша сигарету о стол. Тут Ноли вздрогнул, поставил на паузу, прекращая объятия и кладя одну из рук на плечо Седьмого, касаясь пальцем шеи, прямо там, где можно прощупать пульс. – А у меня подобная штука есть! Только... Фотки на телефоне. Ноли достаёт телефон из кармана, усаживаясь поудобнее, открывает галерею. Севен заинтересованно заглядывал в телефон, а после... Видит свои фото, те самые, которые делал в прошлые дни, начиная ещё в поезде. Рогатый на них спит, или сидит, или смотрит в окно... И тут, одна из фоток, где Севен прямо на парах спит! Недавняя... Синяки под глазами, бледное лицо.. – А тут ты на паре уснул, я тебя не стал будить. – Комментирует белобрысый, пока Севен улыбается, будучи напряжённым, встревоженным внутри. Рогатый то знает, что на этих фото он больной, неправильный, слабый. Хвост неуютно вильнул, а Двуликий, будто видя это, сглотнул слюну. Потом Ноли показывает вчерашнее фото, где Севен выглядит особенно плохо. Где тени под глазами, а кожа серовата. И он вдруг тянется к телефону, то словами: –Дай-ка на секунду... – Почти взяв телефон, вздыхает... Но сосед по комнате инстинктивно отдёргивает руку. – Что? Зачем? – Просто... Это фото плохое. Дай удалю. Ноли тихо смеётся, но в его глазах тревога. Он помнит, что именно это фото он рассматривал вчера ночью, пытаясь понять, что с другом не так... И что это единственное фото, которое стало чуть-ли ни медицинским документом, на котором было проще понять, там Севен не вертится и не скрывает. – Нет, это останется у меня. Оно мне нравится может. Не отдам. Я никому не покажу, демонёнок, честно... Но Седьмой снова тянется за телефоном. Курильщик, отстраняясь, слез с кровати и сделал шаг назад, поднимая руку с телефоном высоко над головой, будто зная, что рогатый не отстанет. И он был прав. Севен вскочил и рывком подошёл к другу, вытянув руку к телефону. Но Ноли был выше, хоть и немного. Он удерживал гаджет вне досягаемости парня, делая ещё один шаг назад. Хвост Седьмого напряжённо дёрнулся, когда он попытался обойти Ноли и зайти с другой стороны. – Отдай, Ноли! – воскликнул Севен, уже чуть ли не прыгая, лишь бы забрать и стереть то фото. Голос звучал капризно и с ноткой наигранной обиды. – Никогда! – ответил Ноли, продолжая удерживать телефон над головой. Он смотрел на Севена с лёгкой улыбкой, но в глазах его было что-то серьёзное. Они кружили по комнате, переходя с серьезности, обид и каприз на смех, всё ещё пытаясь перехитрить друг друга. Севен почти дотянулся до телефона, но Ноли ловко уворачивался, и тогда Седьмой, не выдержав, сделал резкий рывок, врезаясь в Двуликого плечом. Белобрысый пошатнулся, но не упал, лишь на секунду наклонился. Этим рогатый и воспользовался, выхватывая телефон Ноли. Тогда белобрысый, хмыкнув, улыбаясь, подходит к спине Севена, руки его обматывают талию парня и... Поднимают вверх! Двуликий на секунду, удивленно и печально вздохнул, будто ожидая что истощённый и перепуганный парень будет чуть тяжелее... Но тут же матает головой и перекладывает Седьмого на кровать у окна, на спину, пока сам теперь нависает сверху. Телефон отлетел уже на кровать Ноли. – И как ты выкрутишься из этого, чертенок? Я выйграл эту битву, признай! Для Ноли – шутка, для Севена – вызов. Нижний кладет руки на спину Двуликому и прижимает к себе, резко, чувствуя, как Ноли от неожиданности почти упал на парня. Дальше – переворот. Белобрысый сам не понял, как сам оказался снизу, а Седьмой лежал на нём, как на добыче. Оба красные, запыханные, лица в нескольких сантиметров друг от друга, смотря друг другу в глаза. – Ха... Вот так! Теперь я победитель! Осталось забрать телефон и... Но он недоговаривает, чувствуя во взгляде друга восхищение, что-то нежное, слабую встревоженность и смущение. Оба выдыхают одновременно, через рот, будто смешивая дыхание. Севен немного наклоняется, ерзая, двигаясь вперед и... Ноли чувствует, как шершавый, горячий язык рогатого аккуратно коснулся лба Двуликого, оставляя влажный след на коже. Шок, удивление и смущение смешалось во что-то одно. Ноли бы хотел ответить иначе на это, но тело от абсурдности и легкой усталости выдало смех, тихий, расслабленный. Севен, глядя на это, улыбнулся, подхватывая смех друга. Оба парня наполнили комнату звонким смехом свободы. Со временем, они становились всё тише. Седьмой выдохнул. Поерзав, он скользнул чуть ниже, ткнувшись в грудь Ноли, тяжело дыша. Боль и усталость смешались и нахлынули волной. Грудную клетку неприятно сжало. Двуликий взволнованно глядел на парня, понимая, что тот слишком быстро устал, слишком тяжко дышит. Он аккуратно, почти невесомо коснулся головы крашенного шатена, нежно гладя. – Ты как? – Тихо спросил белобрысый. Рогатый, приподнявшись, облокачиваясь о локти. Он и Ноли столкнулись взглядом, будто начиная игру в гляделки. – Всё хорошо, просто ты теплый и удобный.. И в комнате душновато, – поворачивая голову в сторону окна, ответил Севен. Пасмурно. Жизнь на улице будто замерла. Хвост парня начал вилять чуть быстрее, чем обычно. Ноли, заметив как черт всё больше "оживает", усмехнулся. – И что же задумал мой демон? – Пошли гулять! Ноли смотрел на него, взъерошенного, уставшего, с этим упрямым и в то же время умоляющим огоньком в глазах. Только что он лежал у него на груди, тяжело дыша, а теперь говорит о каких-то прогулках. У Ноли в голове мелькнуло: «Куда гулять, ты вот-вот упадешь.» Но вслух он этого не сказал. Потому что хвост Севена уже вилял быстрее, а в глазах появилось что-то живое, что Ноли не видел уже несколько дней. И он не смел этого отнять, не мог отказать. – Ладно, Севен, – выдохнул он, улыбнувшись краешком губ, – но если устанешь или станет плохо... Сразу говори. Договорились? Рогатый радостно кивнул и начал подниматься. Ноли заметил, как дрогнули его руки, когда он опирался на край кровати. Заметил, но промолчал. Сборы были недолгими. Они и так оказались практически одеты! Севен обулся, завязал шнурки, пытаясь скрыть дрожь в пальцах, пока белобрысый накинул на плечи свой шарф, не завязывая, просто на всякий случай. Они вышли в коридор. Шаги гулко отдавались от пустых стен. Всё общежитие будто вымерло, остались только они двое и этот странный, замерший мир за порогом. Мир... Что был сейчас под куполом серых плотных облаков, меж которых иногда проглядывал кусочек неба и солнца. Прохладно... Город замер, укутанный в мартовский холод. Ни человека на улице, да даже птицы скрылись в голых ветвях, что тянулись к несуществующему солнцу. Севен вдохнул свежий воздух полной грудью. Наконец-то нет этих стен, пахнущих как смерть и давящие на его тело, разум, душу. Из рта выходит пар, а воздух немного жжет горло прохладой. Седьмой тут же ведёт Ноли по тонкому слою мокрого снега, меж высоких, одинаковых зданий, похожих на коробки с окнами. Крыши, с которых тихо капает вода, смотрят с высока, горделиво. Почти чёрные силуэты с мохнатыми ветвями, иначе говоря – хвойные деревья, в отличие от своих голых собратьев лиственных, не опечаленно стояли, не тянулись к небу, а смиренно ждали солнца. Их хвоя покрылась за ночь колючим, сизым инеем. Шаг за шагом, минута за минутой... Севен уводил Ноли всё дальше. Зданий было всё меньше, всё больше встречались равнины с редкими кустами и апатичными деревьями. И кажется, Седьмого ничуть не смущало то, что весь мир замер, что штиль и тишина сменились на шепот ветра, что Ноли встревоженно держал руку на запястье парня, прощупывая пульс. Всё дальше от общежития.. До окраины города, меж лесом и домами. Севен, не обращая внимания на погоду, радостно дышал, свободно, без боли и сигарет, лишь с усталостью... – Эм... Чертенок... – Впервые нарушилась тишину за эти пол часа словами Ноли. – Может пойдем обратно? Или поближе хотя бы к общежитию! Тут более холодно и я не уверен, что мы потом в общежитие вообще вернемся, если пойдем дальше. Белобрысый, сжимая запястье друга, замер, не давая и шагу сделать вперед, в лес. Седьмой, удивленно смотря на парня, хмыкнул, пожав плечами. – Как тебе угодно! – Улыбаясь, повёл Севен их обратно. Снег тихо хрустел и хлюпал одновременно. Этот путь осень выматывал, но усталость – меньшая плата за дивный момент, за момент, когда... Вся надежда на прогулку без боли окончится. Выражение лица рогатого изменилось мгновенно, хвост перестал вилять, замерев, легкие неприятно сжало. Ветер нёс ядовитый запах, что кажется, стал личной пыткой парня. Вот они сворачивают за угол... Ах, нет, не паранойя, Севен прав. Он никогда не спутает больше этот запах. Просто парень курит на остановке. Просто курит, а ветер предательски разносит этот дым. И это "просто" заставляет вернуться рогатого в тело, вспомнить о боли, что смешалась с холодом и усталостью, которые до этого он практически не чувствовал. С каждым шагом запах бил всё сильнее. В голове лишь мысли о том, что Ноли, что идет позади, не должен знать и что надо просто пройти этого курильщика мимо, забывая. Оба провалено. Двуликий уже сжал запястье чуть сильнее, будто желая напомнить о встревоженном себе, а тело не дает забыть о дыме, даже если они уже отошли. В глазах слабо мутнеет, плывет... И тут что-то скользкое под ногами заставляет потерять равновесие и упасть, причем почти задев Ноли! Теперь Седьмой, лежа на спине глядет на свинцовые облака и чувствуя руку друга, который испуганно кружил вокруг, не отпуская запястье. – Ноли, отойди, света и так мало, а ты мне остатки загораживаешь. – Невозмутимо буркнул крашенный шатен, вильнув хвостом. А ведь... Тело полностью расслабилось, даже в странном месте и позе, даже если холодно, больно. – СЕВЕН БЛЯТЬ! Вставай, идём! Ты как упал? Не ушибся? Всё хорошо?! – Никуда я не пойду. Мне и тут хорошо... Ноли же в ответ, обреченно вздыхает, будто думает: «И это мой друг... Как я тебя обожаю и ненавижу.» Но наклоняясь к парню и отпуская запястье, говорит совсем другое: – Ты невыносим, Севен. И он, особо не думая, ведь уже знает, что сможет, кладёт одну свою руку ему на спину, другую под колени, чувствуя, что ткань холодная, мокрая от снега, и излишне не напрягаясь, поднимает парня вверх. Седьмой, округлив глаза, крикнул: – ЭЙ-ЭЙ-ЭЙ! НОЛИ! Я ТЯЖЁЛЫЙ, ОПУСТИ! Но сам же обвил шею друга руками, а хвостом запястье Двуликого, цепляясь, как кот за штору. Ноли, закатывая глаза, нёс его к лавочке, кажется, вообще не думая о "тяжести" истощенного тела. – Если бы ты был настолько же тяжёлым, насколько думаешь, я плакал бы от счастья. Он кладет его на лавочку в лежачем положении, придерживая голову черта. Садится сам и лишь тогда укладывает голову Севена к себе на колени. Белобрысый достает телефон из кармана, ищет что-то. – Я вызову такси. Ты замерз, холодный, мокрый и... – Он умолкает, выдыхая. Пар летит в воздух, все выше и выше, растворяясь. Седьмой лишь фыркнул в ответ, устраиваясь поудобнее и прикрывая глаза. Ноли кажется ему таким теплым, мягким, что... Сам не замечает как... Заснул. Сквозь тяжёлую, вязкую дремоту он чувствовал, как его поднимают, как Ноли с кем-то разговаривал, наверное, с таксистом. Потом была вибрация машины и родной голос, который тихо, почти нежно, материл дорожные ямы. Дальше была тишина общежития, шаркающие шаги по коридору и осторожные руки Ноли, укладывающие его на кровать. Севен не проснулся, только инстинктивно сжал пальцами фиолетовое худи, которое Ноли зачем-то вложил ему в руки.

***

В их комнате снова появляется шорох, от которого и открыл тяжёлые веки парень, лежащий на кровати. Севен, зевая, сел на край кровати. Телу больше не холодно, спина не мокрая, хоть он и остался в прежней одежде. Он поворачивает голову в сторону источника, видя, как Ноли, сидя на столе, говорит на неизвестном рогатому языке, явно ворча из-за конспектов. На столе тетрадь по какому-то предмету, что постепенно заполнялась текстом. Чистый лист мялся, болезненно принимал буквы... – Ноли? Что пишешь, по какому предмету? – Тихо спросил Севен, зевая и теря глаза. Двуликий вздрогнул, обернулся. Его удивленное лицо сменилось на встревоженную улыбку. Он тихо встал со стула и неспешно подошёл к другу. Запах табака был ярче – курил после приезда, от чего парень на кровати слегка сжал простынь. Рука курильщика легла на голову Севена, не касаясь рожек и ласково, невесомо гладила. – Конспекты, чертёнок. Переписываю по высшей математике конспекты. – Ноли, тебе нужно больше отдыхать... – Буркнул Седьмой, прикрыв глаза от удовольствия. Что-то в груди беловолосого болезненно и нежно щемило при виде того, как истощённый парень улыбался ему, подставляясь под руку... Было плохо и хорошо. Хорошо, потому что он с Севеном, потому что сегодня был один из лучших дней для друзей после переезда... А плохо, потому что видно, как Севену плохо, но черт врёт или не говорит о состоянии своему лучшему и единственному другу! Ноли сел на кровать рядом с Севеном. Матрас печально скрипнул под его весом, и этот звук словно разрезал тишину, висевшую в комнате. Севен, всё ещё чувствуя тепло руки на своей голове, не открывал глаз, боясь спугнуть этот момент. – Севи... Нам... Нам надо поговорить. – Тон стал серьёзным, с горечью. Ноли убрал ладонь с головы друга. Лица обоих изменились, у Седьмого оно озадаченное, у Двуликого же полное печали и дискомфорта. Хвост рогатого замер, а его обладатель смотрел теперь в сторону. – Сев, посмотри на меня. Пожалуйста. Седьмой нехотя взглянул в глаза Ноли встретился с ним взглядом. В глазах Двуликого плескалась такая тревога, такое отчаянное желание понять и помочь, что у Севена сжалось сердце. – Что случилось? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, но вышло плохо. – Это я хочу спросить у тебя, – Ноли взял его за руку. Его пальцы были тёплыми и чуть подрагивали. – Я слышал от студентов, что... Ты выглядишь не важно. И сам вижу... Это не слухи, а истина... Я видел лекарства в холодильнике... Ты упал на улице и выглядишь так, будто не ешь уже неделю. Севен... что с тобой происходит? Пожалуйста, не ври мне. Я больше не могу делать вид, что всё нормально. Это не нормально. Севен замер. Воздух в комнате стал липким, густым, как сироп. Он чувствовал, как слова Ноли бьют по той самой стене, которую он так старательно строил все эти дни. И стена дрожала, готовая рухнуть. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Вместо этого его хвост беспокойно заметался по покрывалу, а сам он опустил взгляд, уставившись на их переплетённые пальцы. – Всё... – начал он и осёкся. Потому что сказать «всё хорошо» сейчас было бы больнее, чём умирать от дыма. Потому что Ноли просил его не врать. А сказать правду было слишком страшно. – Севен, – Ноли сжал его ладонь крепче, – что бы это ни было, мы справимся. Вместе. Но для этого ты должен мне сказать. Ты должен перестать меня защищать от того, что я и так уже вижу. – Всё хорошо. – Твердо сказал Седьмой, смотря на Двуликого пустыми глазами, стараясь звучать достаточно убедительно. Сердце пропустило удар, будто тоже было в шоке со слов, с этой мерзкой лжи. Ноли, пребывая в секундном ступоре, встал, отпустив руки Севена. – 007n7, я тебе верил как другу. Если... Если ты не можешь признаться мне в том, что с тобой... Значит, я делаю что-то не так? Я... Я делаю тебе больно? – Ноли смотрел в потолок, стоя спиной с Севену. – Ты... Ты мне не доверяешь. Значит, у тебя есть причина. Прости, что подвёл тебя как друг... Если... Если для разговоров слишком поздно... Пожалуйста, помни что мы всегда можем разъехаться. – Сжимая кулаки, он вышел из комнаты, оканчивая разговор и оставляя Севена одного. Не хлопая дверью или со злостью... Нет. Севен же, перевёл взгляд на потолок, на трещины на нём, глядя своими пустыми глазами на каждую из. Где-то высоко в небе уже была несусветная тьма. Ни солнца, ни звёзд.. Лишь облака.