Искусство вопросов

I

Дни в башне текли один за другим, складывались в недели. То, что сначала казалось пугающим и странным, — комнаты с призраками; книги, норовящие откусить Крисании пальцы; мерзкие ингредиенты для зелий, которые Рейстлин или Даламар время от времени забывали убрать в шкаф; безликий слуга по имени Тень — становилось всё более привычным и понятным. Призраки оказались довольно разговорчивыми, некоторые из них всерьёз сокрушались о греховной жизни и просили Крисанию упоминать их в молитвах Паладайну. Книги же просто нуждались в ласке («Погладь корешок… милая, — наставлял её Рейстлин. — Да, вот так… нежно, без страха. Они всегда чувствуют, когда их боятся»). Ингредиенты Крисания теперь сама решительно возвращала на полки («Ты ведь говорил, что толчённые личинки змеекрыла портятся, если долго стоят открытыми!»). А Тень почти сразу признал в Крисании «госпожу», и это льстило, умиляло… и даже как-то обнадёживало, хотя она и называла подобное чувство глупостью. «Главное — что я и Рейстлин вместе», — часто напоминала себе Крисания. Любовь, владевшая её сердцем, искупала всё, вдохновляла, вела вперёд, сметала прочь любые сомнения. Или — почти любые. Некоторые моменты требовали большего, чем просто привыкание. От некоторых чувств не удавалось отмахнуться. Нет. Тут нужно было осмысление. Разговор. Решение. Вот только не всегда удавалось применить снадобье из этих сложных ингредиентов. Далеко не всегда… Острая игла вошла в сердце Крисании не так давно — вытащить её не получалось. И убедить себя в том, что иглы не существует, — тоже. «В тот непогожий, пронизанный косыми струями дождя день, Крисания направлялась в библиотеку — в башне Рейстлина она много читала и обожала осуждать с ним книги, — и вдруг услышала: — Неужто… Крисания Таринская? Жрица Паладайна, а в прошлом — княжна… Интересная встреча. Она обернулась и поняла, что, задумавшись, прошла мимо незнакомца — коренастого мага, правую бровь которого рассекал шрам. Крисания никогда не видела прежде этого сурового человека. И его взгляд — колкий, оценивающий — ей очень не понравился. Она ответила ему ледяным: — Воспитанные люди сначала приветствуют друг друга, как подобает. К тому же… мы с вами не представлены. Будучи жрицей больше пяти лет, Крисания привыкла к простому обращению страждущих — её не оскорбляло, если какая-нибудь старая прихожанка называла её не жрицей, а «милочкой» или «красавицей», если ребёнок грязными ладошками тянул её за белоснежный рукав платья: «холосая». Но этот маг не имел никаких прав на подобный фамильярный тон. «Или… он догадался о том, что я и Рейстлин? Пытался намекнуть, оскорбить?.. Нет… конечно, нет». И не дожидаясь ответа, Крисания направилась по своим делам. Незнакомец что-то ответил ей в спину, но это было неважно. …Крисания рассказала о неприятной встрече Рейстлину, когда он позже зашёл в библиотеку. — Он… очень дерзкий, — заявила Крисания, скрестив руки на груди. Рейстлин хмыкнул, одновременно садясь на стул рядом с ней — в библиотеке Крисания предпочитала читать, положив книгу перед собой на стол, Рейстлин шутил, что её способность так долго держать спину прямой воистину пугающая, — он заметил: — Ну Патрициус — чёрный маг, неудивительно, что он тебе не понравился, — золотые глаза блеснули. — Хочется верить, что ты лишь для меня сделала исключение. — Несомненно, — ответила Крисания с лёгкой улыбкой. — Просто… Она собиралась произнести: «Если этот Патрициус будет часто бывать в башне, то тебе стоит представить нас как положено… И что он за человек? Расскажи». Но Рейстлин вдруг произнёс тоном, не допускающим сомнений: — Я знаю, что тебя беспокоит. Его пальцы легли на страницу книги, которую читала Крисания, — о жизни целителя Арьена Софийского: тот сначала был жрецом в храме Паладайна, но затем, движимый желанием помогать людям, начал изучать белую магию и создал множество лечебных заклинаний. Крисания, пока не решившаяся всерьёз взяться за белую магию, уже в который раз читала об Арьене и задавалась вопросом: «Должна ли я поступить, как он? Пойти дальше по этому пути, не только защищая Рейстлина чарами от влияния Такхизис, но по-настоящему становясь белой чародейкой? Когда… когда придёт время мне уходить из храма, разве это не станет лучшей возможностью служить Небесному Отцу — помогать страждущим, болеющим с помощью заклинаний, лечить не интуитивно, а со знанием дела?» Рейстлин бросил короткий взгляд на страницу — Крисания как раз читала о том, как Арьен исцелил одного грешника, всё тело которого было покрыто язвами. Прилагалось детализированное изображение. Рейстлин сказал, теперь уже глядя на Крисанию: — Ты боишься, что у Патрициуса возникли подозрения… насчёт… нашего с тобой договора? Я вообще не думаю, что это возможно, к тому же ты ведь писала настоятельнице — никто не помыслит ни о чём дурном… Правда, есть и другие риски… Каждое слово Рейстлина отдавалось чем-то холодным в сердце Крисании, хотя он не сказал ничего особенного. Всё правда: и об их договоре — быть рядом до того момента, когда Рейстлин найдёт другой способ открыть врата, и о письме Крисании к настоятельнице — жрица отправила это смутное, ничего толком не объясняющее послание, а затем долго молилась, ощущая, что хоть и не соврала («Миссия моя ещё не окочена. Я продолжаю оставаться рядом с чёрным магом Маджере, надеясь направить его на путь истинный»), но и правды не сказала. Тягостное ощущение… — В общем я обо всём позаботился, — с торжеством в голосе заявил Рейстлин, сложив пальцы домиком. — Я навёл на башню чары: человек или иное создание, увидевшее тебя здесь, не способно запомнить эту встречу. То есть Патрициус забыл о тебе, как только вышел за ворота. Ну и в целом… ты же знаешь, я очень редко принимаю кого-то. Тебе не стоит волноваться о косых взглядах или слухах. Даламару я тоже строго-настрого запретил говорить о тебе где бы то ни было — он очень просил, чтобы чары забывчивости его не касались. Я… уступил, потому что Даламар прекрасно проявил себя в деле с конклавом… да и вообще он не из болтливых. Признаться, всё отступление о Даламаре Крисания прослушала. Её взволновало другое. — Мне не стоит беспокоиться о слухах?! Разве я говорила что-то об этом? Кажется, ты сам… Ты… стыдишься того, что люди узнают… — разочарованно, обвиняюще выдохнула Крисания, которая не чувствовала в этих магических уловках заботы, только фальшь, только что-то тревожное и грязное. — Хочешь сказать, ты готова рассказать всем правду? О том… — уголок рта Рейстлина дёрнулся в мрачной усмешке. — Как именно мы тут с тобой живём? Если кто-то узнает, что белая жрица… настолько близка с чёрным магом… это ведь запятнает тебя, праведная дочь. Это обращение, давно не используемое между ними, он выплюнул точно величайшее оскорбление. — Хватит, — она взяла его за руку, сжала запястье, призывая остановиться, не делать больно им обоим. Сказала тихо, но решительно: — Я не стыжусь… того, что живу с тобой, Рейстлин. Как именно — живу… — Крисания погладила его запястье. — Если ты… хотел позаботиться о моей репутации, то… в этом нет нужды. Я и без того слишком долго таилась за полуправдой. Я поговорю с родителями, попытаюсь объяснить всё сестрам в храме. Ты можешь отменить заклинание. Она добавила скорее для себя, чем для него: — Паладайн благословил нас. Нет нужды жить в тени, во лжи… Как раз это и есть грех. Крисании остро захотелось, чтобы Рейстлин согласился с ней, чтобы он сказал: «Да, давай поступим так. Нам не нужно скрываться. Пусть все знают, что мы… принадлежим друг другу». Но Рейстлин, явно не впечатлённый её речью, особенно словами о Паладайне и грехе, отрицательно покачал головой: — Не надо. Не лишайся ради меня родителей и сестёр-жриц. Они… никогда не простят тебе этого времени в башне. А мы… мы ведь скоро найдём способ открыть врата. Он произнёс это так убеждённо, так холодно. Что она могла сказать? Настаивать? Принуждать?.. «Тогда получится, что я навязываю Рейстлину откровенность. И как… как же он уверен в том, что откроет врата! И думает, будто я до сих пор разделяю эту цель, желаю попасть в бездну… Но ведь его собственные книги твердят о том, что заклятие врат нерушимо, что Такхизис никогда не прорвётся в наш мир сама, если мы не станем трогать печать… Жаль, нигде нет ни намёка на то, зачем ему всё-таки понадобилось открыть врата… А если я спрошу… Нет. Будет ещё хуже, чем только что». Крисания кивнула — растерянная, точно придавленная своей любовью, кажется, слишком большой для Рейстлина. Он… казался довольным. Разговор завершился так, как он того хотел. И потом… уже ночью Крисания, с удовольствием наблюдая за тем, как меняется лицо Рейстлина в момент наивысшего наслаждения, каким прекрасно-уязвимым он становится, шептала: — Никогда не говори, что пачкаешь меня, милый. Рейстлин не отвечал, только судорожно целовал её подбородок и шею. Он был весь её, и она, не способная, как поняла за прошедшее время Крисания, перейти невидимую грань, познать ту радость, которую она дарит ему, ощущала счастье от того, что лишь она видит его в такие моменты. Чувствует, как ему хорошо». …Боль того библиотечного разговора не стёрлась ласками ночи. Крисания носила её в себе, думала порой: «Надо попытаться объяснить ему… И о его истинной цели нужно спросить… Но почему он сам не говорит? Что такого ему могло понадобиться от Такхизис, что он столь тщательно это скрывает? Ведь о многом другом мы говорили откровенно, но здесь…» Она размышляла об этом и сейчас — две недели спустя — лёжа рядом с Рейстлином в темноте спальни, прислушиваясь к его дыханию: не слишком ли хриплое? Не случится ли вскоре приступа кашля? В эту ночь они не касались друг друга в сокровенном смысле, но перед сном Рейстлин поцеловал её в лоб и шепнул: «Спи хорошо, милая». Когда он поступал так или шутливо добавлял, что будет охранять её всю ночь, Крисанию окутывала глубокая нежность и холод отступал, и казалось — ещё немного, и все недомолвки, все сложности исчезнут сами собой… Рейстлин уснул, постепенно откатился на свою сторону кровати и свернулся там клубочком. Крисания умилялась его беззащитной, детской позе, любовалась тем, как лунные лучи скользят по его серебряным разметавшимся по подушке волосам. Сначала и она была безмятежна, но тревоги набегали волнами — исподволь, омрачали душу Крисании пугающими подозрениями. «Что Рейстлину нужно от Такхизис… Явно речь не просто о мести, хоть она и мучила его. Ох, Рейстлин… Неужели ты хочешь взять Тёмную богиню в плен и заставить прислуживать? Возможно ли подобное… Такхизис хоть и являет собой сосредоточение зла, но она же богиня! И он осмеливается планировать такое? Или же это лишь я в своей греховности дошла до столь кощунственных мыслей?» Крисания тяжело вздохнула: всё это так сложно. И Рейстлин явно не собирается делиться с ней планами. «Как можно быть столь близкими и одновременно — чужими?» Она и сама не поняла, когда провалилась в тоскливый, мучительный сон.

***

— Нет… Я… не… Рей! — взволнованный шёпот перерос в крик, полный то ли печали, то ли боли. Трудно было разобрать со сна. Но крик повторился, и тело Рейстлина враз покрылось холодными мурашками. «Крисания?! Что…» Ещё толком не проснувшись, Рейстлин сначала сел на кровати, а затем привычным жестом сплёл золотое сияние над правой рукой, осветив комнату, и неуклюже пододвинулся к девушке. Он почти не сомневался в том, что увидит её смертельно-бледной, мучающейся от жуткого проклятья… Он пытался уберечь Крисанию как мог — навёл чары так, чтобы никто из этих хищников-магов, изредка бывавших в его башне, не способен был её запомнить. Но, видимо, просчитался. — Нет… нет… — срывалось с её губ. «Что с ней?!» Они безжалостные непроходимые идиоты — наверняка прокляли её, желая насолить ему, ради глупой чёрномагической шутки, не понимая, как она на самом деле дорога ему. Или… понимали? Но посмели?! Забыли, с кем имеют дело?! И кто… кто именно посягнул? Патрициус или Феурс? Больше ведь никого не было за всё время её пребывания в башне. «Если бы я уже стал богом, с ней точно не случилось бы ничего плохого…» — золотой шар в руке подрагивал. Крисания вроде не выглядела особо бледной, на её коже не виднелось тёмных отметин, но всё же… Он поднёс свет прямо к её лицу, чтобы разглядеть внимательнее, не пропустить ничего. Пришлось отвести глаза, чтобы не увидеть гибель Крисании. Потом опять посмотреть… — Рей… стлин? — раздался недоумённый шёпот Крисании. Она щурилась, потом прикрыла глаза ладонью. — Что… ты делаешь? Свет… — Ты кричала во сне, — объяснил он, стараясь говорить спокойно, не напугать её ещё больше. — Очень больно, да? Я сейчас обследую тебя чарами… Она отвела ладонь от лица, взглянула на него — нахмуренная. — Обследуешь? Рейстлин… мне просто приснился плохой сон. Слишком простое объяснение! — Ты раньше не кричала во сне, — заметил он, окутывая её тело золотыми нитями, пытаясь найти признаки магической порчи. Крисания, тоже присев на кровати, пожала плечами: — Ну… всякое ведь бывает. Рейстлин не отвечал ей, пока не завершил обследование. Что же… магия и правда ничего не выявила. — Ты не проклята, — сообщил он сухо, с каждой секундой чувствуя себя всё большим дураком. В конце концов, почему ей и правда не мог просто присниться дурной сон? Но ответ был очевиден. «Потому что она спит со мной в одной постели. Живёт в одной башне. Потому что она читает со мной книги, говорит, гуляет в саду, делит трапезы… Потому что она встаёт между мной и голосом Такхизис, обновляя защитные чары, а я в ответ могу лишь заражать её своей тьмой». Рейстлин хотел отодвинуться от Крисании, заявить, что он немедленно продолжит спать, но она вдруг сказала тихо: — Мне снилось… что все узнали о нас. И мать-настоятельница требовала от меня покаяния… и… — она запнулась не в силах говорить дальше, прикрыла глаза, явно снова вспоминая ужасный сон. Она была сейчас так беззащитна и доверчива, так очевидно нуждалась в нём. Рейстлин обнял Крисанию, прижал к себе, гладя по голове. За три месяца и восемнадцать дней, которые Маджере провёл с ней в башне, он понял: Крисанию всегда успокаивают объятия. Она не плакала, молчала, но он чувствовал, как напряжение постепенно покидает её плечи, как она расслабляется. — Этого никогда не будет, — твёрдо пообещал Рейстлин. — Она ничего не узнает, не обидит тебя. Мы… найдём способ открыть врата… поскорее. Обязательно. Последнее обещание далось трудно. Он… понимал, что отнимает время Крисании да и сам не движется к высшей цели, а лишь топчется на месте. Но — ночь позволяла признаться в этом самому себе — как же не хотелось спешить… — Рейстлин… но если другого способа нет? Так ли вообще нужно… — спросила Крисания едва слышно, не глядя ему в глаза. Он чувствовал её дыхание на своей шее. Ощущал её тепло, и ему казалось, что он держит в своих руках солнечный свет, но не испепеляюще жаркий, а нежный, мягкий. Единственно правильный. — Не ожидал, что ты так быстро сдашься, — заметил он с хрипотцой в голосе, слабо понимая, к чему это она — жалеет его? Думает, что он неудачник не способный открыть врата? И Рейстлин сказал грубее, чем собирался: — Ну всё — пора спать дальше. Хотел добавить: «Я буду охранять твой сон и больше тебе ничего плохого не привидится», но так и не смог вытолкнуть эти слова из горла, хотя порой говорил Крисании нечто подобное. Просто сейчас, устраиваясь на своей половине кровати и поглядывая на притихшую, опечаленную Крисанию, Рейстлин чувствовал, как поднимает голову липкий холодный страх. «Крисания устала ждать, когда я найду способ открыть врата, почти… разуверилась во мне. А ещё она очень боится разоблачения. Она, конечно, однажды предлагала всё всем рассказать… видимо, из жалости ко мне или… чего-то подобного. Может, из страха перед своим богом, который вроде считает умолчание грехом. В любом случае то был… странный, безумный приступ самопожертвования — не иначе. Она не может… действительно хотеть, чтобы все узнали о… И… я не приму, конечно. И она… она вскоре уйдёт из башни. Конечно, уйдёт… Но отыскать альтернативу тому грязному ритуалу очень непросто — у меня пока не появилось ни одной рабочей идеи, все изобретённые заклинания не сработали. Что же делать? Как убедить её подождать?» Существовала ещё одна проблема, о которой Рейстлин упорно пытался не думать, но выходило плохо… Когда он всё же откроет врата и, уничтожив Такхизис, станет богом, бросит вызов Паладайну, потому что нет смысла во власти, которую ты делишь с кем-то — так он решил с самого начала, когда только продумывал свой план, — что… будет делать Крисания? Он говорил ей пару раз, что, завершив миссию, она вернётся в храм, но мысль о вечной разлуке, о неизбежной потере причиняла такую боль… «Но она не останется со мной, если я нарушу законы её обожаемого бога и, сбросив жалкую личину человека, обрету высшую власть. И уж тем более она не поддержит меня в убийстве Паладайна. Крисания добра… Крисания любит меня, но такого даже её любовь не сможет простить. И… что тогда?» Рейстлин прикусил губу — в глубине души он трусливо надеялся, что Крисания окажется более терпеливой, побудет с ним ещё… «Сколько? Год? Два? Нет. Она защищает меня от Такхизис, но её дом — храм. Она не может остаться со мной навсегда…» С трудом сглотнул слюну вместе с несказанными словами, — сколько их было… этих слов! — подавил вздох, глядя на спящую Крисанию: она мило раскинулась на кровати звёздочкой. Одна из её любимых поз для сна… «Если бы я… просил остаться со мной вне зависимости от нашей миссии… она бы…» Он путался в ответах. Знал и одновременно — нет. Главное — что он мог бы предложить ей тогда? Чего бы она захотела? Маджере порывисто встал с кровати, отворачиваясь от неудобных вопросов. Переместился в свой кабинет, сразу же подойдя к столу, на котором лежали листы с последними расчётами. Взял в руки страницу, но всё ещё видел перед собой лицо Крисании — прекрасная, успокоившаяся в его объятиях… Что если… Нет. Он вцепился в листы так, что костяшки пальцев побелели. Крисания — жрица, пусть и любит его. Ей нужна миссия, она желает уничтожить Такхизис. И Рейстлин даст ей это — он ведь обещал. А сам… станет богом. «Мы… достаточно побыли друг с другом. Мы… сможем расстаться, но я, конечно, не стану… прогонять её, когда обрету власть. Пусть это будет её решение».

II

Рейстлина не было весь день. Даламар передал ей на словах, что шалафи просил не беспокоиться, а затем и сам эльф куда-то исчез. Что же… Крисания занимала себя чтением книг — сначала в саду, который маг ради неё наполнил яркими сладко пахнущими цветами («Ничего особенного, — ответил Рейстлин в ответ на благодарность. — Я давно собирался это сделать». Почему-то Крисания не могла ему поверить). Потом Крисания перебралась в кабинет Рейстлина, который любила за то, что всё здесь говорило о нём. Полки, заставленные древними, таинственными книгами. Старый шкаф с ингредиентами для зелий, похожий на пугающую сокровищницу. Стол, на котором всегда лежала парочка раскрытых томов, пергаменты с заметками, порой — склянки. Вся поверхность деревянного стола была летописью магических опытов — подпалины, цветные пятна, глубокие царапины… Крисании нравилось, когда Рейстлин откладывал все свои принадлежности на угол стола и приглашал её попить чаю прямо в его кабинете. Она тогда с удовольствием рассматривала карту его чародейской жизни на столешнице («"Карта моей жизни» — ты порой столь поэтично выражаешься… это просто старый стол, Крисания. Его давно пора заменить». И она думала тогда: «Почему он не понимает?..») Сейчас, отвлёкшись от книги, подойдя к столу, Крисания в который раз разглядывала отметины, которые успела выучить. Кончиком указательного пальца скользнула по особенно глубокой царапине… «Откажется ли Рейстлин когда-нибудь от привычки запускать в нашу спальню тьму во время… постельных ласк? Позволит ли мне по-настоящему изучить своё тело?» Крисании, конечно, доводилось касаться его за прошедшие месяцы, но всегда — быстро и без возможности рассмотреть. Рейстлин слишком стыдился, не терпел её внимания, явно всё ещё опасаясь, что она посчитает его наготу отталкивающей. Он совсем ничего не понимал. Вот и сегодня ночью… то, что он сказал… «Этого никогда не будет». А ведь, кажется, хотел утешить… Крисания тяжело вздохнула, последний раз проводя пальцами по шероховатости стола. Столько незаданных вопросов, столько тревог… «И если я решусь на откровенный разговор… то вдруг потеряю его?» — Твоя привязанность к этой глупой мебели меня немного пугает, — вдруг раздался голос Рейстлина у неё за спиной. Переместился, значит, а она и не заметила. Крисания обернулась — Маджере подошёл к ней. Его золотые глаза горели решимостью. Где он пропадал весь день? Почему ей казалось, будто это имеет к ней самое прямое отношение? Она не ответила на его шутку, но взглядом попросила говорить о главном. Он, кажется, и сам очень хотел высказаться. — Я придумал, — сказал он, подходя ближе. Что-то лихорадочное было в его движениях, его голосе. Крисания сразу поняла: ей не понравятся его слова. — Я… всё искал сложный ответ: как нам открыть врата, не выполняя то условие… что делать… Но сегодня… сегодня я вдруг осознал: ведь нигде не говорится о том, что войти во врата должны именно те люди, которые их откроют. Нам просто нужно найти чёрного мага и белую жрицу… Убедить их пройти ритуал, направить энергию, которая высвободится. Я думаю — Даламар подойдёт для этой цели. И, может, ты посоветуешь кого-нибудь из обители, кто ради победы над Такхизис сможет… — Нет! — выпалила Крисания, ощущая одновременно ужас и негодование. Рейстлин опешил: — Что? Почему… Она встретилась с ним взглядом, сказала, задыхаясь от потрясения, от того, что он всерьёз мог думать, будто она станет уговаривать какую-нибудь жрицу… Крисания вспомнила, как лежала перед Рейстлином, готовясь исполнить ритуал — обречённая, жалкая, нелюбимая. Тошнота подкатила к горлу. «И тогда я ещё верила, что это нужно для спасения мира, что Такхизис может вырваться наружу! А теперь…» — Рейстлин… я не понимаю, как такой ужас пришёл к тебе в голову, как ты можешь… Ты ведь помнишь, что было тогда… И ты предлагаешь мне просить одну из моих сестёр… Он отвёл взгляд, произнёс уже не столь уверенно: — Не просить, просто указать… Может, ей понравится Даламар. — Это мерзость, Рейстлин, — отрезала Крисания. — К тому же… Она больше не могла молчать. Она и без того слишком долго жила с этим страхом, этим грузом на душе. — Рейстлин, посмотри мне в глаза, — она решительно наставила на него указательный палец, точно тот был оружием. — Посмотри и скажи: зачем мы вообще должны открывать врата? — Что?.. Крисания, — он невольно отступил на полшага, на его лице отразилось недовольство. — Мы что же будем заново обсуждать то, что давно ясно? — Так, значит, ты утверждаешь, что Такхизис рвётся наружу, что она сама взломает печать, если мы её не опередим?! Их взгляды скрестились и точно разбились друг о друга. Рейстлин открыл рот — наверное, чтобы настаивать на своей лжи, и вдруг закрыл. Он выдохнул сдавленно, с усталой, вымученной злостью: — А ты мне больше не веришь? — Мне хотелось бы верить в благородство твоей… нашей миссии, но, — Крисания пожала плечами. — За эти месяцы у меня было время хорошенько всё обдумать. Да и в парочке книг из твоей библиотеки говорилось то, в чём я и сама когда-то не сомневалась: заклятие врат нерушимо, Такхизис не угрожает миру. Уловил ли он несказанное: «не сомневалась до твоих речей», до тех полных лести уговоров… «Я была тогда так… наивна и горда… стала ли я лучше? А Рейстлин?» — Вряд ли Такхизис жила в головах у авторов тех книг. Я знаю лучше. Сама посуди, Крисания, кто если не я? О, этот его тон Крисания отлично изучила — в каждом слове сплетались мёд и яд. И как же легко было поверить, пойти за ним... Но она не собиралась сдаваться. Не сейчас. — Рейстлин, ради всего, что нас связывает, скажи мне правду, — она потянулась к нему, обвила двумя ладонями его одну. Рейстлин молчал. Она воскликнула, чуть ослабляя хватку, но не отпуская, ощущая, что Рейстлин весь горит, точно правда жжёт его изнутри: — Насколько же глупой ты меня считаешь! Кажется, Рейстлину стало неловко — личина всеведущего чёрного мага, накинутая им парой секунд назад, дала трещину. — Неправда. Я не считаю тебя глупой. Вовсе нет. — Тогда… зачем тебе в бездну? Ты… — всё же высказала своё предположение. — Ты хочешь взять Такхизис в пленницы, заставить служить себе? Смешок сорвался с губ Рейстлина, глаза блеснули золотым пламенем: — Интересный вариант, но нет, Крисания… Он долго молчал, то разглядывая её лицо, то отводя взгляд. Наконец, видимо, осознав, что лгать и увиливать больше не получится, произнёс: — Когда я убью Такхизис, то заберу её силу и стану богом. Могущественным. Абсолютно здоровым. Вот моя цель. Крисания ахнула, резко, инстинктивно отпустила его ладонь, отошла на шаг — в бок, немного неловко, потому что Рейстлин возвышался перед ней чёрным безжалостным монолитом… Такой хрупкий, а будто занимал всё пространство. Впрочем, он не стал препятствовать Крисании в её манёвре, не пытался удержать, ловить за руки. Крисания оказалась рядом с диванчиком, на котором так любила сидеть с книгой — Рейстлин часто устраивался рядом, ему нравилось, когда она клала голову ему на плечо… Крисания закрыла и тут же открыла глаза в тщетной попытке вернуть самообладание. «Богом?! Он вознамерился стать богом?!» — Рейстлин… — слабо выдохнула она, держась за спинку дивана. — Ты… понимаешь, что говоришь? — Считаешь меня безумцем? Крисания не отвечала. Говорить с ним сейчас было слишком больно. Рейстлин, её Рейстлин, собирался стать богом, попрать установленный порядок, отказаться от человечности… «И от меня», — с холодным ужасом поняла Крисания. Не мог ведь он думать, что она поддержит его безумный план — поэтому и молчал до последнего. О, Рейстлин, Рейстлин… «Сколько ещё ты от меня скрываешь? Так и не объяснил, почему только я могу защищать тебя от чар Такхизис… и ту книгу с белым заклинанием спрятал. Но я смирилась, приняла, а теперь… как мы будем теперь?»

***

Рейстлин смотрел на разбитое его словами лицо Крисании, на то, как она опёрлась одной рукой на спинку дивана… Маджере привык к её образцовой осанке, к тому, как безупречно она умела держаться («Настоящая княжеская дочка», — поддразнивал он её иногда). Но теперь Крисания была сломлена из-за него. И он… он хотел бы разозлиться. Огонёк ярости вспыхнул, когда она спросила: «Ты… понимаешь, что говоришь?». О, если бы Крисания продолжила спорить с ним, увещевать, то он непременно вышел бы из себя, потому что у него были причины желать этой власти. Крисания с её идеальными детством и юностью, с благородным служением в храме, никогда в жизни не знала такого отчаяния, горя, боли и унижения, какие испил он. Она не смела судить! И Рейстлин мог бы прокричать об этом, бросить ей в лицо кипу обвинений, потом, возможно, хлопнуть дверью или… Но Крисания молчала. Минуту, за ней другую… Тишина наполнялась невысказанным, Рейстлин и сам не в силах был разлепить губы, попытаться… «Что? Обмануть её сладкими речами? Но я по-настоящему не хочу этого. Я хочу…» Вдруг Крисания, точно очнувшись, подошла к Рейстлину, и не касаясь его, спросила тихо, но решительно: — И ради… божественности ты готов отказаться от нашей жизни? Крисания спрашивала серьёзно, заглядывала ему в глаза, пытаясь отыскать правду. — Вовсе необязательно отказываться, — выдавил Рейстлин, морщась от неуверенности в собственном голосе. — Ты… ты могла бы не уходить… — Я не хочу уходить, — отозвалась она. — И скрываться — тоже. — Я думал… ты остаёшься со мной, только пока не завершится наша миссия. В конце концов… я ведь и правда собираюсь убить Такхизис, как говорил тебе… Слова давались тяжело, потому что он чувствовал: Крисания сейчас видит сквозь них. — Не надо, милый, — тихо попросила она, по-прежнему не притрагиваясь к нему, но стоя близко-близко. Он ощущал аромат Крисании — свежесть, тепло… Дом. Рейстлин сжал губы в тонкую нитку: — Когда я стану богом, ты можешь оставаться рядом. Её ответ был нежным, вкрадчивым, полным печали: — Конечно, нет. Я не хочу превращаться в твою жрицу, Рейстлин. Уже давно не хочу… Но я… — в её серо-голубых глазах печаль была пронизана чем-то тёплым, столь нужным ему. — Знай, я готова расстаться с храмом ради нас… даже несмотря на твою ложь, на этот ужасный план… Если ты… Он не дал ей договорить, всё и без того было ясно: она желала, чтобы он отказался от цели. — Ты… могла бы быть не просто жрицей. Ты… не понимаешь, — упорствовал Рейстлин, стараясь не думать о её последней фразе, не представлять, каково это будет — остаться без неё. — Наверное, и правда не понимаю, — согласилась Крисания. — Однако… возможно, это к лучшему. Потом, не дождавшись его ответа, она сказала: — Тебе нужно решить, Рейстлин, чего ты хочешь на самом деле. Легко сказать! Крисания вышла из кабинета. Рейстлин, не выдержав, закрыл лицо руками — всё было… ожидаемо, но ужасно неправильно.

***

В ссоре они или нет? Крисания силилась определить, но не могла. Рейстлин не требовал, чтобы она покинула башню и о своём безумном плане больше не говорил («Стать богом! Он хотел стать богом и думал, что она будет при нём… Кем?!»), но и остаться навсегда ей не предлагал. Они вообще почти не общались, даже виделись редко, потому что Рейстлин всё время куда-то исчезал из башни — он неизменно ночевал в их постели, но больше не пытался обнять Крисанию и уж тем более зайти дальше. Рейстлин лежал на своей половине кровати, и Крисания подозревала, что он вовсе не спит — дыхание у него было напряжённое, точно скованное. Да, наверное, это всё же ссора. Но чего он добивался молчанием? Неужели думал, будто она переменит мнение? Холодная тоска терзала Крисанию — она впервые за долгое время чувствовала себя такой одинокой. И всё же… «Я не могу отказаться ни от одного своего слова. Я не желаю больше поддерживать эту иллюзию, будто всё ещё хочу открыть врата… И уж тем более подталкивать кого-то к тому ужасному ритуалу. Нет. Ни за что! И эта кощунственная идея о получении божественности… Рейстлин — неординарный человек, но как можно допустить хоть единую мысль о превращении в бога? Разве в бога вообще можно превратиться?!» Крисания вела бесконечные монологи сама с собой, периодически обращалась за советом к Паладайну, но Небесный Отец не давал ей знаков — кажется, в мудрости своей он на сей раз доверял решение людям. «Справимся ли мы?» Однажды после ужина — то был редкий в последние дни момент, когда они ели вместе, правда, в удручающем, напряжённом молчании, — Крисания заметила, что Рейстлин коснулся висков, скривился на мгновение. — Снова она?.. — спросила Крисания, уже зная ответ. Рейстлин кинул на Крисанию сердитый взгляд. Он встал из-за стола, но тут его ноги подкосились — он тяжело опустился, почти плюхнулся, на стул, выдавил в ответ на её движение: — Не надо. — Я хочу помочь, Рейстлин. Я же знаю — как. Крисания, уже оказавшаяся рядом, протянула к нему руки, он перехватил их — сжал запястья: — Знаешь, потому что я тебе сказал… А если и в этом обманул? Если ты защищаешь меня от Такхизис, но… тратишь на это своё здоровье, отнимаешь годы собственной жизни? — его голос звучал зловеще, будто вобрал в себя всю тьму, которой повелевал Рейстлин. Когда Рейстлин становился таким, когда говорил ей столь ужасные вещи, испытывая, причиняя боль, Крисании совсем не верилось, что этот тот же мужчина, который ещё пару недель назад сидел с ней на скамейке в саду и немного смущённо рассказывал о том, как плёл венки для матери в детстве… тот, кто читал ей истории о магах и драконах, потому что она попросила… тот, кто с такой нежностью целовал её ночью и спрашивал с надеждой, смысл которой Крисания, кажется, понимала не до конца: «Тебе ведь… тоже было хорошо?». Было, конечно, было… Видеть его хрупкость, принимать его беспокойную, порывистую страсть, чувствовать, что он нуждается в ней. Вот это хорошо. Нет, даже больше… это счастье. А сейчас… — Если ты сейчас говоришь правду и помощь тебе убивает меня… — Крисания резко высвободила свои руки из его хватки. — Пусть это останется на твоей совести, Рейстлин. В его золотых глазах промелькнуло удивление и что-то горькое, тоскливое. Он ничего не сказал, но позволил ей прочитать заклинание. Тёмная богиня не успела глубоко погрузиться в его разум, поэтому ритуал прошёл довольно спокойно. Рейстлин лишь дёрнулся несколько раз, в какой-то момент обхватил Крисанию за талию, прижался к ней — жадно, будто в поисках утешения. Через секунду отпрянул. Но эта секунда была. И Крисания сохранила её в своём сердце как надежду на лучшие времена. «Он сейчас обдумывает всё… Принимает решение. Он… как же я хочу, чтобы он выбрал… нас». Последнее слово было желанным, полным счастья, взаимности, света. За это слово — и сходное с ним «семья» — Крисания бы боролась со всей данной ей силой духа. Наверняка её будут осуждать, когда она открыто станет жить с Рейстлином… Но и пусть. Лишь бы знать, что он и правда — её, что не думает о том, как сбежать в бездну, в божественное царство или куда угодно. Он мог говорить, будто видел для неё иную роль, чем служение ему как жрицы, но Крисании и думать о таком не хотелось. Рейстлин и абсолютная власть… Она достаточно узнала его, чтобы понимать: стоит ему вкусить подобной силы, и вскоре того Рейстлина, которого она любит всем сердцем, не останется. Лишь холодный тёмный бог, упивающийся своим торжеством и готовый бросить вызов самому Паладайну. Погружаясь в свои мысли, Крисания много гуляла по саду и башне. Заходила в комнаты, которые раньше ей не попадались. Порой ей казалось, что помещения появляются там, где их вовсе не было… Особенно ей понравилась одна гостиная — очень светлая, с клавесином, столом, книжным шкафом и креслом. На стенах висело несколько картин — яркие, наполняющие сердце радостью пейзажи и портрет красивой золотоволосой женщины с нежной улыбкой. «Кто она такая?» — думала Крисания, разглядывая прекрасную, безмятежную даму, одетую в розовое платье, украшенное кружевами. Не было никаких сомнений в том, что к Рейстлину незнакомка не имела отношения — уж больно старым выглядел портрет. Тогда… может, это жена одного из прошлых хозяев башни? «Жена… тёмные маги вообще женятся? Если бы мы с Рейстлином решились, то кто бы мог соединить нас пред ликом Паладайна? Согласился бы Рейстлин?» Крисания одёрнула себя: не время для таких мыслей. Желая отвлечься, подошла к клавесину и задумчиво коснулась клавиш — она очень давно не играла, но кое-что пальцы ещё помнили. «О чём я думаю… Брачная церемония, клятвы… Возможно, завтра Рейстлин вовсе скажет мне уходить из башни. Чего я жду? Почему остаюсь, несмотря на его холодность, на все жестокие слова?» Крисания знала ответ — и постепенно та мелодия, которую она пыталась вспомнить (клавесин был старый, и звук часто выходил не такой, какой она пыталась извлечь), становилась её собственной песней без слов. О вере. Истине. Любви. Боли… Она, успевшая сесть перед клавесином, чтобы удобнее было играть, услышала Рейстлина раньше, чем увидела. Сдавленный кашель, тяжёлые шаги… Сразу вспомнилась их первая встреча — стук посоха по плитам храма, шуршание его чёрной, будто поглощающей свет, мантии… Каким властным и мрачным он ей показался. И — лишь немного — красивым. А ещё, и это самое важное, — скованным тьмой, нуждающимся в божественном свете. Страдающим. Тогда она и подумать не могла, что отдаст магу Маджере своё сердце. Что увидит в нём человека. — Не знал, что ты так хорошо играешь, — заметил Рейстлин, подходя ближе к Крисании. В свете солнечных лучей, окутывавшем комнату, он казался особенно измученным. Такие тёмные синяки под глазами, столь жутко выделяющиеся на золотом лице, сейчас — больше желтушном. Обветренные, покрытые наполовину съеденными коростами губы, спутанные волосы, небрежно затянутые во что-то наподобие шишки — мешали, видимо… Крисания не видела Рейстлина уже неделю — лишь по ночам слышала, как он приходит, чтобы улечься на свою сторону кровати. «Я виновата в том, что он довёл себя до такого состояния… Но… как я могла молчать? Потакать его безумным и жутким фантазиям?» — Я плохо играю, — отозвалась Крисания. — И инструмент расстроен. Она сложила руки на коленях, посмотрела на Рейстлина прямо: — Кто жил в этой комнате? Он кашлянул в кулак, потом ответил: — Одна хорошая женщина. Она… любила мага, жившего здесь лет за сто до меня. — И они были счастливы? — Недолго, — ответил Рейстлин с холодком. — Насколько я помню, она умерла в родах, а он запечатал её комнату магией… Мне она никогда не открывалась, а тебя вот приняла. «Вот как… надо будет узнать имя этой несчастной женщины. Помолиться за неё. Если… она любила чёрного мага, то Паладайн же всё равно принял её душу к себе? Да… конечно, да». Крисания встала с маленького потёртого пуфика, сделала шаг к Рейстлину. Тишина этой комнаты, заключенная в ней печаль, точно объединили их, заставили Крисанию решиться: — Ты… пришёл ко мне, Рейстлин. Тебе что-то нужно? Или… ты сделал выбор? Нервная усмешка рассекла его лицо: — Что, не дашь мне ещё немного времени? Я тебя задерживаю? Она позволила себе нетерпеливый, чуть раздражённый вздох: — К чему эти шутки? Ты… — ужасная догадка заставила голос дрогнуть. — Пришёл сказать мне, чтобы я уходила? «Наверное, он просто не знал, как произнести подобное вслух… вот откуда эта дурная ирония». — Нет, — резко сказал Рейстлин, и сердце Крисании, поддавшись надежде, забилось быстрее. «Неужели?» Он коснулся её губ указательным пальцем, призывая замолчать пока. Крисания послушалась, впилась взглядом в его лицо — такое дорогое. Невероятно красивое. — Я… я не хочу, чтобы ты уходила. Эти месяцы… ты ведь тоже была… счастлива? «Счастлива» прозвучало очень тихо, почти неслышно. Крисания не ожидала вопроса, но охотно кивнула. Конечно, была. Уголки губ Рейстлина сложились в тёплую, искреннюю улыбку. Он продолжил: — О том ритуале, Крисания… я не сказал тебе главного. Ты… можешь защищать меня от Такхизис, потому что твоя… любовь ко мне… искренняя, сильная. Вот каким было условие. Рейстлин старался смотреть куда-то за её плечо. Слово «любовь» он выговорил быстро, точно старался поскорее от него отвязаться. — Любовь? — переспросила Крисания. Он уже отвёл палец от её губ, но ей казалось — она всё ещё чувствует прикосновение. И его слова… Значит, ключ к тем чарам — истинная любовь. И он… он получил своё доказательство, когда она смогла прогнать Такхизис из его разума. Он кивнул резко, потом выдохнул то, что, судя по всему, мучило его сильнее всего: — Но… если твои чувства проверены… то мои… откуда мне знать, что это… не закончится? Да и… если твоя… в общем если ты и правда сейчас, то где гарантия, что всегда будешь? Рейстлин опустил голову, Крисания коснулась пальцами его щёк, обняла его лицо ладонями: — Ты… хочешь быть уверенным в том, что… мои чувства к тебе не изменятся? В том, что и ты… будешь желать меня долго? Крисания не осмелилась сказать «любить», и ей не нравилось то слово, которое она использовала. Она… не хотела, чтобы он лишь желал её. «Но Рейстлин решил отказаться от божественной власти, а значит… значит, он тоже любит меня, пусть и не говорит прямо». Крисания удивилась, когда в ответ на её реплику, он рвано хохотнул, уткнувшись лбом в её ладонь: — Если бы всё дело было только в желании… Потом добавил сдержанно: — Хотя — и это тоже. То… что с тобой… я никогда ни с кем не чувствовал подобного. И ты ведь тоже… А если моя болезнь усугубится, если ты не сможешь меня излечить, и я окажусь… не способен… если я… не смогу дарить тебе… Рейстлин произнёс всё это шёпотом, Крисания с трудом уловила слова — признание было мучительным, но очень искренним. Кажется, его щёки загорелись румянцем. Такие разговоры и Крисанию смущали. К тому же он говорил очень странные вещи. — Милый, — мягко улыбнулась она. — Вот об этом точно не стоит переживать. Ты же знаешь… порядок вещей. Он переспросил недоумённо, всё же посмотрев на неё: — «Порядок вещей»? — Ну… мне приятно быть с тобой… и я рада, когда ты хочешь… ну, ночью. Но… я ведь всё равно не чувствую этого так, как ты… — под его напряжённым взглядом Крисания попыталась объяснить получше. — Мне если и хочется, то только поцелуев. Мы же всегда сможем целоваться? Ну или… просто обниматься. Это очень хорошо. Я… буду рада любому занятию вместе: чтению и… — Что?! — выдохнул Рейстлин потрясённо, не давая ей договорить. Кажется, она совершенно его не успокоила… Кажется, он был то ли оскорблён, то ли разочарован. Он сказал, невольно отступая на шаг: — Что ты имеешь в виду, Крисания? Теперь уже её щёки загорелись. — Рейстлин… нам правда нужно говорить такое вслух? Ну… есть ведь более важные вещи… Мы же обсуждали… — Успеем, — отмахнулся он. — Ты не можешь отмалчиваться сейчас, когда только что сказала… Ты, что, врала мне всё это время?! Его голос на мгновение взлетел ввысь и словно разорвался в клочья. Крисания почувствовала, что причинила ему боль. Но чем? Каким образом? И он обвиняет её… почему?! — Я никогда тебе не лгала! — Ты говорила, что тебе тоже было хорошо, — выпалил Рейстлин, снова подходя к ней. — Ты говорила так каждый раз! «Ох! Он всё-таки об этом! Да зачем же…» — Но… и правда было, — сказала Крисания, стараясь звучать спокойно, не рассердиться. — Мне всегда приятны поцелуи… и другие ласки. И я люблю чувствовать, что тебе… хорошо. Она не выдержала: приложила ладони к горящим щекам. Крисания всегда считала себя смелой, на многое способной, но… подобные обсуждения! Посреди бела дня! И чего он вообще от неё добивается? Почему сердится? Смотрит так, точно она его предала? — Рейстлин… я тебя не понимаю. Столько всего нужно обсудить, а ты… Или ты думаешь, я расстраиваюсь из-за того, что женщинам недоступно то же… удовольствие, что и мужчинам? Ну мне… любопытно немного. И порой… казалось, будто я способна тоже его познать. Но потом… я всё поняла. Она вздохнула и развела руками, надеясь, что на этом неловкое обсуждение прекратится: — Уж такими нас создал Небесный Отец. Счастье женщины — просто в том, чтобы… любить… носить дитя. Крисания надеялась: если они правда станут семьёй, она уговорит его перестать применять те греховные чары, которые он накладывал с её неохотного согласия. И тогда всё будет правильно: он будет получать от ночных ласк мужское, а она возьмёт женское. Рейстлин явно заметил мечтательную улыбку, скользнувшую по её губам. Он сказал глухо, растерянно, как человек, который намеревался решить одну задачу, но вдруг столкнулся с десятком проблем. — Так… ты ещё и отцом меня намерена сделать… О, Крисания… Его вдруг согнул смех — беззлобный, но с истерической ноткой. Рейстлин дошёл до нетронутого работой стола, опёрся о него, и стоял так некоторое время, борясь с этим странным веселием на грани безумия. Крисания осталась у клавесина, плохо понимая, что происходит и к чему всё это приведёт. «Подойти? Или не тревожить его?» Она не знала, как поступить. Она боялась сделать хуже.

***

Отказаться от возможности получить божественную силу, бескрайнюю власть… Даже отголосок подобной мысли ранил — нет, нет, не бывать этому. Никогда. Но странно… В первый раз, когда Рейстлин смог ясно сформулировать эту ужасную, раздирающую его на части мысль (после ссоры с Крисанией), он вдруг понял, что тень подобной идеи жила с ним уже некоторое время. Предательская. Жалкая. Бесцветная и не облечённая в слова. Но всё-таки… Когда она возникла? В момент их несостоявшегося ритуала? Или позже — в ту первую близость? Или… с переездом Крисании в башню? Рейстлин не мог бы ответить. Но и врать себе тоже: в глубине души он давно понимал, что Крисания не разделит его идею о получении божественности. Для неё это было опасным безумием, проявлением непомерной гордости. Бесплодные, заранее обречённые попытки найти другой способ открыть врата помогали Маджере не признавать правды: Крисания скоро начнёт задавать больше вопросов, поймёт, что у Такхизис нет возможности вырваться в мир, а значит… она спросит о причине. О его истинной цели, а не о той, которую он с таким мастерством сплёл для неё. Да… нельзя было сближаться с Крисанией… тем более жить с ней. Но какой смысл сожалеть об уже случившемся? Да и разве он сожалел? Рейстлин думал об этом снова и снова, прокручивал в голове её слова: «Я не хочу, чтобы ты становился богом, а я превращалась в твою жрицу». «Но я мог бы дать ей достаточно силы, сделать не просто жрицей…» — твердил он, понимая: она не согласится. На краткий миг он стал в её глазах богом, и, надо признаться, это оказалось мучительно для них обоих. Теперь же Крисания соединяла в своей душе две привязанности — к Паладайну и к нему, Рейстлину. Как ей это удавалось? Как она не сходила с ума от подобного противоречия? Белый бог и чёрный маг… Но даже Крисания не могла бы жить с тёмным богом, храня в сердце верность своему Небесному Отцу. И казалось бы, единственным логичным выходом было бы отказаться от неё. Заставить Даламара совокупиться с какой-нибудь белой жрицей — почему-то Рейстлину эта гипотетическая жрица виделась совсем девочкой, куда более юной и слабой, чем его… чем Крисания — открыть таким образом врата… И потом Рейстлин спустился бы в бездну один, уничтожил бы Такхизис, забрал её силу, став богом. За последние дни он много раз представлял себе подобный исход событий — он, торжествующий, увенчанный властью, лишённый малейшей слабости, не нуждающийся больше в защитных чарах Крисании… Он. Без неё. Больше никогда не просыпаться от того, что она придвинулась слишком близко и норовит столкнуть его с кровати. Не улыбаться её привычке неосознанно накручивать прядь волос на палец во время интересного разговора («Да, не делаю я так, что ты выдумываешь!»). Не слышать её заботливого: «Налить тебе ещё чашечку?». Не закутывать её в одеяло в те лунные дни, когда она так уязвима. Не рассказывать ей самые невероятные истории о неудачах других магов, посмеиваясь над её наивным удивлением («Какая же ты наивная — как можно поверить в то, что кто-то превратил свою голову в тыкву?» «Ну хватит, не смейся надо мной! Откуда мне знать, как развлекаются тёмные маги?»). Сколько же было этих мучительных «не»… Рейстлин плохо понимал, что и зачем делает в эти муторные недели, когда он не мог дать Крисании окончательного ответа, но отчаянно боялся однажды вернуться в башню и не обнаружить её там. Время от времени ему хотелось схватить её за плечи и закричать: «Зачем ты поторопила меня тем своим кошмаром?! Мы могли бы ещё так долго жить в башне, ожидая, когда я найду удачную замену ритуалу… Разве тебе не было хорошо в эти месяцы? Крисания…» Он мало спал в те ночи — всё больше лежал без сна, думая о том, каково это будет: не слышать её мерного дыхания в темноте. «Я выдержу. Смогу… Я столько лет был один — и ничего. Мне…» Он порой проговаривал: «Никто не нужен», но выходило — даже мысленно — фальшиво. Он хотел… протянуть руку, коснуться Крисании, возможно, сгрести её в объятия, целовать… И если бы она откликнулась, если бы прижалась к нему, намекая… Он вспоминал, как она после очередного раза говорила: «Мне было хорошо», и он чувствовал себя тогда сильным, желанным… Мужчиной в каком-то приятно-простом смысле этого слова. Да, в такие моменты казалось: быть мужчиной… её мужчиной… ничем не хуже, чем быть богом. «И открыть всем, что она — моя? И… поклясться ей, что это — навсегда, что мои чувства не переменятся? Ведь как я иначе могу просить её остаться… после всего? Она уже столько вынесла от меня, она заслуживает чего-то настоящего. Но как понять…» Рейстлин не знал, почему именно в тот день вернулся в башню пораньше, почему, найдя Крисанию магией, успокоив своё часто бьющееся сердце («Её не было в кабинете, в библиотеке, в саду, в спальне… Она могла уйти!»), не перенёсся прочь, а пошёл в ту комнату к ней, мысленно удивляясь: «Эта дверь открылась перед Крисанией? Всё дело… в некой родственности судеб — её и той женщины? Так? Только я… я не позволю Крисании умереть». Тут же одёрнул себя — какая глупость. Жизнью и смертью управляет только бог, а раз он здесь, раз он слушает мелодию, которая рождается на кончиках её пальцев, наполняет воздух, проникает в каждую частичку его тела и дарит облегчение… Да, раз он здесь, то ему не быть богом. …Рейстлин не думал, что их сложное объяснение обернётся столь ужасным открытием. Теперь, опёршись о запылённый стол, он с трудом осознавал происходящее. Крисания, его Крисания… врала ему! В том — важном, сокровенном… И все его ощущения… ложь. Ложь. Рейстлин вздрогнул, почувствовав её ладонь на спине. Вспомнилось самое абсурдное: она говорила о детях! «Проклятье! Как она может желать детей от меня, если я даже не способен… Если… Да и какие у меня могут быть дети?! Безумие!» Нет. О гипотетических детях он думать сейчас не мог и не хотел. В ушах звучали те громкие, похабные… возбуждающие стоны, которые издавали подружки Карамона за тонкой стенкой, обычно разделявшей комнаты братьев на постоялых дворах. А Рейстлин-то твердил себе, что Крисания так не кричит лишь из скромности. Услышав её: «Всё хорошо», думал: «Значит… это… может быть тихим у женщины. У такой особенной, как Крисания». — Я идиот, — пробормотал он, издав ещё один смешок. — Рейстлин… я не хотела тебя… расстраивать, — новое поглаживание. — Я… я очень виновата, да? Её голос звучал горько, тоскливо. Маджере всё же повернулся к Крисании — истина, и без того весьма очевидная, накрыла его с головой. Конечно, она не специально его обманывала. Вот как смотрит… Он порывисто обнял Крисанию, прошептал: — Тише, тише… Потому что она просила прощения, и это было… ужасно. — Перестань! — не выдержал Рейстлин и, пытаясь смягчить резкость, добавил столь редко произносимое. — Пожалуйста. Признался ей в макушку: — Это я… конечно, я… У меня всё-таки был опыт, а ты… Она чуть высвободилась из его объятий, поймала его взгляд: — Рейстлин… я не хочу, чтобы ты был виноват, чтобы ты думал так. Для меня… это… ну то, из-за чего ты расстроился, совсем неважно. Он тяжело вздохнул. Неважно! Вот до чего он довёл женщину, которую решился наконец назвать своей, которую выбрал вместо… «Слабый. Неспособный…» — Ты… ещё поймёшь, что не права, Крисания. Я… наверняка есть… какие-нибудь свитки. Что-то… «Что поможет такому, как я». Он не произнёс этих самоуничижительных слов вслух, лишь обнял Крисанию крепче. — Я люблю тебя, — шептала она. «А я… Всё равно ничего не могу тебе дать», — устало подумал Рейстлин, погружаясь в молчание и зарываясь носом в её волосы. Её волосы он очень любил.

III

В ту ночь между ними ничего не было — как и в последующие. Крисании нравилось то, что она и Рейстлин стали куда больше времени проводить вместе днём, снова говорили обо всём, разделяли приятные занятия вроде чтения и прогулок… Они решили, что дадут себе ещё пару недель тишины, а затем Крисания расскажет о своём выборе родителям, окончательно оставит храм («Но не бога», — каждый раз подчёркивала она, Рейстлин не спорил), и Маджере снимет с неё чары сокрытия («Взамен ты будешь носить охранный медальон — от проклятий, от… всего», и тут наставал её черёд не возражать). Они не говорили о брачной церемонии — да и Крисания всё чаще думала о том, что никто не проведёт для них такой ритуал, — но для неё Рейстлин уже был мужем. Отказавшимся ради неё от своей жуткой цели. Выбравшим человечность. Да… Крисания определённо видела в Рейстлине мужа, вот только он не касался её в таком смысле. Даже не целовал долго. Она замечала: он порой рассматривает какие-то свитки, делает пометки пером… Но Рейстлин ничего не говорил ей, не показывал эти тексты, и оставлял без ответа её попытки обсудить сложный вопрос. «Это моя вина, — думала Крисания. — Он явно все те ночи старался, чтобы и я… А я не смогла. Значит, со мной что-то не так…» Было сложно наслаждаться их новой, полной правды жизнью, ощущая то, как она виновата перед ним. «Если бы мы попробовали снова, то я бы… непременно ощутила всё, как нужно. И он бы понял, и порадовался, и…» Да, ей хотелось исправиться — успокоить его. Но ещё… ещё она просто скучала по возможности целовать Рейстлина, обнимать подолгу, лёжа рядом, касаться его ключиц губами и порой, если он не возражал, запускать руки под нижнюю рубашку, хотя бы немного узнавать, изучать… «Вдруг он вовсе больше меня не коснётся? Вдруг… решит, что лучше жить без ласк? Что он там пишет всё время?!» Тревога нарастала в сердце — во всём теле — Крисании. И именно тревога заставила её в один из вечеров перейти черту, нарушить его план — в чём бы тот ни состоял. Они уже поужинали, и Крисания сидела в его кабинете на диване и читала. Это было пособие о травах, которое Рейстлин недавно купил у одного книжника. Весьма интересный том, однако… Сам Рейстлин склонился над столом и снова делал какие-то пометки. «Неужели… он опять о… том ночном? Или о вратах? Нет, он не может думать об открытии врат, искать способ. Мы ведь договорились». Книга отказывалась читаться — строчки растворялись под взглядом Крисании, теряя смысл. Она отложила том в сторону, встала и подошла к Рейстлину. Залюбовалась тем, как в магическом свете серебрятся его волосы. Он помыл их вчера — вернулся из купальни весь распаренный, тёплый, пахнущий чистотой, забрался к ней под одеяло и почти сразу уснул, точно вода забрала все его силы. Зато сегодня казался отдохнувшим, посвежевшим, и волосы его наверняка были сейчас шелковистыми, особенно приятными на ощупь. — Знаешь… я хотела бы однажды помыть их сама. — Что? — он не понял, отвлёкся от своего занятия, распрямился — наконец, — рассеяно взглянул на неё. И почему он решил во время работы не сидеть на стуле, а так ужасно сгорбиться над столом… Спина же будет болеть. Крисания встала на цыпочки, коснулась одной из прядей: — Я говорю, что хотела бы однажды помыть тебе волосы, — она тут же уловила, как изменилось выражение его лица, каким напряжённым он стал… Рейстлин явно решил, будто это намёк на то, что он плохо следит за собой. Поспешно покачала головой: — Нет. Не потому что у тебя какие-то проблемы с этим… Просто… хочется позаботиться о тебе, понимаешь? — Пожалуй, — произнёс он, смущённый таким вниманием. — Заплести тебя? Ты ведь работаешь, мешают… — Да. Можно, — в его согласии чувствовалась какая-то скованность, точно в глубине души он боялся, что Крисания сейчас откажется от своей идеи. «Он… такой властный… и неуверенный. Сильный… и уязвимый. Мой». Рейстлин призвал магией гребень, лежавший на одной из полок, передал его Крисании. Сам сел на стул перед ней — ей уже доводилось ухаживать за ним так. Но это было ещё до их сложных объяснений. И теперь Крисании казалось, что те разы будто не считаются, что сейчас всё серьёзнее… Она вела гребнем по его длинным, точно шёлковым волосам, увлёкшись, касалась пальцами затылка, висков, шеи. Он, сначала немного напряжённый, всё больше расслаблялся под её лаской, да и Крисании становилось легче. То беспокойство, которое разрасталось в ней каждый день, которое не дало ей читать книгу и заставило подойти к Рейстлину, постепенно стало растворяться. Она вынула из своей косы, завязанной перед ужином, одну из лент, и улыбаясь, заплела своему магу не привычный для него хвост, не стала стягивать эти густые, вкусно пахнущие чем-то травянистым, мятным — это ведь её настой? — пряди в небрежную шишку… Нет, она переплела его волосы точно так же, как свои, и теперь любовалась той серебристой косой, которую соорудила. — Ты… ты уже всё? — спросил Рейстлин, она направила его ладонь к заплетённой косе, в которой красовалась золотая лента. Рейстлин нахмурился — больше шутливо, чем всерьёз. — Вот так и доверяй белым жрицам… — Одной жрице, — заметила она с достоинством. — И тебе идёт между прочим. К тому же… «Удобно, волосы точно не будут мешать работе», — хотела сказать Крисания, но все слова забылись, потому что Рейстлин с полуулыбкой притянул её к себе на колени. И они долго сидели так. О чём он думал? Желал чего-то? Но Рейстлин хоть и придерживал её за талию рукой, не пытался обнять крепче, не тянулся за поцелуем. Он, ещё недавно расслабившийся под её прикосновениями, постепенно становился всё более напряжённым, даже дышать начал тяжело, будто через раз. — Милый, — Крисания коснулась его подбородка пальцами, заставляя посмотреть на себя. — Ты… хочешь? Рейстлин посмотрел на Крисанию так, точно она его ударила. Не отвечая на её вопрос, сразу перешёл в наступление: — А ты — конечно, нет. — Почему? Мне бы хотелось… поцеловать тебя, обняться… Я скучаю по такому. И если… Он дёрнулся, скривился, и ей показалось, что он сейчас сбросит её с колен: — Только не говори опять про то, что ты не против, если я того желаю… и всё в таком духе. Это… это невыносимо! — Но я ведь правда… Мне по-своему нравилось, просто… Крисания в отчаянии обвила его шею руками: — Я скучаю, Рейстлин. Его губы сложились в прямую, жёсткую линию: — Скучаешь по… моей неумелости? По невозможности ощутить… — он снова не смотрел на неё, произнёс глухо. — Я нашёл кое-что, Крисания. В старых свитках говорится, что может помочь долгое, но не чрезмерное… воздержание. Через тридцать пять дней мы попробуем. В его голосе проступили уверенные, властные ноты. Рейстлин обратился к книжному знанию, делился с ней открытым и из-за этого стал чувствовать себя чуть лучше. Хотя его рука на её талии всё ещё была слишком напряжённой. Он касался её тела только самыми кончиками пальцев и, кажется, вообще жалел, что, поддавшись секундному желанию, посадил Крисанию к себе на колени. — И перед тем как попробовать… мы подготовимся. Я нашёл кое-что. Нужно будет выпить две порции разных зелий — тебе и мне. Возможно… в процессе я применю чары. Чем больше он говорил, тем явственнее становилась едва отступившая тревога Крисании. Это, конечно, не ритуал у врат, но… зелья? Заклинания? Крисания решительно покачала головой: — Нет, Рейстлин. Это… как-то неправильно, странно. Другие ведь… Зря она упомянула «других». Рейстлин выплюнул с горькой иронией: — «Другие»! Нормальные и здоровые — ты хотела сказать. Знаешь… Она зажала ему рот ладонью, ощущая, что он сейчас скажет нечто непоправимое, разрушит всё, убьёт то желание, которое охватило её душу. Пока не тело — слишком уж напряжены были они оба, слишком скованны, будто вовсе никогда не знали совместной близости. Золотые глаза Рейстлина округлились. Он явно не ожидал от неё подобного дерзкого жеста. — Прости, — шепнула Крисания, а затем, отведя руку, приникла к его губам. — Крисания, я же… — отвернулся он, пытаясь остановить её. — Пожалуйста, Рейстлин. Просто… поцелуй меня. Она прижалась к нему тесно-тесно, вдыхая любимый запах, слегка двигаясь и понимая, что он реагирует на неё, невольно отзывается всем телом, слишком сильно желая, не смея сопротивляться… И Рейстлин ответил на её поцелуй. Неторопливо, но жарко, сладко… и со временем его руки стали скользить по её спине. А Крисания повернулась так, чтобы тереться об него всем телом — это было непристойно, ведь они ещё не сняли одежду, и как-то особенно, распаляюще, горячо… «Если бы я только могла… Рейстлин верит, что смогу». — Милая… — шептал он, разрывая поцелуй. И Крисания видела, как припухли его губы, какими тёмными стали глаза. Рейстлин знаком показал Крисании, что хотел бы сменить позу. Она встала с его колен, ожидая перемещения в спальню, — её ноги ощущались слишком мягкими, будто она вот-вот могла упасть, пришлось крепко схватиться за руку Рейстлина. А в его глазах вдруг вспыхнули игривые искорки — он расчистил магией поверхность стола. — Мы… здесь? — Ты первой начала соблазнять меня в кабинете, — усмехнулся Рейстлин. — И ты ведь любишь этот стол. Он помог ей освободиться от платья. Крисания, собравшись с духом, потянулась к его мантии: — Ты — тоже. Здесь. Без тьмы. Прозвучало как требование, а она вообще-то хотела просто попросить… Рейстлин вздохнул: — Как тебе откажешь после всего… Но пожалеешь ведь. — Нет.

***

В кабинете было слишком светло — стоило всё же переместиться в спальню, она сама по себе темнее… А если он погасит парочку магических шаров, скользивших по кабинету и дававших свет, Крисания заметит? Да… наверняка. Он видел: она старалась не рассматривать его слишком прямо, не смущать. Рейстлин сглотнул… Напрасная попытка. Его тело вот так выставленное… было призвано, чтобы вызывать отвращение своим безобразием, чтобы он стыдился и отчаянно желал поскорее натянуть рубашку, мантию... да что угодно. «И Крисания…» Рейстлин искоса взглянул на неё — идеальная в своей наготе Крисания сидела на рабочем столе. Он хорошо помнил её тело, но всё же… Разве можно наглядеться на эту нежную белую грудь с тёмными сосками, которые так приятно вбирать в рот? Разве можно пресытиться зрелищем узкой талии, манящих бёдер… — Рейстлин… может, ты подойдёшь поближе? — спросила Крисания неуверенно. — Я… начинаю замерзать. — О… — он тут же окутал её тёплой магией. Потом ещё раз посмотрел на её молочные бёдра, для которых стол наверняка был слишком жёстким… Бросил: — Не пугайся только И приподняв Крисанию магией, постелил под ней свою мантию. — Спа… Он дёрнул плечами: нашла за что благодарить. С магией всё было привычно, понятно. Но в другом, главном, Крисания не желала слушаться магических советов. Ей явно не понравились идеи почерпнутые им из свитков. И зря… Зря он согласился вот так — сейчас. Он разочарует её — слишком прекрасную, доверившуюся ему. Он… столько раз не давал ей то, чего она заслуживала. И снова потерпит поражение. — Рейстлин, — снова позвала Крисания уже с тревогой в голосе, касаясь пальцами его мантии, так хорошо смотревшейся под ней. — Ты… передумал? Желание и правда стало менее ярким — стоило подумать о том, что он… — Милый… Мне приятно смотреть на тебя. Подойди поближе, пожалуйста. «Ну конечно». Рейстлин всё же подошёл к ней — поймал её взгляд. Крисания разглядывала его медленно скукоживающийся член. Мерзость. В таком состоянии он походил на жёлтого червяка. И эти седые волосы… «Ей сейчас станет противно. Она попросит, чтобы мы всё прекратили и будет права». Рейстлин вздрогнул, когда Крисания, чуть наклонившись, коснулась члена рукой. Она… никогда не делала так раньше. Он… не то, чтобы не позволял. Просто считал это лишним. Но теперь её ладонь осторожно ласкала его — движения были сбивчивыми, робкими, но… — Тебе нравится? — Да. Я… давно хотела попробовать… ну… потрогать тебя. Её ласки, её слова возвращали ему возбуждение, прогоняли страхи… Если она так смотрит на него, прижимается, сидя на самом краю стола, касается своей нежной груди — его впалой… то, может, у него всё-таки получится? Рейстлин медленно отстранился: — Я тоже хочу. Приник поцелуем к её шее, стал медленно скользить ниже. Рукой коснулся волос между ног Крисании, опустился пальцами к влажным складкам. В тех свитках, которые он читал в последние недели, возможность женщины достигать того же удовольствия, что мужчина, часто отрицалась. Некоторые писали, что на это способны лишь греховные, распущенные женщины. Читая это, Рейстлин сомневался: может ли именно в такой истине крыться ответ, на мучивший его вопрос: почему Карамон и другие их знакомые юности хвастались женскими криками? Всё дело было в низости и порочности тех женщин? «Но… — задавался Рейстлин логичным вопросом. — Разве справедливо, что достойные женщины не способны познать такое удовольствие? Разве оно не должно быть чем-то… вроде награды? Как-то… странно». Движимый подобными мыслями, он нашёл свиток с советами, которыми поделился с Крисанией. Автор этого наставления писал, что женщина никогда сама не понимает, понравилось ли ей произошедшее, посему нет смысла спрашивать её об ощущениях… «Правда — нет? Когда я спрашивал, Крисания отвечала, что всё хорошо, а оказалось… или я просто неверно спрашивал?» — подумал Рейстлин сейчас, осторожно погружаясь в её влагу, скользя пальцами, вглядываясь в её лицо… Когда он ускорил темп, то она закусила губу. Это плохо или хорошо? А вот теперь — медленнее, и она откинула голову назад. Чуть позже, не замечая со стороны Крисании никаких необычных реакций, он поднёс влажные пальцы к своему лицу и, поддавшись неконтролируемому внутреннему порыву, облизал с видом исследователя. Она была такой красивой… и вкусно пахла… он хотел попробовать… Узнать… На лице Крисании отразился шок: — Рейстлин… что ты? — Вкусно, — заметил он. — Солоновато… но приятно. — Ты… — Может, в этом всё дело? — произнёс он с той же задумчивостью, потираясь о Крисанию. — Может… я просто недостаточно тщательно провёл обследование? Но такое исследование не будет достаточным, если она не станет ничего говорить. — Крисания… сейчас я начну делать кое-что, а ты… постарайся… ну не молчи. Хорошо? Она нахмурилась: — Ты это… про крики? Он отрицательно покачал головой, заглянул ей в глаза: — Только если ты правда захочешь. Не пытайся… ради меня… что-то изображать. Крисания кивнула — и, полагаясь на её честность, он постарался приступить к эксперименту: попробовать её полностью, узнать… Мысль была дерзкой. «Интересно, кто-то до меня задумывался о том, что женщину тоже можно трогать там языком? Когда Марта делала со мной подобное… всегда было хорошо. Но я не встречал описаний обратной практики». Рейстлину нравилось думать о себе как о первооткрывателе. Быстро выяснилось, что пытаться провести исследование, просто склонившись, весьма трудно. И, движимый азартом ученого, желанием всё же оказаться способным… доказать, что все они не правы, что Крисания тоже может… он опустился на колени и отрегулировал магией стол так, чтобы было удобно. Крисания охнула: — Ты… — Пожалуйста, позволь мне. И она легла на стол, постаралась устроиться поудобнее на его мантии, придвигаясь ближе, раскрываясь для него. Сначала Рейстлин ощущал её напряжение, смущение. Он погладил её ноги, стал оставлять поцелуи на внутренней поверхности бёдер, надеясь, что это позволит ей расслабиться. Он жалел, что не может одновременно дарить ей более привычные ласки: целовать в губы, касаться груди. …Но как же распаляли те поцелуи, к которым он приступил немного погодя — прикосновение к самой её сути, этот вкус, влага… Рейстлин терялся в ощущениях, чувствуя, как она расслабляется, как пытается оказаться ещё ближе. И затем… затем она сладко выдохнула: — Вот… вот так. Рейстлин повторил движение языком, подумал: «Может, стоит ещё пальцами?». Попытался, и Крисания тут же слегка свела ноги вместе: — Нет… не надо. Пока не надо. И он послушался, думая: «Странно… как можно считать, что женщина не знает… кому ещё знать, если не ей?». Это была последняя связная мысль — потом всё слилось в хаос ощущений. Крисания была всем — он пил её, дышал ею. Он слышал её слова и делал так, как она хотела. Рейстлин не чувствовал коленей, не знал, сколько уже… Да и разве время имело значение? — Ещё, ещё… Крисания вдруг вздрогнула всем телом — и снова. Вцепилась рукой в расстеленную мантию, в край стола, потом потянула Рейстлина за косу, которую сама же заплела… Его секундная боль не имела значения. Её вздохи казались музыкой. — Ты… ты… — пробормотала она. И Рейстлин, не зная точно, что именно она имеет в виду, откликнулся на собственное желание, столь долго подавляемое, забытое… Он вошёл в неё и смог толкнуться лишь пару раз — требовавшее разрядки тело не дало ещё больше продлить ощущения. Рейстлин опустился на Крисанию, чувствуя, как она забирает и его сомнения, и его страхи, и всё то, что он сам не мог бы сформулировать и объяснить… Он вдыхал запах мяты и тепла с шеи Крисании, слышал, как сильно бьётся её сердце… Или это его собственное? Единение ощущалось сладко, но всё же неудобно было лежать так на столе и, едва разлепляя губы, пахнущие ею, Рейстлин перенёс их на кровать в спальню. Точнее… хотел перенести на кровать, но был слишком обессилен, слишком запутан и разгорячён, и они оказались на ковре — пусть и всё-таки в спальне. Хорошо хоть Тень уже зажёг камин. Рейстлин подполз к кровати, стянул с неё одеяло и накинул на себя и Крисанию. Она прижалась к его плечу — на губах её играла мечтательная улыбка. — Ты же… — пробормотал он, надеясь, что на этот раз не ошибся, что его оказалось достаточно. — Да… да… — откликнулась Крисания, крепче прижимаясь к нему и явно намереваясь заснуть прямо на ковре у камина. Нет, надо будет перенести её на кровать — тут всё-таки нельзя спать всю ночь. Простудится. Она добавила вдруг: — Раньше… было не так. Струна порвалась. — Что? О чём она говорила? Что за странный выбор слов… Он сделал ей больно? Но… она ведь не кричала, не сказала остановиться… — Ну, не хмурься, — сонная, она попыталась указательным пальцем разгладить морщинку на его переносице. — Просто… такое выражение. Может… потом объясню… Игривая, редко появляющаяся у неё, но столь ценная улыбка: — Или сам догадаешься. «Всё хорошо, — окончательно понял Рейстлин, глядя на её безмятежное лицо, наслаждаясь тем, какой расслабленной и нежной она была сейчас. — Теперь и правда — хорошо».

***

Крисания шутливо запротестовала, когда за завтраком Рейстлин положил рядом с её чашкой очередное ореховое печенье: — Хочешь, чтобы я растолстела? — Конечно, я ради этого и украл тебя из храма, — бесстыдно рассмеялся он, давно знающий о её любви к ореховому печенью. Гномихи с кухни пекли его невероятно вкусно! Но Крисания, прежде чем всё же угоститься десертом, заметила, демонстративно погрозив ему пальцем: — Не приписывай себе лишнего. Ты меня не крал — я сама за тобой пошла. — Собиралась связать меня и принести на жертвенный алтарь? Она пожала плечами, вспоминая, как молилась Паладайну после встречи с Рейстлином, как обещала спасти его душу, привести к свету… Он сказал, угадав её мысли: — Ты удивила меня тогда… при первой встрече. Ты… по-настоящему сочувствовала мне, переживала. Я… надеялся, но… Взгляд Рейстлина стал задумчивым, на лице появилось выражение тоски. Крисания поняла: он вспоминал о своём сиротстве, о тех годах, когда им с Карамоном пришлось особенно тяжело, однако никто не спешил помогать двум одиноким мальчишкам. Он иногда говорил о том времени… совсем немного, но сердце Крисании каждый раз разрывалось от боли за них. За него. Она спросила то, что давно хотела узнать, но не решалась: — Рейстлин… а твой кашель тогда был настоящим или… Рейстлин лукаво улыбнулся, но ей показалось — он всё же немного смутился: — Конечно, «или». То была проверка — действительно ли ты так добра, как о тебе говорили. Ты… превзошла мои ожидания. — Любая жрица поступила бы так же, как я, — попыталась возразить Крисания. Он отрицательно покачал головой и сказал значительно: — Нет. Взгляд Рейстлина, обращённый к Крисании, был столь сложным. Сплетение нежности и благодарности с желанием, с не проговорённым, но очевидным: «Ты особенная. И ты — моя». Вчера, когда он отвлекался на мгновение от того… безумного, непристойного, но абсолютно прекрасного занятия, она тоже порой ловила на себе его взгляд. Томный. Заворожённый. И его губы блестели… Крисания попыталась выбросить из головы соблазнительный образ. Сейчас не время, не место, но… она хотела бы повторить. Она… была рада, что это удовольствие всё же доступно и женщинам. «И я познала его благодаря Рейстлину… Какой же он…» — Кажется, я знаю, о чём ты думаешь, — поддел её Рейстлин. — А вот и нет, — возразила она упрямства ради, но в его золотых глазах отразилось спокойное, уверенное: «Меня не проведёшь». — Ну… не только об этом, — уступила Крисания, взяв в руку круглое светлое печенье и, глядя то на него, то на Рейстлина. — Я… думаю о будущем. — Вот как. Он сидел напротив неё за обеденным столом в гостиной, о существовании которой она раньше не подозревала (но по разумению Крисании есть в его кабинете они теперь никак не могли), и казался таким довольным и всё знающим. «Неужели это… из-за вчерашнего? Или не только?» Рейстлин, который сегодня особенно хорошо чувствовал её, протянул руку через стол, коснулся ладони: — Я позже поделюсь планами… пока — никаких грандиозных целей, но есть ряд интересных задач. А ты… — Возможно, углублюсь в целительство… или в белую магию. Надо подумать. Но для начала я должна поговорить с родителями, отправиться в храм… — поглаживая его руку в ответ, сказала то, что решила, едва проснувшись. — Я хочу посетить дом Таринских завтра. — Одна? Крисания знала, что Рейстлин спросит. И чувствовала: он действительно готов пойти с ней, готов защищать её… «Защищать? От кого — от моих родителей, которые были так добры, что разрешили мне стать жрицей Паладайна, а не искать мужа?.. И теперь… теперь я приведу к ним Рейстлина». Она сказала честно, надеясь, что не обидит его: — Да. Но, думаю, позже вам нужно будет познакомиться. Им захочется… узнать тебя. В глазах Рейстлина промелькнуло сомнение и всё же он сказал: — Хорошо. Хотя сомневаюсь, что их порадует знакомство со мной… да и сама новость. Крисания сжала его длинные золотые пальцы, столь красиво контрастировавшие с её белыми. Желтизна кожи была частью проклятья Рейстлина, но Крисания так привыкла к этой его особенности. Он казался ей… идеальным — не в подавляющем, божественном смысле, а просто… самым близким. Самым важным — и лучшие его черты переплетались с худшими, и она училась принимать всё. И верила, что свет в его душе будет разгораться день ото дня. — Я выбрала тебя, Рейстлин, — сказала она вкрадчиво. — И родители… думаю, не сразу, но примут тебя. Они очень любят меня, не смогут… просто отказаться от дочери. Или ей нравилось утешать себя так. «Но внуков-то они точно захотят увидеть… Отец всегда заговаривал об этом, когда выпивал слишком много вина». У Рейстлина — очевидно сложное отношение к отцовству, но он ведь не думает, что она будет и дальше идти против божественной воли и применять те чары… «А ведь после моих лунных кровей две недели назад Рейстлин не обновлял на мне магию… а объяснял тогда, что его заклинание, противодействующее зачатию, непременно нужно читать каждый месяц. Значит, вчера мы могли… сказать ему?» Его голос, сейчас казавшийся особо бархатным, нежным, мягко вторгся в её мысли: — Значит, завтра — трудный день. Она кивнула, решив завести разговор о детях и о том, что на ней нет чар, позже: — Весьма. Но молитва… Рейстлин улыбнулся: — И печенье, — поднёс её ладонь к губам, нежно поцеловал пальцы. — Я скажу, пусть к вечеру испекут ещё. К тому же… Ты обещала ещё сыграть мне на клавесине. Я велел Даламару найти кое-кого — инструмент привели в порядок. — О… Крисания не ожидала, что он и о клавесине позаботился. — Хорошо… я постараюсь вспомнить что-нибудь необычное. Рейстлин улыбнулся, взял с тарелки другое печенье и отломил себе маленький кусочек. Крисания сделала глоток чая из чашки. Всё было… таким обыденным. Приятно нормальным. Она прикрыла глаза, погружаясь в это сладкое, тёплое чувство. Он и она. Бледный утренний свет, заливающий комнату — не магический, настоящий и от того особенно дорогой. Вкусный завтрак. Обещания… «Неужели — это моя жизнь? Неужели… так будет всегда?» — спрашивала себя Крисания, заранее зная, что каждый день не может быть столь гладким, лишённым шероховатостей, что любовь не всегда обещает понимание. Однако… «Мы справимся. Обязательно справимся. Вместе».