Наша служба и опасна, и трудна

— Ты меня не кантуй, места и так мало. В узком клозете управы Миша и в одиночку не развернулся бы, но нагундеть — это святое. Иначе и неинтересно как-то получалось. Витя обнял — но не своего мужчину, а чёрный прямоугольник полной омоновской экипировки. Вместо крепкой круди — жёсткие бока бронежилета, под рёбра угловатые изгибы автомата, в бедро вместо стояка — кобура с пистолетом, и лучше бы он был рад его видеть. Никакой романтики — одна служба. — Покажи личико. Витя поцеловал его — поверх балаклавы цвета хаки, оставив различимое влажное пятно, и Миша морду свою отодвинул в демонстративном «фи». Не помогло. Надоедливая тряпка была беспардонно оттянута вниз, открыв тонкие губы и острый нос — так и целовалось приятнее. Рука выверенным движением на пах. — Что ж ты делаешь-то, блядь. Миша выругался — но руку его не убрал, только толкнулся в ладонь и ноги расставил шире, позволил Вите бессовестно соскользнуть меж них на колени, и с этого угла обзора ширинка форменных плотных штанов топорщилась очень интересно. Его как бы пригласили. Он расстегнул тяжёлую пряжку ремня, поправив на нём кобуру, рванул вниз натужно заедающую молнию и приспустил тугие боксёры, едва не придавив Мише бритые яйца. — Я сейчас дёрнусь неосторожно, и ты прикладом по своей тупой башке получишь. Ему приклад уже не страшен. Он облизнулся смачно, со вкусом, чмокнул тонкую выпирающую венку и мелкое пятнышко родинки рядом, оставив мокрый блестящий след. У Вити талантов много, и таких — тоже. Член лёг на язык знакомым теплом красноватой головки, и губы без труда сомкнулись вокруг неё — короткие ногти царапнули по макушке, Миша схватил его за спутанные волосы. На периферии в самом деле опасно маячил автомат — но не приклад, а тонкое дуло. Мише не надо было каких-то особых изысков. Витя гладил кончиком языка уздечку, растрескавшимися шершавыми губами — чувствительную головку, погромче хлюпал — и брал за щеку, давал просто трахать себя в рот, давя на затылок, и этого хвали бы, но. Витя любил глубоко. Он насадился горлом, и пульсирующее набатом удушье охватывало его медленно, волнами, уговаривая всплыть, сделать вдох. Нос упирался в жёсткий край бронежилета, а рука в волосах тянула назад. Мише так не нравилось. Витя любил его, любил тяжёлое сопение — сейчас особенно громкое из-за лишней нагрузки, заевшую шутку про убийство по неосторожности — удушьем, и красные щёки в вырезе балаклавы тоже любил. Он хотел сказать это вслух, но нелепо забылся. Прикусил. Миша дёрнулся — и приласкал его грубыми и затасканными тактическими перчатками к зудящей коже лица, неприятно. — Не разговаривай, когда рот занят.