Наклонись ко мне

Олег глянул на него сверху вниз, внушительности ради нос задрав — Лёнька надул губы крашеные, кудрями свалявшимися тряхнул и аж глаза закатил, мол, поведение — детский сад, штаны на лямках. Не иначе. Ещё ножкой бы потопал — Олег так бы сразу и проникся. — Ну чего ты, Олежа? Наклонись ко мне. Ух, только этого не хватало: наклоняться к нему, полторашке, спину потом скрипящую разминать, плечи, ноги — легче было сказать, что у Олега в позе эдакой креветки не сводило. Можно бы и сдаться, конечно, но хрен ему — нашего брата простыми уговорами не взять. Наверное. Потому что Лёня когда надо — был такой же упёртый, а то и хуже, тут ни один Гаркуша на высоте своих двух метров не удержался бы. И Лёня попытался. Встал на носочки, вытянулся весь, Олега за шею схватил — силёнок прогнуть не хватило. Вот так вот. Не вышло ни-хре-на — и он цокнул языком, выдал улыбочку свою солнечную и гнев сменил на милость: мозолистыми, огрубевшими от гитарных струн пальцами провёл от загривка к уху — Олег весь дёрнулся, сжался как гусеница, — под челюстью мурашки стали мельче, чаще, не такими тряскучими. У его кадыка Лёня терпеливо, на ощупь, отсчитал пару глотков, по привычке поправил мешающийся галстук и спустился на грудь, неровно обломанными о струны ногтями цепляя пуговицы — и пропихнул пальцы в одну из широких щёлок между ними. В ход пошёл грязный приём — кожа к коже. Не-а. Не проняло. — Не хочешь по-хорошему? А то неясно было. Не сработал ни кнут, ни пряник: Лёня чуть-чуть подождал — да отвалил в сторону гримёрки, махнув рукой. Олег успел порядком подрасслабиться и выкурить одну сигарету по соседству с табличкой «не курить», и к тому моменту, когда он окончательно уверился в своей победе, по коридору бодрым «хуй там» простучали Лёнькины шаги, после концерта немного деревянные. Проигран бой, но не проиграна война. Вернулся он уже в мешковатой кофте поверх концертных брюк, но ещё с цветастой мордой и непричёсанными кудрями. В руках, победным знаменем, табу-гхр-ет. Олегу уйти от него — нечего делать, но так даже и неинтересно было — и он остался стоять, наблюдать. Лёня табуретку поставил, слишком явно попытавшись отдавить ему ноги, проверил на хлипкость научным методом шатания из стороны в сторону и, хмыкнув, залез на неё — в стену по обе стороны от Олега руками упёрся. Улыбка его вдруг сделалась лисьей, довольной: он нынче был не то, что на уровне — выше. Вот только табуреточка натужно скрипела и качалась. Олег Лёню обнял за талию и чуть к себе прижал — на случай непредвиденных обрушений столярных изделий. Мало ли. Спасибо, что ликование Лёни было молчаливым: он усмехнулся, кольнув тёплым дыханием, и поцеловал — губы у него сухие от грима, что напоминал детскую гуашь. И на вкус такой же, сладковато-горький. Целовался он грубовато, неумело: стукался зубами, прикусывал туповатыми клыками, причмокивал звучно и слюнявился так, что новую Неву намыть можно было — как есть девятый класс, средняя школа. Олег раньше хихикал — нынче пообвык. Приятно-то ведь как! Нежненько, мягенько, и хрен кого ещё это его тепло обдало бы. — Другое дело. Совсем другое. Лёня будто чувствовал чужое настроение, знал, когда надо было оставить, а когда — надавить. Обнимал, ластился кошкою, гнулся в его руках, подставлялся. Плавным прогибом поясницы, шершавостью кожи под краем кофты, навязчивым запахом дешёвых сигарет и хозяйственного мыла, кокетливым блеском сорочьей цацки на шее. Олег на эту цацку как мотыль — на керосинку. Губами ещё разукрашенными вжался в блестяшки на ней, съехал — размазал по натянутой мышце шеи след облупившегося ало-черного грима, и Лёнька вздохнул рвано, головёшку кудрявую назад откинул. Посмотреть — так сплошной вызов и блядство. Хватайте, девоньки. А краску смоешь, в домашнее приоденешь — и сразу примерный мальчик. Олегу обе ипостаси нравились. — Пойдем умоемся.