В кромешной тьме

— Что ты с ней сделал, урод?   Слова повисают в тишине лазарета. Режут слух. У Фелонии глаза подернуты пеленой. Она садится на постели, дергается от боли, но лишь сильнее сжимает зубы. На кончиках пальцев пляшет аское пламя. Малек хмыкает в угол рта, отступая к окну.  Когда-то это должно было случиться. Он не собирался держать Одри взаперти, это казалось таким же неправильным, как лишить ее жизни. Но внутренности все равно сковывает неприятное, раздражающее чувство.    Почему сейчас?   Он вспоминает, как этим утром она прижималась к нему. Легкие, невинные объятия, но все внутри как будто перевернулось от неожиданной близости. От забытого, неизвестного чувства. Одри просто шагнула к нему. По собственной воле прильнула к груди. Она пахла больничной постелью, и к этому запаху примешивалось что-то еще. Что-то тонкое, знакомое, едва ощутимое. Розовое масло. Малек глотает слюну, моргает, и видение рассеивается.    — Только лишь спас, — отвечает он с усмешкой.    Фелония смотрит непонимающе. Настороженно, как затравленный, но опасный зверь. Словно вот-вот сорвется с постели, набросится на него. Но она продолжает сидеть. Лишь бессильно сжимает и разжимает пальцы, шумно, свистяще дышит.    — Почему она не помнит меня?    — Она никого не помнит.    — Это ты…   — Шепфамалум вторгся в ее сознание, — неохотно поясняет Малек, не глядя в ее сторону. Он не понимает, с какой стати вдруг оправдывается перед Фелонией. Или перед собой? — Вторгался снова и снова, пока от нее ничего не осталось.    Фелония мрачно молчит. Складывает руки на груди. Она не верит. И не поверит. Но сейчас она слишком слаба, чтобы решить вопрос силой, а иначе она не умеет.    — Удобно, правда? — почти шепчет Фелония, падая обратно на кровать.    Малек вздрагивает.    — На самом деле, да, — признается он, цокая языком.    Это правда. Глупо отрицать. Когда он понял, что Одри не помнит его, внутри разлилось приятное, щекочущее чувство. Облегчение. И надежда. Впервые за долгое, очень долгое время. Словно он был грешником, которому в обход правил дали отсрочку в аду.    Но ад все равно настигнет.    Непременно настигнет.    — Мерзавец, — презрительно шепчет Фелония, прикрывая глаза. Так надсадно, как будто выталкивает слова из глотки. — Я ей все расскажу.    — Не расскажешь.    — Почему это? — она угрожающе скалится, и Малек ловит себя на желании стереть эту улыбку с ее лица.    — Эффект может быть обратным, — говорит он, вглядываясь в заснеженную даль за окном. Будь он смертным, эта белизна прожгла бы ему сетчатку. — Уфир сказал, что она должна вспомнить сама. Иначе психика может дать сбой. А это уже необратимо, ты же сама понимаешь.  — Уфир — грязная падаль, — выплевывает Фелония. — Как и ты, Аваддон.   — Так и есть, — Малек беззлобно кивает. В чем-то она права. — Но оснований не доверять ему я не вижу. Он опытный целитель, Фелония. Впрочем, я тоже кое-что понимаю в человеческой психике, не будем отрицать былых заслуг.    Он подмигивает ей, и Фелония вся напрягается. Словно вот-вот вонзит свои хищные пальцы прямо в его глазницы. Но она лишь растерянно ведет головой. Слабая, сломанная. Изувеченная в недавней битве во славу нового бога. Совсем как Одри, но Малек знает: завтра Фелония будет в порядке. А Одри будет собирать себя по крупицам еще долгие, долгие месяцы.    — Он не целитель, а садист, — наконец, хрипло констатирует Фелония. — Если бы ты правда хотел ее исцелить, отвел бы к Микаэлю. Но это же опасно, правда? — ее глаза снова сверкают. — Она же может действительно вспомнить, кто ты.    Малек не отвечает. От этих слов ему хочется отшатнуться, вдохнуть поглубже. Чертова Фелония. Она почти выбивает его из привычной невозмутимости, почти цепляет за что-то живое, похороненное во тьме. Он моргает и с облегчением различает шаги. Знакомая поступь. Уфир ковыляет к ним, отбивая тростью неровный звук. Снова забыв о крыльях, забыв, что он бессмертный, а не сумасшедший больной старик.    — Пташка очнулась, — с нескрываемым удовольствием цедит он. Следом покорно семенит женщина с металлическим подносом в руках. — Сейчас будем латать дыры. Станешь как новая.    Фелония кривится. То ли от боли, то ли от раздражения. Она поворачивается на живот. Ее крылья слегка подрагивают, но она стойко молчит. Малек различает огромный мясистый шрам во всю спину. Рана кровоточит, не заживает, нанесенная сильным бессмертным. Интересно, кто это был?    Впрочем, как бы там ни было, обидчик мертв. Отчего-то Малек уверен.    Он выходит из лазарета и трет виски. Маленький жест усталости. Единственное, что он может себе позволить. Коридоры пустуют. Он идет, нарушая шагами вековую, застывшую тишину. Здесь было тихо с самого сотворения, тысячи и тысячи веков. Малек забывается, и на мгновение ему кажется, что льдистые стены скалятся прямо в его лицо. Словно обитель живет своей жизнью, выплевывает чужаков. Он минует знакомые коридоры, минует лестницы, намеренно замедляя шаг. Перед дверью покоев он замирает. Настороженно вслушивается, ведет головой. Дурное предчувствие режет ребра.    Он не сразу замечает ее. Лишь когда проходит вглубь комнаты. Знакомое лицо затеряно в белизне подушек. Одри спит. Ее веки подрагивают, ресницы бросают длинные неровные тени. Малек осторожно подходит ближе, садится на край постели. У него много дел. Но он не уходит.   Малек не знает, сколько сидит вот так, молча смотрит на нее, думает о своем. Здесь тихо, как в храме, только в камине трещат дрова. По спальне ползет тепло, и скоро щеки Одри заливает розовый румянец. Он уже собирается уходить, когда она вдруг распахивает глаза. Когда щурится, смотрит так, словно снова не узнает. Но через секунды ее губы растягиваются в мягкой улыбке.    Она ему рада.    Так нелепо, но простое осознание встает поперек горла.   — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Малек, не решаясь коснуться ее ладони. Но Одри сама тянет руку. Ее кожа холодная, почти ледяная. Пальцы очерчивают тыл кисти, и Малек обхватывает ее ладонь своими, словно пытаясь согреть.    — Все хорошо, — тихо отвечает она. Улыбка сползает с губ. — Кто эта девушка? Я ее знаю?    — Это Фелония, — говорит Малек. Замолкает, а она выжидающе смотрит. Конечно, этого недостаточно. К сожалению. — И да, ты ее знаешь.    — Кто она мне? Ты сказал, мои близкие мертвы.    Сказал.    Малек сглатывает. Во рту отчего-то пересыхает.    — Она просто твоя знакомая, — он говорит, тщательно подбирая слова, но Одри все равно глядит подозрительно, прямо, как будто видит насквозь. У нее столько вопросов. Ему не нужно заглядывать в ее разум, чтобы чувствовать это. — Прости, я не могу сказать тебе больше. Ты должна вспомнить сама.    — Но я не могу вспомнить.    Одри хмурится, приподнимается на локтях. Кусает губы. Прядь спадает на лоб, и Малек хочет ухватить ее, мягко заправить за ухо. Но продолжает молча сидеть. Затем встает, прячет руки в карманы. Одри следит за ним настороженно, поджимает колени к груди, то ли освобождая место рядом с собой, то ли пытаясь уменьшиться, стать невидимой.    — Ты вспомнишь, — вздыхает Малек. — Нужно время. Отдыхай, Одри. Я еще зайду.    Он выходит, чувствуя ее непонимающий, упрямый взгляд прямо между лопаток.    Тьма плетется вокруг. Захватывает в водоворот. Осторожно, будто играючи. Он поддается ей, позволяет себя направить. Собственная сила исцеляет, зализывает старые раны. Когда он опускается на твердую поверхность, его голова пуста. Приятное чувство. Освобождение. Безмятежность. Малек оглядывается по сторонам. Ему не приходилось бывать здесь раньше. Полуразрушенный храм бессмертных. Когда-то это место наполняла сила. Он мягко ступает, все еще чувствуя отголоски прошлого. Замирает, прислушиваясь. Тьма внутри подсказывает: чужого присутствия нет. И он шагает уверенно, минует лестницы и колонны.    Бессмертный, что давно мертв, указал ему путь. Демон бился в агонии, пока тьма Малека выкручивала ему позвонки, слепила глаза. Выдирала с корнем воспоминания. Ничего, что бы было полезно. Малек оставил его в лачуге, распял на стене собственного дома, вогнав колья в уже неподвижные крылья. А потом явился сюда. Без особого энтузиазма.    Старое место. Старое и забытое. Здесь нет запахов, даже сырости. Только абсолютная, мертвая тишина. Он проходит дальше, мягко касается пальцами стен. Ничего. Воспоминания о жизни, что когда-то бурлила в этих залах, мертвы. Как и его древние обитатели.    Он собирается развернуться, когда замечает что-то в углу. Сумка. Даже под слоем пыли она сразу привлекает внимание. Слишком новая для этого места. Малек подходит ближе, открывает ее, осторожно достает содержимое. Потрепанные письмена. Такие сухие, что, кажется, вот-вот останутся крошкой на пальцах. Он щурится, отходит к проему в стене, сквозь который сюда проникает свет. Строчки пляшут перед глазами, словно не хотят поддаваться. Чей-то неровный, торопливый почерк. Дневники? Малек хмыкает.    Мальбонте идет сюда. Мир утонет в крови. Его тьма поработит нас.    Мальбонте.    Малек задумчиво ведет головой. Он слышал это имя. Когда-то очень, очень давно. Древнее зло. Загадочный наследник Шепфамалума, испорченный, изувеченный силой названного отца. Покинувший его. И мертвый, как Малек когда-то считал. Он читает дальше. Описание быта, жизнь рядового ангела, который, наверное, давно мертв. Скука. Но внезапно это имя снова появляется на страницах.    Мальбонте не друг. Почему Вики Уокер так ему верит? Может, они заодно?   Вики Уокер. Это имя ему незнакомо.    Малек читает дальше, но больше не находит ничего интересного. Записи обрываются. Интересно, кто автор? Он убирает письмена на место, швыряет сумку в тот же угол. Может, хозяин вернется за своей памятью.    Родная тьма подхватывает его, и Малек растворяется в чернильном водовороте. Потоки несут его в Снежную Долину. Домой. Но возвращение не приносит легкости. Лишь ожидание неизбежного, парализующее, мешающее дышать. Малек привычно замирает около двери. Замок застыл в ночи, еще более мрачный и молчаливый, чем обычно. Он проходит в покои. С облегчением замечает, что Одри спит, как и все обитатели. Он садится на край постели, словно никуда и не уходил. Ее волосы мягкие и блестящие, ему хочется снова уткнуться в них носом. Но Малек сидит неподвижно. Наверное, на ночь стоит остаться в кресле возле камина? — Иди ко мне, — просит Одри, не открывая глаз. Ее пальцы легко царапают его грудь. Невесомо задевают ткань, но Малеку кажется, что она сжимает его сердце ледяными тисками. Он задыхается и внутренне вздрагивает, когда Одри нежно улыбается в ответ на его замешательство. — Не спишь, хитрая ты лиса, — отзывается он хриплым, незнакомым голосом. Одри мотает головой, зарывается носом в подушку. — Иди ко мне, — игриво повторяет она. — Или будешь спать на полу? Одри перекатывается на другой край кровати, уступая нагретое место. Малек ложится рядом. Выпрямляется, как струна. Пару мгновений он не шевелится, и лишь убедившись, что она уснула, позволяет себе устроиться поудобнее. Тепло ее тела греет сквозь ткань рубашки. Почти обжигает, и сердце гулко заходится где-то под челюстью. Он словно действительно болен. Чем-то очень, очень опасным, чем-то древним и вечным, от чего не вылечит даже смерть. Под утро Одри нежно обвивает его руками, и лишь тогда Малек забывается спокойным глубоким сном. Ад настигнет тебя, Аваддон. Ад настигнет.