По счетам

Уильям платил по счетам. Много. У него отвратительная в своей нормальности работа, картонный дом в пригороде, хорошая машина и парочка сомнительных патентов, кормивших исправно — он офисный клерк с кристально чистой совестью, его обожали соседи и дети из дома напротив, им интересовались эффектные женщины, у него из проступков одни лишь штрафы за парковку. Но письма счастья из банков и налоговой читать приходилось вместо газет по утрам. Разгребать последствия своих собственных действий? Возможно. Сломанный мальчишка повёлся на малейшее проявление двусмысленного интереса, сухой рутинной заботы. Уильям не был набожным меценатом, что стремился вымолить, выкупить себе место в раю, ему в аду гореть до второго пришествия, и ни отповедь, ни десяток добродетелей это уже не исправили бы, но никогда ведь не было поздно стать для кого-то личным Иисусом. Завести говорящее домашнее животное? Он поиграл в сопливую романтику, расположил к себе — и вырвал мальчишку из копеечной гонки за едой по скидке, оплатил все его долги до последнего цента, одел поприличнее и дал выспаться, и туповатый взгляд даже приобрел какую-то осмысленность. Майкл жалкий. Не в худшем смысле этого слова — но Уильям с трудом выбрал между желаниями добить и спасти. Майкл раз в неделю трясся у психотерапевта, доводя себя до истерики чувством вины и трескаясь под грузом ответственности, пытался найти хорошую стабильную работу и забрать сестру из приюта. Он строил себя по кирпичикам — заново, с переменным успехом. А Уильям ему не мешал. Наблюдал. Убеждался день за днём, что мальчишка без него не ценнее хромой бродячей собаки. Майкл ходил к психотерапевту за его деньги, спал по двенадцать часов из-за колёс, вместо работы изображал из себя старательную домохозяйку на манер американской мечты и получал отказ за отказом, и странноватая малышка Эбби через пару недель уедет на другой конец страны в новую семью. Уильям же не волшебник, чтобы спасти сразу двоих. У Майкла на шее следы его рук. Он задыхался, краснея и выгибаясь, скулил, хватался за него и закатывал глаза, а воротник белой выглаженной рубашки всё прятал. Закрывал собой рисунки пальцев. На запястьях Майкла кожа стёсана от верёвок — чтобы не царапался, не дёргал, не тянул, на бёдрах опухшие и мокнущие алые ссадины — тяжёлый кожаный ремень, плечи в кружеве кровавых укусов. Уильям любил пожёстче и жалел мальчишку. Мальчишка любил Уильяма и не жалел себя. Он стелился под него, отдавался, кончал с придыханием — захлёбывался ночами в кошмарах, кричал во сне и жался инстинктивно поближе к нему, к безопасности, благодарил в полусонном бреду бесконечно — не знал, кто ему эти кошмары подарил. Разумеется, и не мог знать. Но понимал лучше всего прочего, кто от этих кошмаров его избавлял.