Крайности

Неро на него не похож. Не только внешне — Вергилий, всё же, слепым не был, пускай и не мог отрицать, что в мальчишке бурлила его кровь, — но и характером, повадками, ценностями. Он был другим. Он хотел быть частью человеческого мира, жить по его правилам и вписываться в общество, но получалось до смешного плохо: люди рук оторванных не отращивали и с мечами наперевес не ходили — демон внутри него скрёбся, бунтовал. Неро нервничал и срывался. Вергилий медитировал, и на грани между человеческим и демоническим чувствовал, как сама сущность мальчишки стыдливо к нему тянулась. К ним. Неро некуда было деваться от них двоих, ему сама природа велела держаться близко и беспрекословно подчиняться, как бы старательно он от этого не открещивался, и потому он сидел на отвратительно грязном конторском диване, перепачканный оружейной смазкой, тонкими щётками прочищал акселератор своего меча и бесился, бесился, бесился под внимательным взглядом Вергилия, краснел, сбивался и ошибался, резал пальцы об острые детали и матерился себе под нос — поворачивался к нему украдкой, как бы невзначай, оглядеться, и хотел, очень хотел нагрубить. Но молчал. Мальчишка после их возвращения вообще предсказуемо затих. Дикое животное с перебитой лапой: сбежать не мог, но пытался забиться в самый дальний угол и исчезнуть, спрятаться от них, как от неугасаемого пламени адского. Неро ненавидел самого себя, свою былую связь с Данте и те человеческие устои, что он нарушал так старательно. Он боялся воспоминаний — не своих, боялся того, что Вергилий мог помнить. А помнить было что. В лёгкой дымке чужих, нецелостных воспоминаний, возникали раз за разом блестящими пластиковыми камушками голубые глаза Неро — куда более яркие, чем его собственные, — нахальная юношеская улыбка и холод металлических пальцев на обнажённой коже. Мурашки по бёдрам, на загривке горячее дыхание. Эти неясные образы для Вергилия светились изнутри своим теплом и спокойствием, и он препарировал их с интересом безумного учёного. Неро резкий, неотёсанный, импульсивный. Первое впечатление. В нём дурость юношеская играла как в Данте когда-то, но огрызался он бездарно и плоско. Будь Вергилий его учителем — разочаровался бы, он ему не ровня, конечно же нет, и не его духовное продолжение, но недовольство было поверхностным, и если его отринуть — мальчишка держался, и с переменным успехом выходил из схваток победителем. Достойно уважения. Он в бой влетал играюче, заводился с половины оборота и постоянно ошибался, потому что отточенная техника бесноватых юнцов никогда не интересовала, желание быть полезным толкало к опасной грани. Неро хотел защищать слабых — но сам не был силён. Демоны, с которыми он сражался, плевали на переживания почти-человеческого мальчишки: он — жалкий таракан, а они боролись за власть, им пощада неведома, им бы ещё один день среди своих протянуть, и Неро получал раз за разом так, что рёбра торчали наружу. Раны на нём заживали несоизмеримо дольше, чем на них — а он не думал над своими действиями. Ни тени сомнений. Ви боялся: Неро однажды никогда больше не поднимется — Вергилий помнил дрожь, сердце против воли сжималось. Азарт дикого животного — не щит, а прореха в броне. Неро — недолюбленный мальчишка, отчаянный и забитый, и никому не хотелось его из этого спасти: люди — эгоисты, и в этом своём свойстве перебили бы любого демона. Ненужность глодала его до самых костей. Вергилий в том теле был немощным, жалким, но Неро это ни капли не раздражало: он находил в нём целительную необходимость защищать, быть нужным и полезным, быть с ним сильнейшим — а не мёртвым грузом. Мальчишка видел хрупкость Ви, и придерживал его за талию, подавал руку, закрывал собой. Он не просил у него взамен благодарностей и наград, но Вергилий в своём жалком теле жаждал любви, а Неро к деликатной мягкости тянулся без остатка: откладывал в сторону оружие, подставлял лицо, жмурился, когда Ви гладил побитые щёки и целовал лопнувшие губы. Неро умолял его в сонном полубреду уехать подальше отсюда, сжимал во сне до хруста костей и вылизывал ласково сложные узоры татуировок, и, Вергилий мог поклясться, до сих пор помнил каждую из них. Он возвёл Ви в ранг своей высшей ценности, и защищал поэтому безумно, сгорая от злости до основания. У него всё — крайности. Неро лежал, в их последнюю ночь, псом одомашненным у Ви в ногах, и на пол гадкого заброшенного мотеля, где они остановились, смотреть было страшно, но ему, разумеется, плевать абсолютно: он целовал ему руки, тёрся колючей щетиной и клялся быть его верным рыцарем, непобедимым адским всадником, преданным до самой смерти цепным псом. А Ви был обнажён, залюблен и укутан в его рваный, пропахший пылью и демоническим пеплом свитер. Гладил рассыпающимися на молекулы пальцами короткий ёжик серебристых волос, выбирал из них хлопья запёкшейся крови и глотал холодные почему-то слёзы: боялся признаться, что их конец уже был близок. Вергилий, как целое, не нуждался в защите. В двух мирах не было — и не могло быть — созданий могущественнее него, он не томный хрупкий юноша. — Неро. Но он не отказывал Неро, не прогонял его и не отстранял — мальчишка был частью их, одного на троих целого, и Вергилий со своей природой бороться откровенно говоря устал, и позволил бы ему очень и очень многое, за гранью всякой человеческой морали и нравственности, как позволял Данте. Но Неро не просил, вспыхивал под его взглядом спичкой и убегал подальше, плакаться над грудой воспоминаний и хоронить свою человечность. Потому что человечности инцест последние несколько веков категорически претил. А демоны жили звериными первобытными инстинктами, и кровь всегда звала к своим, и мальчишка планомерно душил человеческую мораль, когда прогибался под Данте и прогибал под себя Ви, и метался теперь, хороня себя за позорное следование греху. — Я всё помню, Неро.