Животная верность

Корво злился. Он заметил их, мнущихся и неуверенных, сразу: туповатые, пропитые рожи, одинаково неопрятная одежда — одна из городских шаек, но не вместе, не толпой — по углам и с оружием, и стражу опять придётся разгонять за некомпетентность, и — он услышал стук выстрела и крики. Вздрогнул. Никаких сил на переживания у него уже не осталось. На раздражение — да, мгновенной искрой уверенность: это не то покушение, которое могло бы окончиться успехом, потом тяжёлая, твёрдая усталость. Всё шло кругу. Эмили, кричащая по ночам, официальные письма семьям убитых стражников, выверенное в каждом жесте выступление на ближайшем заседании парламента, расследование, сходящие с ума от злобы смотрители — разгрести до следующего раза. Потом повторить. Корво закрыл Эмили собой — безусловный рефлекс, и самый толстый, самый мерзкий из головорезов пошёл в их сторону, подзывая остальных, и бездарные стражники всё целились, целились, целились — бесплодно. Корво не стал даже клинок из ножен доставать. Он не убивал и не отдавал приказов убивать, он мог прямо сейчас взять Эмили под руку и продолжить идти, натянуто улыбаясь толпе. Его лучшее оружие оскалилось волком на крыше ближайшего магазинчика и вспышкой синего — мазком красного оказалось между ними и нападающими. Доверять ему, конечно, было безумием, но Корво с первого дня мерзенько знал — не предаст. Дауду приказано было не убивать тоже, у всех есть право на справедливый суд и всё то, чем кичилась либеральная партия, но он обернулся на Корво мельком, почувствовав невысказанное, взгляд его бешеный и стеклянный, на лице уже кровь. Кивок — не команда. Дозволение. Душная, существующая только для них двоих серая пыль растеклась в воздухе — мир замер болезненно, сквозь плотную кожу перчаток сверкнул и погас рыжий узор, лезвие присвистнуло, выходя из ножен. Разрез горизонтальный, по горлу — крови много, Корво нахмурился, тощий в дальнем конце площади — клинок поперёк, сквозь трахею, кровь спешными, но густыми и вялыми толчками из сочащейся раны вниз, на мостовую, низкий и широкий, нападавший на стражника — арбалетный болт в глаз. Он проживёт дольше всех. Толстый лишился головы — Корво сжал челюсти и отвернулся, чтобы не смотреть, но вся гротескность догнала его звуком — позвонки разошлись с мерзким стуком. Голова укатилась ему под ноги, за ней песком потекло время, и крик — болт нашёл адресата, и визг тонкий-тонкий — Эмили увидела отрезанную голову, которая ещё секунду назад прилагалась к телу. Корво зажмурился, проглатывая собственный гнев. Она только недавно перестала мелко и нервно вздрагивать в присутствии Дауда. Движение. Время — стынущая смола, снова, теперь по воле Корво. Чужой посмеялся над ними, наделив практически равными дарами, сказал: вы одинаковые, — и неоправданную жестокость ненавидели одинаково, картонную гипертрофированность убийства, но это — в назидание, чтобы весь город увидел и вспомнил, кто служил императрице. Может, в этот раз и господа в парламенте будут сидеть тихо. — Там были ещё, на соседней улице, в подворотне. Пришлось разобраться сначала с ними. Дауд в крови весь, по уши, совсем не фигурально: своя, чужая, волосы на лбу слиплись острыми короткими перьями, начало драки обернулось коричнево-чёрными струпьями, её конец — перепачканными в крови руками. У Корво какое-то мрачное удовлетворение от этого зрелища. — Ты как животное. Дауд улыбнулся широко, колюче, и зубы его тоже почему-то в крови, тошнотно-хищно. — Тебе понравилось. Правда. Но ещё больше нравилось, когда Дауд был на поводке, у него в ногах — в мундире за правым плечом, и клинок не использовал месяцами, и не провоцировал народ на лишние слухи, и не заставлял его лепетать перед снобами в парламенте. Корво нравилось, когда получалось закрыть глаза и делать вид, что волка тоже можно одомашнить. Прекрасная иллюзия. Наверное, они стоили друг друга. Эта нелепая и ужасающая демонстрация силы — попытка защитить своё, не первая и не последняя. Корво улыбнулся. Погладил его по липкой щеке, смазал загустевшую кровь, и Дауд осклабился сначала уродливо, напрягся — но все пальцы остались на месте, не случилось драки. Потом расслабился. Ему досталась не нежность и не ласка, нет, но похвала: со зверем по звериному, и Дауд толкнулся мордой Корво в ладонь, потёрся игриво, медленно, крылья носа раздувались на запах оружейной смазки, — и взгляд уже осмысленный, холодный. Хищный огонь охотничьего азарта потух, пришла хитрая и угловатая мужская томность. Теперь ему хотелось награды. Эмили объявила бы ему публичную благодарность, навесила бы орден на шею — пустое, не сейчас. Здесь же нужно иначе: Корво поцеловал его, клацнули, столкнувшись, зубы, и лениво в голове разворошилась мысль о волкодавах и их вытянутых, слюнявых пастях, о кусках плоти меж острых клыков и трупной вони. Но Дауд не был, всё-таки, безмозглым волкодавом. Между ними привкус крови и какая-то выверенная осторожность: больше будет дальше, когда башня уснёт, а с мостовой уже уберут тела. — Я держу своё слово, Аттано. От тебя жду того же. — Знаю. Надеюсь, что это никогда не изменится.