Чернила чёрные

Из окна тянуло густой хвоей и стылым, сырым ветром, но у Штирлица совсем не было сил подняться и его закрыть, поэтому он только чуть поёжился и потвёрже прижал к себе Вальтера. Тот, растревоженный этой бесцеремонностью, завозился и вдруг сел, и старый кашемировый свитер — его, Штирлица, свитер — игриво задрался на холёных крепких бёдрах, а коленка, покрасневшая и мокнувшая сукровицей, упёрлась Штирлицу в грудь. Улыбка вышла у него привычно лисьей. «Ну давай, милый, о чём ты хочешь поговорить? Что ты хочешь от меня услышать сегодня?» — Знаете, Макс, я недавно думал об искусстве римлян, но органически пришёл к их праву: оно было столь же грубо и изящно, сколь грубо и изящно было искусство. Как и подобает древности, их публичное право оставалось примитивным во все периоды, а потому нам, современным людям, оно интересно лишь с исторической точки зрения, но частное — совсем другое дело… Штирлиц вздохнул. Виски гудели колючей болью недосыпа, и желания разговаривать о Риме не было никакого. «Какой же он весь аккуратненький и тоненький, мои вещи ему совсем велики — я это и раньше знал, но сейчас он очень исхудал» Штирлиц положил по-хозяйски руку на голое нагретое бедро и пальцами медленно гладил там, где кожа была потоньше, почувствительнее, где ласка его воспринималась особенно остро. Вальтер отозвался мелкой, кроткой дрожью и надулся, как маленький воробушек — это его отвлекало, и в таком состоянии, что Штирлиц знал лучше прочего, мысли его делались неповоротливыми, неохотно собирались в стройные рядки и кучки высокопарных фраз. — Ну прекратите, послушайте лучше. Вам что, неинтересно? — Очень интересно, мой хороший, продолжайте. Пальцы Вальтера, длинные, ухоженные и — холодные, легли поверх пальцев Штирлица, осторожненько поднесли их к пухлым губам ради мокрых и шероховатых поцелуев на костяшки. Взгляд масляный, жадный. Штирлиц подумал как-то нехорошо, подло: своенравный и горделивый начальник всей разведки рейха целовал ему руки и выглядел при этом неприлично довольным. Пару часов назад этими руками его довели до исступления. — Так вот оно, римское частное право, большое значение стало придавать человеку: не надписям на табличке или столбе, не обычаю — а человеку, который непосредственно работал с правом, его трактовке и пониманию справедливости. Не во все периоды, конечно, в этом смысле была дихотомия: было квиритское, закостенелое и неповоротливое, и было право народов, динамичное и гибкое, и история в итоге запомнила римское частное право как преторское право, и не просто преторское — как право перегринских преторов, а двенадцать таблиц сгинули очередным памятником. Штирлиц позволил ему просто говорить — под спокойную, медовую певучесть его голоса прекрасно вышло бы уснуть крепким, глубоким сном, не думая ни о чём. Практически блаженно. — Впрочем, законы двенадцати таблиц позволяли, нет, обязывали городских преторов опираться на себя, они и привносили в квиритское право формальность и определённость. Не стоит забывать и про комиции. У перегринских же преторов такого подспорья не было, от того и личности, казуистичности становилось больше. Претор здесь сам мог решать, что он позаимствует из права окружавших Рим народов, а что — из римского, и так отсекались нормы устаревшие и неактуальные, преодолевалась вредящая квиритскому праву закостенелость. Сложилась система куда более совершенная, вылившаяся со временем в единую систему всего римского права уже империи. Щека под пальцами Штирлица бархатистая, нежная, совсем ещё без щетины, хотя уже вовсю шла ночь. Влажные губы оставляли на его пальцах щекотные поцелуи. — Римлянам, конечно, не удалось дать защиту каждому — это и ныне невозможно, но и привилегией исключительно образованных граждан Рима частное право быть перестало. Хорошо. Хорошо было, пока Вальтер не прикусил шкодливо его указательный палец, не получив внимания. «Мальчик, какой же ты мальчик, когда дело касается сердца и постели: залюбленный, избалованный и натасканный на всякие изящные пошлости, но мальчик. Никогда ведь не признаешься, что любишь. Ты и не умеешь любить. Играться умеешь — как кот с мышкой, да ложиться пузом кверху там, где безопасно и тепло» Штирлиц осторожно приобнял Вальтера за талию и слегка надавил, укладывая его назад, на гору принесённых с чердака старых подушек. — Вальтер, вы ставите перегринское право выше квиритского? Но институты были одни, и сама суть — тоже, квиритское право не видело людей в негражданах, перегринское — в рабах. Как у Варрона? Раб — это говорящее орудие труда? Рабство в Древнем Риме Штирлица не занимало, и можно было бы подумать о задании Центра, о Гиммлере и Бормане, но развязная и помятая вином красота Вальтера как-то отвлекала. — Вы не правы, милый Штирлиц! Речь же не идёт об абсолютном совершенстве и абсолютной справедливости. Ничего совершенного нет, совершенство вообще относительно и привязано к эпохе. Рабство было так же естественно для римлянина, для любого древнего человека, как естественна оказалась для немцев ненависть к половине мира. Вы читали Платона и Аристотеля? — Мне не близка философия греков. Если переговоры шли от Гиммлера — чему не осталось никаких сомнений, — то их срыв непременно поставит Шелленберга под удар, причём удар этот пойдёт с двух сторон: с одной будет Борман, не способный тронуть его исключительно из-за Гиммлера, с другой же — сам Гиммлер, которому надо будет на кого-то свалить вину. Значит, когда Штирлиц выполнит задание, этот мальчик не будет лежать нежной нимфой у него под боком, нет, он станет метаться и искать крысу, сутками лишая себя сна и покоя. Штирлицу эта перспектива не нравилась. Отсутствие сна на Вальтере сказывалось самым дурным и нездоровым образом, и самолично его к этому подталкивать — больно. «Старею, тяжело становится отделять начальника от любовника» Поутру этот мальчик натянет дорогой английский костюм и сделается снова мужчиной: опасным хищником, крупным игроком на поле политических интриг и внутренних кровавых склок. — Она нам не важна, вы правы, но истоки практически любой философской идеи можно найти у греков, а где философия — там и право, и мораль. «Ничего, он умница. Понервничает немного и выберется из воды сухим» Горловина у свитера растянулась давным-давно, и Штирлиц теперь нацеловывал узковатый угол голого плеча, прикусывал тонкую кожу и всё грозился оставить пятнышко засоса, когда губами шёл от родинки к родинке, и ненавидел сам себя — за сомнения, за диаметрально противоположные сомнения. От Вальтера пахло чистотой и немножко — застиранной шерстью свитера, какой-то косметической рассыпчатой горечью вроде пудры, и Штирлиц уткнулся поглубже носом, поцеловал-укусил крепкую, но тонкую шею, прихватил острый кадык. Вальтер рвано вздохнул, развёл пошире красивые ноги, прогнулся ненавязчиво в пояснице. Он моложе Штирлица, его тело было сейчас в том прекрасном возрасте, когда для возбуждения требовалось не много и не мало: комфортная обстановка, правильная, желанная ласка, немного времени — и никакого алкоголя. — Мы отвлеклись. «Ну что ты, хороший мой, не обижайся, не дуй губы. Сам же не хочешь, выпил-то ты много. Жадничаешь уже» Штирлиц от него не отодвинулся, так и остался носом у резкого изгиба шеи, ладонью влез под край свитера, чтобы гладить выпирающие полоски рёбер. Любовь — это провал. Любовь к врагу — ещё и предательство. Штирлиц знал, как верующий знал Отче наш: если в конце этой войны он выберет Шелленберга, то на всю жизнь так и останется штандартенфюрером фон Штирлицем, и о Сашеньках нужно будет забыть. Он ненавидел себя за то, что вообще оказался перед этим выбором. — Да, да. Философы в итоге пришли к тому, что совершенным может быть разве что государство права, рехтсштат, если вам угодно. В средневековье совершенным казалось опираться на церковь, на религию и её догматы. А для римлян совершенным был строй, в котором есть люди-инструменты. Вальтер его в постель силой не тащил. С ним не нужно было спать ради повышения, он не стал бы приказывать о телесном — Штирлиц лёг сам, охотно, потому что с ним было свободно, горячо и парадоксально честно. И что-то внутри к нему ластилось, и какое-то невысказанное, непрожитое, но щемящее и по-детски нежное чувство в Штирлице через него уже полдесятка лет находило свой выход. Может, это вообще были чувства Исаева: отделять себя от себя же самого тоже становилось всё труднее. Камин дышал на них медленно остывающим теплом, огонь съедал дерево быстро, облизываясь, и поленья в этот раз были ароматные, смолистые, и тут, вблизи, неповторимо пахло этой древесной, шелестящей и пряной густотой, и Вальтер откинул голову на бок, подставляясь — и стало совсем хорошо. — Когда за римское право взялся Юстиниан, оно оказалось уже по большей части непригодно для населения, его изрядно доработали и подпортили, но рабство… Он был опасен даже такой, заласканный и послушный. Но Штирлиц умел обращаться с этой послушностью, он подмял его тонкое тело под себя, с удовольствием сжал бёдра — сильно, наверное больно, и Вальтер из под опущенных ресниц косился на его губы и облизывал свои. Цепкие руки обняли спину. «Хорошо, что рубашку он мне сегодня не снял. Он же, зараза, царапается» Штирлиц поцеловал неровный шрам на подбородке, прижался к нему губами и носом ткнулся ровно в тот, что на щеке, пока не поднялся выше — и между ними оказался вкус кислого вина и отвратительных сигарет Вальтера. — Рабство в нём осталось.