Одно слово. Олимпиада.

Одно слово. Олимпиада. Это слово всегда звучало очень громко. Даже когда его произносили шёпотом, даже когда оно мелькало где-то на фоне новостей или в заголовках, оно било по вискам, как резкий свет после темноты. Олимпиада словно была не соревнованием, а вторым пришествием. Петя столько слышал…почти ничего хорошего. И в свой адрес касательно Олимпиады совершено ничего хорошего не слышал. Он привык к оценкам, к чужим взглядам, к тому, что о нем говорят больше, чем с ним, как и все остальные спортсмены, но сейчас это ощущалось иначе. Слова липли к коже, не стряхивались, оставались где-то внутри, даже когда он делал вид, что не слышит. Федерация, зрители, тренера, даже другие фигуристы, как только стало понятно что Петя едет на Олимпиаду всем как будто головы снесло. Он недостаточно хорош недостаточно силен бла бла бла бла бла бла блаблабла…Голова трещала. Эти голоса не имели лиц, но от этого становились только громче. Они звучали в раздевалках, в коридорах катка, в комментариях под статьями, в шорохе трибун. Даже тишина между прокатами была наполнена ими. Иногда Петя ловил себя на том, что повторяет эти фразы про себя, будто проверяя, не правда ли это. Он слышал что Олимпиада это так же проверка на силу духа, но как тут не нервничать когда вся странна давит на тебя грузом ответственности, прыжки не прыгаются, друзья охладевают, а игры с каждым днем все ближе? Никак! Тренировки тянулись бесконечно. Лёд был знакомым до боли, но каждый выход на него ощущался как экзамен. Тело помнило элементы, но разум постоянно вмешивался, сбивал ритм, напоминал о сроках, о камерах, о том, что ошибки больше не прощают. Хотя Петя и сам держался только благодаря Коле. Парень следил за каждой его тренировкой, и фигурист иногда ловил его взгляд, такой восхищенный и искренний, и сердце его замирало. Коле он нравился вне зависимости от того чисто он откатает или грязно, принесет медаль стране или нет. Коля приносил ему бананы. Коля настаивал на отмене дополнительных тренировок. Коля распутывал Пете волосы после прокатов, и когда черные пряди опускались на плечи, парень тоже мягко спускался касаясь пухлыми губами петиной шеи. В этом было что-то домашнее и тепло, что то что топило лед наросший на Пете после тренировок. Простые жесты, не требующие объяснений. Присутствие, которое не оценивало, не сравнивало, не требовало доказательств. Петя держался за это как за якорь. — Все будет хорошо — Говорит Коля тихо, ведя руками по груди Гуменника, что бы обнять его. — Я знаю — чеканет Петя, он смотрит в пол, не реагируя на прикосновения, и нервно трясет ногой Он и правда знал. Умом. Но тело не слушалось. Нога дергалась сама по себе, дыхание сбивалось, будто внутри постоянно работал мотор, который нельзя выключить. — Тогда успокойся — продолжает Коля — Этот старт такой же как и остальные, если не легче. Медаль тебе все равно не дадут, так что просто отдыхай. — Если вся страна на меня надеется, я просто не могу отдыхать и прохлаждаться. В таком случае вместо меня действительно должен был поехать кто то другой — Все так же отстранено отвечает он. Угожаев поднимается с места и обходит Петю, что бы быть спереди и смотреть ему в глаза. Он берет его лицо в руки и поднимает на себя. Петя сопротивляется только взглядом. Поднять глаза и посмотреть в эти укоризненно глядящие донья сложнее, чем сделать сложный каскад. — Хватит, Петь. — Коля в основном своем олицетворял нежность, но когда надо было сталь в его голосе била так что заставляла сжиматься все внутренности Гуменника. Пусть и он потом сбавляет обороты, а в голосе вновь слышится только печальная забота — Никому из них потом не жить твою жизнь. Они все посетуют и забудут, а тебе потом разгребать все всю эту херню…— Коля осекается, понимая что проронил мат, при Пете он старался не матерится, но после садится на колени, что бы быть с ним на одном уровне, и продолжает — Я люблю тебя, Петь. Всего тебя, а не только медали которые ты принесешь. Нет смысла убивать себя ради тех кто видит в тебе лишь мясо. Эти слова входили с трудом, так медленно и болезненно, но точно в цель. Парень берет лицо Гуменника в свои холодные руки. Петя давно заметил что руки Коли вечно холодные, словно мрамор. Он неосознанно начал тереться об эти ладони, пытаясь ни то спрятаться в них ни то согреться. — Мне страшно, Коль. — Тихо признается парень Сказать это вслух оказалось труднее, чем он думал. — Мне тоже, — Отвечает ему Угожаев и легонько целует своими пухлыми красными губами, они как и руки были холодными — Но, милый, ты ведь не один. Петя смотрит на его черные глаза и не может поверить что ему действительно так повезло. Даже если весь мир в него не верил, надежды в маленьком Колином сердце было достаточно. Гуменник кладет свою ладонь поверх ладони парня и целует его. Петин поцелуй горячее и дольше. Для того кто никогда не был в отношениях до Коли, фигурист очень недурно целовался. Петя Коле нравился. Нравилась его сила, внутренняя и внешняя. То как он выкладывался на тренировках и соревнованиях, то как был готов сгореть изнутри лишь бы достичь свою цель. Нравилось его упрямство, такое глухое, почти злое, когда он раз за разом выходил на лед, даже если тело просило лечь и не вставать. Нравилось, как Петя стискивал зубы перед прыжком, как выдыхал после чистого выезда, будто каждый раз отпускал что-то внутри себя. Нравилось, как он смеялся редко, неловко, словно не привык, что ему вообще можно. Он многое себе не позволял. Пропускать тренировки, допускать себе злость или сквернословие. Коля думал что это связано с религиозным детством, хотя вряд ли Петя был верующим, учитывая формат отношений между ними. Но эта его нездоровая идеальность так Угожаеву нравилась, пусть сердце и болело за то как он себя убивал. При нем Коля тоже старался не матерится и не допускать сильных эмоций. Пытался научить Петю отдыхать и жить чем то кроме тренировок. Угожаев отстраняется первым. Не потому что не хочет, наоборот, потому что видит, как у Пети дрожат пальцы, как напряжение снова подбирается к плечам, к шее, к позвоночнику. — Дыши, — тихо говорит он. — Все в порядке. Просто дыши. Петя кивает. Вдох — резкий, сбитый. Выдох — длинный, болезненный. Еще раз. И еще. Ему не становится легче, Олимпиада не исчезает, давление не растворяется в воздухе, но между ними появляется крошечное пространство, где можно просто быть. — Когда я облажаюсь… — начинает Петя и замолкает. — Если, — мягко поправляет Коля, — если вдруг ты облажаешься, я все равно буду здесь. После проката. После оценок. После заголовков. После всего. Ты же знаешь. Петя хмыкает, устало и криво. — Ты ужасно не патриотичен. — Я ужасно за тебя, — отвечает Коля без тени шутки. Они сидят так еще немного. Без слов. Петя притягивает парня к себе и слушает, как бьется Колино сердце — спокойно, ровно, будто оно и правда знает что-то, чего не знает весь остальной мир. И впервые за долгое время мысль об Олимпиаде перестает быть приговором. Это произошло летом. И все оставшееся время Петя по немного приходил к мысли что Коля абсолютно прав. С каждым днем перед Олимпиадой Гуменник все отчетливее понимал что медаль ему не получить, а значит и убиваться ради одной несчастной недели смысла нет. Это понимание не приносило облегчения сразу. Оно приходило волнами, иногда отступало, но каждый раз оставляло чуть меньше боли. Коля скачал ему какую- то игру на телефон, про зомби и цветочки, сказав что бы каждый раз когда Петя вновь зачитывался статьями и постами утопая в ненависти к себе и окружающим, отключать интернет и идти играть в эту игру. Предложи это кто то другой Петя бы вежливо покивал, возможно даже не удалил бы игру, но точно не открыл ее больше раза. Но это был Коля, а Коле парень не привык отказывать. Впрочем, и не зря. Детская игра затягивала не хуже журналистского потока дерьма. Иногда именно такая глупость и спасала. Петя усмехнулся, подумав что Коля — его глупость которая спасала. Вероника Анатольевна тоже заметила изменение в поведение своего подопечного, но только больше порадовалась за него. — Ну хоть отпустил себя, — Выдыхала она с облегчением, украдкой посматривая на Колю на другом конце трибуны — А то так бы и сточился до конца еще до начала игр. Как же Петя был счастлив. Как же он благодарил небеса за то что у него был Коля. Не было бы Коли кто знает что с ним было бы. Хотя все все знают, это происходит каждые четыре года. Да даже сейчас, стоит лишь посмотреть на Аделию. Это счастье было тихим, почти стыдливым. Не таким, о котором кричат или которым хвастаются. Оно проявлялось в мелочах: в ровном дыхании по ночам, в том, что руки перестали дрожать без причины, в редких моментах, когда мысль об Олимпиаде не сжимала грудь. Петя знал, что без Коли он бы давно уже пошел по знакомому сценарию, который повторяется раз за разом, из цикла в цикл. Напарница же Пети находилась не в лучшем состоянии. Они никогда близко не общались, лишь изредка пересекались на соревнованиях. Но боль сближает, а раз уж от их дистрикта в этом году едет всего один юноша и одна девушка, то не общаться бы и не получилось. Адель плакала на его плече в каком то захудалом парке в Пекине на отборочных. Тогда он впервые увидел ее не как фамилию в протоколе и не как напарницу по несчастью, а как живого, до предела вымотанного человека. Петросян сильнее, как Петя считал. Он пришел на тренировку и какое то время просто наблюдал затем как она катает. Парень знал про ее травму, знал про то через какую адскую боль девушка проходила, и все равно видел этот огонь в ее глазах и движениях что буквально топил лед. В его сердце теплела гордость, гордость за то что именно с таким человеком он будет представлять свою страну на олимпийских играх. Точнее не будет представлять. Ну да ладно. Девушка выходила на лед собранной, чуть ли злой. Движения резкие, точные, без скидки на боль. Иногда Петя ловил себя на том, что непроизвольно сжимает пальцы, когда видел, как она приземляется. Он знал, что за каждым элементом стоит усилие, которое обычному зрителю никогда не будет видно. Они не планировали гулять. Фигуристы даже и не общались толком до отборочных. Просто в какой-то момент Петя поймал себя на том, что спустился с трибун и стоит рядом, на автомате подает бутылку с водой, а Адель берет её, даже не задаваясь вопросом что он делает на ее тренировках. — Пойдем пройдемся, — сказала она тогда внезапно, вытирая лицо рукавом куртки. — А то я сейчас развалюсь прямо тут. Петя пожал плечами и направился к выходу вслед за девушкой. Они шли по дорожкам парка, где уже светили редкие фонари, а деревья выглядели как черные вырезки на фоне серого пекинского неба. Петя слушал, как она говорит, сбивчиво и нервно, перескакивая с одного на другое. Про ногу. Про боль. Про то, как страшно выходить на лед и понимать, что тело может просто не послушаться. Про то, что все ждут золото, а она иногда не уверена, что доживет до проката без слез. Фонари мигали, свет был неровным, а дорожка под ногами казалась бесконечной. Адель говорила быстро, словно боялась остановиться и услышать собственные мысли. Он не знал, что отвечать. Да и не отвечал. Просто шел рядом. Иногда кивал. Иногда говорил короткое «да» или «я понимаю», хотя понимал, конечно, не до конца. Но, кажется, этого и не требовалось. Иногда человеку достаточно того, что его не перебивают и не пытаются исправить. — А ты? — вдруг спросила она, резко, будто вспомнив, что он вообще-то тоже человек. — Тебе не страшно? Петя задумался. Он остановился, посмотрел куда-то мимо фонарей, туда, где за деревьями начинался город. — Страшно, — сказал он наконец. — Ну немного. Медаль я все равно не принесу поэтому не вижу смысла боятся. Она усмехнулась. — Повезло тебе. — Почему? — Ты уже смирился, — пожала плечами Адель. — А я все еще дерусь. Хотя хочу уже перестать наконец то. Петя посмотрел на нее внимательнее. На синяки под глазами. На сжатые пальцы. На то, как она идет, чуть бережнее перенося вес на ногу. Он подхватил подругу под руку и усадил на лавочку. Лавочка была холодной, металлической, но Адель будто не заметила этого, наверное потому что она такая же. — Это тоже сила, — сказал он тихо. — Просто другая. Она ничего не ответила, но через пару минут Петя слышит тихие всхлипы и опустив взгляд видит как с ее миниатюрного лица капают слезы. Гуменник протягивает руки и мягко ее приобнимает, а Адель в ту же секунду сжимается вся и утыкается лбом в грудь парня. Парень сидел неподвижно, боясь пошевелиться, как будто любое движение могло разрушить этот хрупкий момент. Она плакала резко, беззвучно сначала, будто пыталась сдержаться, а потом совсем перестала контролировать дыхание. Они сидели так еще минут тридцать, девушка просто рыдала навзрыд. Даже ничего не говорила. Хотя Петя был уверен что она хотела, но еще не настолько была готова открыться. У парня душа за нее болела. Всего 17 лет, даже младше его Коли. И в отличии от Пети у Адель никого не было. Лишь коллежанки по штабу что словно вытравливали ее из своей жизни. Петя понимал. Всех понимал. И Адель и остальных. Всегда так было, дружба дружбой, а место на олимпиаде одно. После того вечера они начали иногда пересекаться вне льда. Без боевого «олимпийского братства». Просто двое уставших людей в одинаково давящих обстоятельствах. Иногда молчали. Иногда обсуждали всякую ерунду, еду в столовой, дурацкие правила, журналистов, которые задают одни и те же вопросы, будто по методичке. Иногда Петя приглашал ее к себе собирать лего, они заново пере собирали наборы подаренные Колей. Эти вечера были странно спокойными, Петя видел благодарность в глазах уходящей подруги каждый раз. Как же она была одинока. Сам Угожаев относился к этому спокойно. Даже с облегчением. — Хорошо, что ты не один, — сказал он как-то, завязывая Пете шарф перед выходом. — Я не могу быть рядом всегда. И в этом не было ни ревности, ни сомнений. Только усталая, взрослая забота. Игры приближались. Дни сжимались в тугой комок. Лед становился жестче, холоднее, хотя это бред, лед один и тот же. Петя катался ровно. Без надрыва. Без героизма. Он больше не пытался доказать ничего никому, ни федерации, ни зрителям, ни самому себе. Просто делал свою работу. В этом катании не было вызова. Не было крика «смотрите». Только отработанные движения, знакомая траектория, дыхание в такт. Было в этом что-то почти крамольное. Спокойствие перед бурей. Тишина перед стартом. Иногда ночью он все еще просыпался с ощущением, что падает. Но теперь рядом почти всегда был Коля, даже если физически далеко. Сообщения. Глупые стикеры. Короткое «дыши». И этого хватало, чтобы снова уснуть. Экран телефона светился в темноте, и Петя ловил себя на том, что улыбается, даже не читая текст целиком. Олимпиада все еще была там. Большая, страшная, неотвратимая. Но Петя чувствовал, что она не вся его жизнь. ••• Илья устал. Как же он блядски устал. Это была не та усталость, которая лечится сном. И не та, что проходит после выходного. Она сидела глубже, где-то между ребрами и горлом, и давила изнутри. Он даже не сможет описать от чего конкретно он устал. От тренировок и соревнований ясен хер, но как будто что то еще. Сил что бы копаться в себе и своих эмоциях не было. Наверное Илья слабый. Ведь в этом смысл Олимпиады. Не только крутить четверные, но и быть достаточно сильным что бы перенести ее. Илья не был. Он давно перестал разрешать себе такие мысли, но сейчас они лезли сами. — Ты как? — Знакомый голос звучит очень близко. Миша смотрит на него обеспокоенным взглядом — Не надо так буравить блинчики пожалуйста, они очень вкусные и не достойны твоего убийственного взгляда. Столовая гудела, пахло едой и дезинфекцией, кто-то смеялся, кто-то обсуждал расписание. Жизнь текла мимо. Казахстанец садится напротив Малинина, кладя рядом поднос с едой. Тот молчит. — Ты как? — повторяет Миша уже тише, без шутки. — Ну правда, Илюх, выглядишь плохо. Ну то есть, нет, ты всегда хорошо выглядишь, но ты меня понял. Илья пожимает плечами. Движение выходит дерганым, словно он дернул не плечами, а всей спиной сразу. — Все ок, — отвечает автоматически и тут же морщится, будто от собственного вранья. — Ну… как всегда. Миша хмыкает, протягивает руку и бесцеремонно отодвигает от него тарелку с уже изуродованными блинчиками. — Как всегда — это когда ты не спал, не ел, и загнал себя тренировками чуть ли не в лимб? — спокойно уточняет он, начиная поедать завтрак друга — Я это уже видел кажется, это твое «как всегда» ничего хорошего не несет. Илья впервые за утро поднимает взгляд. Глаза щиплет, будто туда песка насыпали. Хочется плакать, но плакать нельзя. — Ты не понимаешь, — говорит он, и в голосе вдруг появляется злость, быстрая и острая. — У тебя по-другому. Миша не обижается. Даже не дергается. Пусть и понимает что Илья хотел сказать. — Понимаю, — кивает он. — Хотя конечно у тебя по другому. Он отламывает кусок булки, жует, потом добавляет, словно между делом: — Но по факту мы оба тут сидим в одной столовой и едим одинаково невкусную еду. Олимпиада, прикинь. Илья уныло усмехается. — Ты невозможный. — Говорит он качая головой — Это же итальянский хлеб, как он может быть не вкусным? — Не знаю, наши тандырные вкуснее, — пожимает плечами Миша. — А то что невозможный, я же тебе нравлюсь все равно. Ты мне тоже нравишься. Вот ээ, как бы это сказать. Илюх, мне ты нравишься, настоящий и уставший, а не тот кого ты из себя стоишь. Эта фраза задевает сильнее, чем все интервью и заголовки вместе взятые. Илья откидывается на спинку стула, закрывает глаза на секунду. — Я не знаю, кто я без всего этого, — говорит он вдруг. Тихо. — Если я облажаюсь… там вообще что-нибудь останется? Миша смотрит на него долго. Не как на соперника. Не как на «бога». — Останешься ты, — говорит он просто. — И, если честно, мне бы хотелось с этим «ты» собирать лего в номере, а не смотреть, как тебя снова тащат к камерам. Илья фыркает, прикрывая лицо ладонью. — Боже, только не лего… — Поздно, — ухмыляется Миша. — Я уже купил набор. Звезду смерти. Очень тупой, но прикольный, самый большой у Лего! Прикинь как долго мы будем с ним возиться. Малинин закатывает глаза, а Шайдоров заливается смехом наблюдая покрасневшее лицо друга когда тот понимает что Миша этого и добивается. Где-то в другом конце деревни Петя читает очередное сообщение от Коли и улыбается в экран. Адель, скорее всего, снова не спит. Вероника Анатольевна что-то считает в блокноте, уже заранее злясь на судей. Мир не останавливается. С Мишей мир всегда тек иначе. С ним все было легче, ярче, искреннее. Илья после общения с ним думал, что, наверное, впервые в жизни у него есть не только опора, но и пространство. Где не нужно быть идеальным. Где можно быть сломанным, злым, напуганным и все равно не быть вычеркнутым. Это пространство ощущалось не как что-то осязаемое, а скорее как отсутствие давления. Как редкая возможность не держать спину прямо. Не следить за каждым словом. Не проверять себя на соответствие ожиданиям. Он осторожно привыкал к этому ощущению, будто боялся спугнуть. Миша и правда нравился Илье, но наверняка не в том смысле что Шайдоров изначально закладывал, это только делало хуже. Илья помнил как впервые увидел на чемпионате мира парня из слабой сборной что стоял с ним на одном пьедестале. Малинин смотрел за его программами не отрываясь, и пусть по технической составляющей Мише до него как до небес, его катание нравилось Илье гораздо больше. Наверное потому что Миша сам по себе Малинину нравился. Блять. Он повторяется. Илья и правда устал. Устал ненавидеть себя за желание поцеловать тонкие губы друга запустив свою руку в длинные каштановые волосы. Так нельзя было. Нет, нельзя. Поэтому Илье нужно как можно быстрее отстраниться от Миши, пока он не сожрал себя окончательно. Но отстранился Малинин не мог. Не мог заставить себя отказаться от того единственного что делает его счастливым. Потому что он слаб. За маской «бога квадов» эту слабость никто не видел, но сам Илья ощущал ее особенно ярко. Ты можешь установить хоть сотню мировых рекордов, можешь прыгать кваксель и сальто не льду, сильнее это тебя не сделает. И парень жутко боялся что кто то еще эту слабость увидит. Особенно Миша. Но вроде бы он держится. Завоевывает медали для своей сборной, выигрывает командники…осталось лишь получить свою личную злосчастную медаль и наконец то от него все отъебутся. Скорее бы уже. ••• Петю начали топить с самого начала. Сначала проблемы с визой, потом с авторскими правами. Последние пару суток перед вылетом в Милан выдались нервными, но за то по прилету от сердца словно отлегло. Бесконечные звонки, бумаги, ожидание решений. Он привык к давлению, но это было другим. Олимпийская деревня была крайне приветливым местом, на удивление Пети. Куча новостей о том что Федерации запрещали своим спортсменам общаться с русскими атлетами, может так и было но никто слушать не стал. Ребята общались, знакомились, даже научили Петю играть в очередную компьютерную игру, вот это Коля обрадуется дома. В олимпийское деревне он так же познакомился с Малининым и это окончательно сняло с него все напряжение. Здесь все были одинаково уставшими и злыми. Хотя Малинин как будто нет. Малинин как будто всегда веселый, свежий и бодрый андроид. Бог квадов действительно был приближен к чему то божественному. Вечно улыбающийся, налегке творящий невероятные вещи. Петя наблюдал за его выступлениями на командных турнирах и думал о том как же его загоняют. Дело наверное даже не в тренировках и не в том что его выставили на обе программы в командном турнире, хотя как будто подобные действия Никогда не приводили ни к чему хорошему. Дело даже не в этом. Дело скорее в многочисленных интервью, улыбках и не возможности хоть на минуту быть обычным совсем еще юным парнем, а не ходячим символом ожиданий. Малинин улыбался всегда — на камеру, тренерам, соперникам, волонтёрам. Улыбался так, будто это тоже часть программы, обязательный элемент, за который пока не снижают баллы. Петя ловил себя на мысли, что эта улыбка не раздражает, а пугает. Слишком ровная. Слишком натренированная. Да, он тоже часто прятался за вежливой улыбкой, но Илья это был иной уровень. У Ильи как будто тоже никого нет. Петя знал что его родители его же тренера, для Гуменника это было через чур сложно. Он любил Веронику Анатольевну, чуть ли ни как маму, но не вынес бы если приходя домой его встречали все те же разговоры о тренировках и победах. Хотя Илья наверное и не был абсолютно один, он же общался с девушками из своей сборной, и с Петей он общался. И с Мишей. Ах, Миша. Атлет сборной Казахстана, он тоже больше всего понравился Пете среди всех спортсменов с кем тот успел пообщаться. Фигуристы из слабых сборных относились к олимпиаде совершенно иначе. Петя им завидовал, завидовал этому жизнерадостному настрою Шайдорова. Завидовал что он воспринимал как праздник только пребывание на Олимпиаде. Полная противоположность Илье. Может поэтому они и дружили. В их дружбу Гуменник почему то верил больше всего. Он даже слышал как Миша звал Малинина собирать Лего в номер после командного зачета, хотя сам Шайдоров в нем не участвовал. Интересно, почему фигуристы так любят Лего? Перед прокатом короткой программы парень окончательно расслабился. Он выступил первым и откатал чисто, однако ожидаемо получил низкие баллы. Сам Петя отнесся к этому без удивления, а вот Веронику Анатольевну это сильно возмутило. После проката вокруг всё ещё стоял этот характерный послесоревновательный шум: лязг коньков по резине, приглушённые голоса тренеров, кто-то смеялся слишком громко, кто-то наоборот говорил шёпотом, будто боялся спугнуть собственную удачу. Воздух в коридоре был тёплый и сухой, пах потом, льдом и сладковатым запахом энергетиков. Экран с протоколами мигал, цифры обновлялись слишком медленно, будто издеваясь. — Нет, ну вы посмотрите на них! — Пыхтела недовольно тренер себе под нос — Снять баллы за чистейший Лутц! Ну это же надо наглость иметь! Ничего Петя, ничего, они просто боятся тебя, вот и всё. Знают ведь что ты и Малинина их подвинешь. Петя стоял рядом, опустив плечи, и слушал это как будто сквозь вату. Ну Малинина Петя бы вряд ли подвинул, но встать вместе с ним на пьедестал вполне себе мог. Хотя вряд ли ему бы позволили. Ну и ладно. Он уже успел несколько раз прокрутить прокат в голове, по секундам, по ощущениям в ногах, по тому моменту, когда лезвие чётко встало в дугу. Он знал, что сделал всё максимально чисто. Знал, но это знание не защищало. Это «ну и ладно» он произнёс внутри почти автоматически, как защитный механизм. Не то чтобы ему правда было всё равно. Просто если начать думать о том, что позволят, а что нет, можно быстро доехать до очень тёмных мыслей. А туда сейчас совсем не хотелось. После проката он получил пару поддерживающих сообщений. от Адели и других фигуристов, в том числе своих олимпийских соперников. Короткие фразы, похлопывания по плечу, взгляды, в которых читалось и сочувствие, и осторожная зависть. И Коля конечно. 16 сообщений, половина из них капсом и с кучей ошибок так что Петя даже не до конца понимал что тот хочет сказать. Ну слова «Я люблю тебя» он точно разобрал, и кажется потом они просто дублировались еще раз семь. Мог конечно все и одним написать, но написал так как написал. Это же Коля, поэтому Петя и любил его. Телефон слегка дрожал в руке от входящих уведомлений. Петя чувствовал, как у него наконец-то отпускает внутри, как будто кто-то аккуратно ослабил туго затянутый узел в груди. Он ответил на парочку более или менее читабельных сообщений, и отреагировал на них желтыми сердечками. Пусть мир снаружи сейчас был жестоким и несправедливым, но вот это маленькое личное пространство, экран, сообщения и сердечки — это было его. Рядом кто-то громко кашлянул, и Петя вздрогнул, будто его поймали за чем-то запрещённым. — Господи, Петя, отложи свой телефон уже! — Восклицает рядом Вероника Анатольевна — Ну вот чего ты лыбишься? Невесты пишут? Шел бы ты лучше с журналистами общаться Её голос был привычно резкий, но без настоящей злости. Скорее усталость, перемешанная с адреналином и вечным напряжением соревнований. — Ну сейчас, — Отвечает парень не отрываясь от экрана — Репортеры никуда не денутся, захотят сами меня хоть из под земли достанут. Он знал, что она права. Знал, что интервью — это часть работы. Но позволить себе ещё пару секунд нормальной человеческой радости казалось сейчас важнее. ••• После короткой программы Илья чувствовал себя совершенно опустошённым. Он сидел один, облокотившись спиной на холодную бетонную стену, и это холодное ощущение почему-то казалось единственным реальным. Лёд уже был позади, прокат — завершён, тело по инерции ещё жило: ноги помнили отталкивания, стопы ныли тупой, расплывчатой болью, в коленях тянуло, как после долгой лихорадки. Мышцы гудели, сводило спину, плечи неприятно подрагивали, будто их всё ещё держали в напряжении. Но это было фоном. Не главным. Настоящая усталость накрывала не тело. Она шла глубже, куда-то под рёбра, под диафрагму, давила изнутри, будто кто-то выкачал из него воздух и забыл закрыть кран. Он откатал чисто. Без срывов. Без падений. Он лидировал, с заметным отрывом, и любая рациональная часть мозга понимала: всё хорошо. Так и должно быть. Но вместо облегчения внутри разрасталась странная пустота, вязкая и тяжёлая, как густой дым. Что не так? Ответа не находилось. Только ощущение, будто внутри что-то давно еще треснуло, тихо и почти незаметно, теперь эта трещина медленно, неумолимо ползла дальше, расширяясь, цепляясь за каждую мысль. Как если бы он слишком долго держал напряжение, а теперь конструкция начала сдавать, но ещё не рухнула окончательно. Он чувствовал, как то, что он годами тщательно прятал, под улыбками, интервью, спокойными ответами и идеально собранными прокатами, подбирается к поверхности. Как будто кожа стала слишком тонкой, и всё спрятанное под ней вот-вот прорвётся наружу. Это пугало сильнее любых падений. Тренироваться не хотелось. Даже мысль о льде вызывала не азарт, а тупое отторжение. Спать тоже не получалось, казалось, если он закроет глаза, всё это навалится сразу, без защиты. Хотелось просто лечь в темноте, не двигаться, не думать, не существовать активно. Просто быть выключенным. Телефон оказался в руке почти автоматически. Экран светился слишком ярко, резал глаза, вызывал неприятную пульсацию где-то за лбом, но Илья всё равно не мог отложить его в сторону. Он листал ленту, почти не вглядываясь: бессмысленные видео, чужие радостные лица, замедленные повторы его же прыжков, комментарии, прогнозы, ставки, восторг, ожидания. Всё это одновременно бесило и притягивало, как рана, к которой невозможно не прикасаться. Мир уже праздновал, а внутри него самого будто ничего не осталось — только усталость, напряжение и странное, липкое чувство, что самое страшное вот вот его настигнет. Телефон звонит. Илья хочет сбросить но видит имя контакта и со вздохом отвечает. — Привет — Раздается искаженный голос на том конце — Что за дела? Что за репосты? Голос немного фонит, связь скачет, но Илья всё равно сразу узнаёт обеспокоенную интонацию. — А ты что, следишь за мной? — Отшучивается он. Оправдываться не хотелось Парень говорит легко, но внутри всё сжимается. — Ну, не слежу, скорее поглядываю — Немного смущено отвечает Миша — Что случилось, Илюх? Ты ведь чисто все откатал, что за «разочарую»? Тишина, тяжелая и давящая, висела между ними на разных проводах еще секунд тридцать, прежде чем Илья наконец то отвечает: — Миш…я не смогу победить. — Его голос дрожит и он понимает что из его глаз текут одинокие ручейки слез. Малинин не вытер их. Просто позволял течь, устав притворяться сильным даже наедине. — Что? — Переспрашивает парень — Что за бред ты несешь? Конечно ты победишь. Нам всем до тебя как быку до юпитера. — Нет… — из горла Малинина вырывается громкий и болезненный всхлип — Я…я не смогу…Fuck, this is fucking unbearable. I worked so hard for this for so many years, but I lost it all in one moment. I’m pathetic, I’m fucking pathetic. Слова срывались, путались, язык переключался сам собой, как будто русский больше не выдерживал этого давления. Миша с Ильей общался на русском, языке на котором они оба говорили относительно нормально. Не потому что Миша не понимал родной для Ильи Английский, как минимум такие простые слова он точно мог понять, скорее потому что на русском им обоим было одинаково комфортно. Однако иногда в потоке сильных эмоций парни могли перейти на свой родной, как сейчас например. — Ну вот и что ты такое говоришь? — Слегка укоризненно произносит Шайдоров, тем не менее его голос звучит тепло и нежно — Ты не жалкий, вовсе нет. Ты прекрасный, Илья, вне зависимости от медалей. Это ведь ничего не значит, ты и без них чудесен. — NO-O-O! — Срывается на крик Малинин, но крик быстро перерастает в тихий скулеж — Неееет…Миш. Ты не понимаешь. На тебя никогда не ставил весь мир. Если ты ошибаешься ничего не будет. От тебя вообще ничего не ждут…сука…то есть…Блять. Миша хмыкает от того что его друг все таки перешел на русский мат. Ему почему то с этого забавно, хотя ничего забавного не было. — Ты прав. Я и правда не понимаю какого это когда в тебя верит твоя страна и государство, и тебе не нужно боятся о том на что завтра жить. Это ведь не ты отдавал последние деньги на тренировки и лечение, в то время как люди выше просто вытирают о тебя ноги. Слёзы льются из глаз с новой силой. — Миш… — Илья задыхается, слова цепляются друг за друга, — Прости…я не это…я не хотел. Просто я не могу ошибиться. Понимаешь? Я просто не имею права. Я не человек уже, я… функция. Если я упаду меня сотрут. Не пожалеют, не подождут. На том конце трубки долго молчат. Мише обидно и больно, но больно не за себя. — Илюх, мне плевать, выиграешь ты или нет. Вот честно. Мне важно, чтобы ты вообще доехал до конца и не сломался. Чтобы ты потом мог жить, а не существовать как скотина. Илья закрывает глаза. От этих слов становится не легче, наоборот, больнее. Потому что если допустить мысль, что можно не выиграть… тогда рушится всё, на чём он держался. — Я не знаю, как по-другому, — шепчет он. — Я с детства только так. Сделай. Выиграй. Улыбнись. Еще. Еще. Быстрее. Выше. Лучше. Он судорожно втягивает воздух. — А я не лучший, я… пустое место. — Это неправда, — тихо отвечает Миша. — И ты это знаешь. Для меня ты точно лучший. Илья смеётся коротко, безрадостно. Он даже не понимает почему смеется. Наверное нервы. — Я просто хочу, чтобы это всё закончилось. — Ты устал. Любой бы устал на твоем месте. — Но если я сейчас расслаблюсь, — голос снова ломается, — я развалюсь. Окончательно. — Тогда не расслабляйся, — отвечает Миша. Слова путаются в голове. Он и без того не особо ловко на русском разговаривал, а сейчас нервничая начинал нести чуть ли не откровеннейший бред — Просто… не будь один. Можно? Илья молчит. Его взгляд цепляется за пятна света от лампы, отражение на столе дрожит, а сердце стучит так, что кажется, его слышно в соседней комнате. — Миша… — Тянет он. Илья никогда не пил, но сейчас четко ощущал действие алкоголя в голове — Миша, пожалуйста, поцелуй меня. В ответ только душащая тишина. Сердце сжимается. Что это было? Зачем? Почему он вообще решил это сказать? Хотя понятно почему, потому что его тело настолько устало, что не могло скрывать то единственное, о чем он сейчас мечтал. Не было сил притворяться. — Жаным, — Отзывается наконец Миша инородным для слуха Малинина словом — А ты тогда соберешь со мной звезду смерти? Илья ещё пару секунд осмысляет, что только что услышал, и в моменте взрывается громким смехом. Тоже от нервов, наверное, и от облегчения ещё. — Oh my god, you're so stupid. And your Lego is stupid. God, I love you., — отдышавшись наконец, таки отвечает Илья — И пожалуйста, давай по быстрее. В ответ только смешок и звонок обрывается. Миша действительно приходит быстрее, чем кто-либо мог. Он приносит с собой огромную коробку, и Малинин на затворках сознания думает о том, как они заебутся это собирать, но эта мысль мгновенно исчезает, когда Шайдоров, успев только отложить коробку, падает на колени и тут же притягивает Илью к себе. Его губы на вкус как кола, волосы мягкие, даже, наверное, мягче, чем у Изабо, тратящей на уход за ними баснословные деньги. Миша целуется, ну не страстно, а как бы это сказать…так что Илья не хочет это останавливать, даже когда уже начинает чуть ли не задыхаться. Казахстанец сам оттягивает его от себя, но только для того, чтобы тот смог вдохнуть воздуха, и они вновь целуются. Остаток вечера пару и и правда собирают Лего, с короткими перерывами на поцелуи. Илья хочет Мишу чуть ли не съесть. Начать с губ и потихоньку спускаться ниже, но на данный момент ему хватает и кокакольных губ с лихвой. Они так и засыпают в обнимку, звезду по итогу собрали только процентов на 12, но это было не важно. Илья верил, что они смогут собрать эту несчастную звезду до конца. Вместе. ••• Гуменник сидел в кике и думал о том, с каким бы кайфом сейчас съел пиццу пепперони. М-да, разбаловала его Италия. Коля в личных сообщениях стабильно получал отчеты о том, как и чем Петю кормят, и обливался слюнями. Петя поставил себе заметку: как-нибудь съездить в дружественный отпуск в Италию. Пока что не понимал, правда, как это реализовать, но что-то придумают. Но пиццы ему в ближайшие пару часов никто не даст. Пока что он вынужден с натянутой улыбкой смотреть на экран и ждать оценки за свой чистейший прокат. Настроение было невероятным. Это и правда лучшее, что он мог откатать, и вне зависимости от того, какое решение вынесут судьи, Петя был доволен собой. И не только он. Вероника Анатольевна похлопывала его по плечу и что-то довольно приговаривала, Петя её не слышал. Он чувствовал, как телефон разрывается от сообщений и уже не терпел получить свои злосчастные оценки, чтобы наконец-то уйти в раздевалку. Никто из этих людей не сказал бы ему ничего нового, но просто было приятно получать новые сообщения в одном конкретном чате. Да, он знал, что Коля его любит, однако получать подтверждение этой любви в виде 30 нечленораздельных криков души, было слишком приятной вещью, чтобы откладывать на потом. И вот наконец на экране появляются несчастные 184,49 баллов, и Петя, вежливо улыбнувшись в камеру, ускакивает в раздевалку, лишь на секунду задерживая взгляд на льду и отмечая в голове, что надо бы всё-таки выйти и посмотреть на последнюю разминку. Всё-таки Малинин. Творец истории. ••• Миша выходит со льда на чистой, оглушающей эйфории. Такой, от которой дрожат пальцы и подкашиваются колени, будто тело не успевает за эмоциями. Да. Чисто. Каждое ребро программы собрано, каждый элемент на месте, без срывов, без паники. Личный рекорд сезона. Осознание накрывает не сразу — сначала просто жар в груди, резкий, почти болезненный, а потом уже приходит мысль: я сделал это. Он утыкается лбом в плечо тренеру, цепляется за куртку, как за якорь, и выдыхает сдавленный звук, больше похожий на вой, чем на смех. Горло сжимает, глаза щиплет. Он не плачет, он просто переполнен. Переполнен так, что если не выпустить это сейчас, разорвёт изнутри. Он как никогда близок к олимпийскому пьедесталу. К своей мечте, которая раньше казалась чем-то слишком большим, почти неприличным, чтобы произносить вслух. Теперь остаётся только ждать. Только надеяться, что соперники ошибутся. Что цифры сложатся правильно. Что при самом дерзком, почти невозможном раскладе он будет стоять рядом с Ильёй. Как тогда. В тот первый раз. Серебро и золото чемпионата мира. Серебро и золото Олимпиады. Красивая, почти сказочная симметрия. Мысль об этом одновременно греет и пугает, парень боится что то что он эту мысль допускает сглазит весь исход. Шайдоров притихает. Эйфория оседает где-то внизу живота тяжёлым, горячим комком. Он садится, сцепляет пальцы так сильно, что ногти впиваются в кожу, и смотрит на лёд, почти не моргая. В голове только молитвы. Не оформленные в слова, а рваные, бессвязные: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Сначала падает Даниэль. У Миши перехватывает дыхание, будто это он сам споткнулся. Потом Адам. Сердце колотится где-то в горле, гулко, неровно. С каждым падением чужих программ реальность подбирается ближе, становится ощутимой, почти осязаемой. Он боится поверить. Боится даже позволить себе надежду. Потом падает Юма. И в этот момент внутренний мир Шайдорова взрывается. Не аккуратно, не красиво, а резко, ослепляюще, с разлётом осколков. Его бросает в жар, в ушах звенит, в глазах темнеет. Он смеётся и задыхается одновременно, прижимая ладонь ко рту, потому что если он сейчас закричит, то не остановится. Серебро. У него серебро. Мысль не укладывается в голове. Она будто не помещается в черепе, распирает изнутри. Слишком много счастья, слишком много смысла в одном слове. Это не просто медаль — это годы работы, боли, сомнений, перелётов, отказов, вечного «ещё чуть-чуть». Это гордость за себя, за штаб, за страну, за семью. За мальчишку, который когда-то просто хотел кататься. В этот вечер он снова приблизился к богу — не потому, что стал выше других, а потому что наконец-то поверил, что имеет право быть здесь. А потом выходит Илья. И всё обрывается. Радость испаряется мгновенно, как если бы её выжгли изнутри. Миша смотрит, как Малинин падает, раз за разом, элемент за элементом, и каждое падение отзывается в его собственном теле тупым, оглушающим ударом. Будто это его самого швыряют лицом в лёд, снова и снова, не давая подняться. Он не верит. Отказывается верить. Даже признание Ильи накануне, тихое, сломанное, не подготовило его к этому. Реальность оказывается жестче любых слов. Его крылья словно не просто подрезали. Их ломали долго и методично. И страшнее всего то, что Илья тоже участвовал в этом — добровольно, из страха, из долга, из желания быть идеальным. Миша больше ничего не чувствует. Ни радости. Ни боли. Только пустоту, плотную и холодную, как вакуум. Когда Илья, на грани слёз, проходит в зону ожидания оценок, Шайдоров не смотрит на табло. Цифры сейчас не имеют значения. Он смотрит только на лицо — разбитое, неверящее, будто человек всё ещё надеется, что это дурной сон. Он приходит в себя только тогда, когда тренер резко толкает его в бок, что-то кричит, трясёт за плечо. Миша рассеянно переводит взгляд на экран — и в следующий момент смысл увиденного догоняет его с запозданием, оглушающе. Золото. Он олимпийский чемпион. Мысль не приносит радости сразу. Она просто существует. Огромная. Тяжёлая. Пока его не обнимают, резко и неожиданно. Не тренер. Не представитель федерации. В него буквально врезается запах знакомых золотых кудрей. — Прости… — выдыхает Миша, сам не понимая, за что именно он просит прощения. — Ты такой молодец! — Илья говорит громче чем хотел бы, его голос дрожит, ломается, но в нём нет ни капли зависти. — Я так за тебя рад… Господи… Миша замирает всего на секунду, а потом обнимает его в ответ, крепко, отчаянно, как будто пытается удержать на плаву. — Я люблю тебя, Илюш, — шепчет он, кажется что тоже на грани слез. И сразу же отстраняется. Арена взрывается аплодисментами. Тренер сжимает его так, что перехватывает дыхание. Камеры, свет, крики — всё сливается в один гул. Мир празднует рождение нового олимпийского чемпиона. А Миша стоит посреди этого шума и знает: эта победа навсегда будет связана не только с его триумфом, но и с чужим падением, которое он никогда не сможет забыть.