Все те материи

Ягер ненавидел штабных крыс. Во Франции он метался зверем по клетке, где кипы бумаг вместо прутьев, собственное закостенение сжимало рёбра тисками офицерского мундира, спину ломило от мягкого кабинетного кресла. Он презирал Гудериана, от большой любви сплавившего его куда потеплее, и был одновременно благодарен, но. Вишенка на торте — личный адъютант и полк, с которым можно было разве что играть в войну, а не вести её, они годились ему в дети. А он, видимо, больше не годился для фронта. В Бельгию Ягер прибыл под вечер, темнело здесь медленно и туманно: он успел бы осмотреть полигон и лично доложить о прибытии, но командование прислало отписанного ему адъютанта и отправило на квартиру тут же, от трапа самолёта. Им поздно, холодно и сыро. — Мне приказано отвезти вас расквартироваться, герр штандартенфюрер. Адъютант всю дорогу смотрел на него большими восхищёнными глазами и нервно дрожал, не сразу найдя ключи от квартиры — он породистый, с берлинским говором и петлицами немного не по возрасту. Кто же у нас дядюшка? Ягер знал таких, много: на службу шёл, потому что так правильно, поперву сам рвался на поле боя, чтобы стать героем и гордостью семьи, влюблялся в своего командира — а потом смотрел, как из его пробитой головы вытекали мозги. И скулил перед покровителем, просился в штаб и лез под пули, чтобы в госпиталь. Ягером он восхищался, конечно, взаправду, искренне, видел в нём героя, цель, и с упоением ловил шепотки на полигоне, пытаясь его представить. С такими легче всего — предсказуемо. Ягер одёрнул китель и ухмыльнулся: у них выйдет разок-другой, пока мальчишку не прикончат. Или наоборот. Стулья были обиты под шёлк. Он сел, отложил фуражку на край стола и с неприкрытым удовольствием смотрел на то, как мялся в растерянности мальчишка, не зная, что ему делать, — значит, ещё не был адъютантом. — Тилике, верно? — Эрхард Тилике, герр штандартенфюрер. — Ягер. Посмотри, не досталось ли мне какой-нибудь бутылки от лейбштандарта. Расквартированный лейбштандарт пил обычно много, но бутылки нашлось всего две, и те шнапс: одна початая, вторая — целая. Початую Тилике приставил к мусору и взялся за стакан. — Себе тоже налей. Как ты сюда попал? — В дивизию? Я был членом гитлерюгенда, мне даже нож вручали. Тилике сел рядом, весь приосанился какой-то детской, наивной гордостью, нос задрал повыше: ну как впечатление, герр штандартенфюрер, сможете хвалиться своим адъютантом перед другими офицерами? Фарс. Нож гитлерюгенда. У Ягера рыцарский крест и шрамы на роже в довесок, а за спиной военное училище и десятки месяцев в самом пекле: контрастно так, что до смешного мерзко. Желания быть с мальчишкой добрее или нежнее не появилось, и он это почувствовал: нахмурился и поник. — Я был весной под Харьковом. — Я тоже был. Выдать тебе за это медаль? Ягер был, да, и бок всё напоминал об этом тянущей болью. — Я получил железный крест. Он гладил петличную ленту и улыбался, но не долго — наткнулся снова взглядом на шрамы, его дискомфорт стал осязаемо густым, тревожным, он наверняка хотел знать, откуда они взялись, что их оставило и когда. Ягер подумал, что перегнул. У Тилике не было и не могло быть того же боевого опыта, он не отсиживался в Берлине под крылом у родственника и знак за атаку всё-таки заработать смог, и ему ещё служить и служить. Гитлерюгенд существовал почти двадцать лет, ножи давали с прихода партии к власти — ему не больше двадцати восьми, уже не вчерашний ребёнок, и погоны, вообще-то, офицерские. Зачем откладывать неизбежное и всё усложнять? — Спрашивай. — Простите? — Вижу, что хочешь. Спрашивай. Тилике замахнул шнапс одним глотком, как водку, точно чтобы нагнало побыстрее — набирался искусственной смелости для вопроса, стакан оставил в руках. Нервничал, вертел его — боялся получить за дерзость. Ягер ухмыльнулся неприветливо: он не собирался срываться на него, по крайней мере сегодня, но мелочный робкий страх перед старшими офицерами ему претил — а потому раздражал неимоверно. Излишняя услужливость ему тоже ни к чему. Сегодня у них двоих всё должно было закончиться весьма конкретно и честно, ещё бы разлепил мальчишка рот и проявил хоть каплю самоуважения — но нет, Тилике смотрел на него долгим и въедливым, но бесхитростным взглядом. А потом кивнул, указывая. — Это? — Зима сорок первого. Осколки. И о корпус приложился. Ягер поймал его руку, отнял стакан и подвёл её к своему лицу, к изуродованной правой стороне, но не прижал, не вдавил: давай же, сам, чтобы потом не страдать, что герр офицер принудил и растлил, и — мальчишка повёлся, пальцы у него были холодные и совсем не загрубевшие, а вот шрамы напротив них — да, и кроме колючего человеческого тепла и щекотки у рваных краёв Ягер ничего не чувствовал. А Тилике неприкрыто нравилось: он импульсивно поднялся и навис сверху крупной тяжёлой тенью, дышал глубоко и жадно. Такой молодой. Ягер не боялся, нет, не какого-то щенка, чьи габариты не внушали, ему бояться: у него была подготовка и для рукопашного, а рефлекс выхватывать пистолет из любой кобуры за секунду ещё в училище был вымуштрован до безусловного. Вольф говорил, что это паранойя. Контуженный и изрезанный, но живой, Ягер смеялся и смотрел, как солдатики пехоты закапывали его могилу где-то под Москвой. Тилике тоже живой, и под Москвой, верно, не был: он встал к Ягеру вплотную, вынудил смотреть снизу вверх и шёл по каждому шраму пальцами, по всей паутине впадин-рытвин: с щемящей осторожностью оглаживал тот, что едва не лишил Ягера глаза, разминал настойчиво костяшками бордовые узоры, расползшиеся по щеке, царапал над бровью и задавленно сопел. Ягера давно никто не трогал так, не с такой нежностью — с ним вообще ни у кого не получалось нежности. Женщины шрамов страшились, их отталкивала его видимая, на лице написанная грубость; когда же случалась смелая фройляйн, желавшая стать фрау, Ягер не позволял себя касаться — не раздевался вовсе. Мужчин у него не было года два. От женщин бесчестность, от мужчин — желание утвердиться и продавить, зато петлицы у него полковничьи и квартира берлинская почти на Вильгельмштрассе, и мёртвую голову вручал лично рейхсфюрер. Главное, чтобы ты потом не пожалел. Да, мама. Большой палец съехал на губы и немного надавил — у Тилике расширились зрачки. Ягер стерпел, может, позволил, потому что мальчишка смотрел с зарождающимся обожанием, да таким, что позавидовали бы все те материи, в которые фанатично верил не к месту вспомнившийся Гиммлер. — Но это только серебро. — Посмотри дальше. Откровенность сразу расставляла границы: тебе можно, пока я разрешаю, и секретов тут никаких нет. Ягер знал о себе всё, что Тилике мог увидеть, подумать, решить: знал, какое впечатление производил, знал, как выглядел, знал, за что его можно было полюбить или возненавидеть. Этот полюбит его за смелость, как боевого офицера — и за это же станет ненавидеть немногим позже. Потому что Ягера любить не надо — это опасно и неизменно больно, он дорвётся до фронта и рано или поздно исчерпает свою солдатскую удачу с концами. Мальчишка этого пока не понимал. Он не давил, вёл вниз лёгкими, оседавшими на коже движениями, обводил линию челюсти сплошными плавными жестами, трогал шею — но не смел сжать. Крест под его пальцами качнулся, звякнул о пуговицу и упал ему в ладонь с тихим «шлёп», когда некрепкий узел ленты рассыпался без усилий. Зеленовато-чёрный ворот на крючки и так не был застёгнут. Ремень Ягер снял сам и кинул на пол — пистолет в кобуре недовольно брякнул. Тилике расстёгивал металлические пуговицы на его кителе осторожно-осторожно, почти что трепетно, и ему бы свою фрау в первую брачную ночь с такой осторожностью раздевать, а не начальство — но до тонкой блузочки милой фрау ещё дожить надо было, а вот полковничий китель уже в руках, расправлен педантично на спинке пустого стула. У форменной рубашки пуговицы маленькие, и пальцы чужие непослушно дрожали — мальчишка возился, ему мешался тугой корсаж бридж. Добрался он лишь до плеч. На левом у Ягера царапина — пулевое, револьвер, по касательной. Она вдавалась в мясо траншеей шириной в палец и давно уже побелела, но Тилике отреагировал очень чисто, искренней тревогой-отвращением, посмотрел в глаза снова и додумался до чего-то, решился: встал на колени и поцеловал, языком нырнул в эту борозду, укусил-зализал напрягшуюся под кожей мышцу и вцепился пальцами в рубашку, когда потянул её вниз, щекой всё ещё прижимаясь. — Это Польша. А когда наконец оторвался — увидел самое интересное и замер с бестолково раскрытым ртом. Левый бок Ягера был раскурочен бугристым, отвратительного вида ожогом, с западавшими линиями рваных осколочных поверх: ожог был прошлогодним, осколочные — весенними, и сам он долго смотрел на это месиво в посеревшем зеркале госпиталя. Ягер помнил, как сладко пахло горелой плотью и как мутило наводчика, когда тот выволок его из раскалённой башни. А весной было холодно, нутро тянуло острой болью и весь его экипаж в очередной раз был мёртв, и он тогда подумал: теперь-то не свезло, на костях выпала славная смерть в бою. Если бы. Швы сняли совсем недавно: раны воспалялись, гноились и на уже зарубцевавшейся ткани отказывались срастаться, и Ягер одно время физически чувствовал, что под новым эсэсовским кителем он заживо гниёт. — Ржев и Харьков. С разницей в год. Дыхание Тилике сорвалось горячим по его коже. Он положил ладонь на выбритый гладко затылок и вдавил мальчишку лицом в себя, в огромный рубец, и тот обнял его в ответ так рьяно, что Ягер едва ли не завалился вместе с покачнувшимся стулом навзничь. Тилике тёплый, весь тёплый, рядом с ним душно, он ластился щекой к боку и самозабвенно нацеловывал сущее уродство, и молитвенно шептал про своё восхищение, на его мерзкую вечернюю щетину и свистящие частые вздохи тело откликалось мурашками по позвонкам. Ягер хотел бы увидеть, как мальчик станет его оплакивать. Пуговицы в бриджах — одна за одной все пять, с тихим шорохом, у Тилике красивые небольшие губы, и Ягер хотел бы ткнуть его в свой пах, но вместо этого привстал, позволил раздеть себя практически донага и остался в итоге стреножен. В его бёдра шрамы вгрызались блестящими толстыми червями, расползались на голени уже реже, и спасибо, что целы остались колени. Застрелиться от отчаяния — позорная смерть для солдата. — Тоже сорок первый. Тилике сдался и не начав обороняться. Он был неопытен. Слишком дрожал, слишком нервничал, слишком упорствовал, а Ягер и не мешал, следил за ним с интересом сытого хищника. Растерянность его перетекла в уверенность упорного дилетанта, щёки покраснели почти пунцово — наконец-то, видимо, дошло, что именно он собирался сделать и с кем, и он облизнул тонкие губы, и — во рту у него тепло и мокро. Ещё бы не сочилась неумелость. Бледная головка раз за разом оказывалась меж потемневших губ, и Ягеру почти хорошо, но зубами Тилике задевал его, снова и снова, и боль эта была такой, что надоедливо пищала меж позвонков на шее зябким неудовольствием. Ягер погладил его по макушке, поигрался ногтём с ямкой за ухом — и шикнул на него. — Слышал когда-нибудь между офицерами угрозы выбить зубы? Мальчишка красивый, почти как картинка с агиток — только больно чернявенький, ресницы густые и длинные подрагивали беспокойно от каждого робкого движения, что Клаусу отзывалось приятной шероховатостью на уздечке. Да, пришлось бы дорисовать розовый треугольник. За старания. Учился он быстро и, верно, очень хотел, чтобы Ягер на него смотрел, потому что проникновенно заглядывал в глаза и начинал брать глубже, смелее, не за щеку — к горлу. Ну-ну. Когда Ягер пропихнул к члену пальцы, оттянув уголок губ, Тилике замычал и жалобно нахмурился, спесивая молодая аккуратность сбилась ниткой слюны по подбородку, на китель, довершая картину. Хольвайну стоило бы его написать. Или Швейцеру. Ягер засмеялся тихо своим мыслям — и бёдра его затрясло, тело стало каким-то мягко-одервенелым, он кончил быстро, эгоистично не позволив Тилике отодвинуться. — Можешь выплюнуть.