Пудреница

Накрахмаленный воротник давил под кадык. В зале было шумно, ярко и душно — коридор встретил их прохладой, пустотой и стуком каблуков по каменной плитке. От отсутствия сна и мерзкого нервного истощения мигренозно ломило виски, и Штирлицу нестерпимо хотелось сбежать домой, развязать шёлковую ленту галстука-бабочки, расстегнуть надоедливые верхние пуговицы и уснуть прямо в гостиной, в глубоком низком кресле. Встревоженный Вальтер такой выходки не оценил бы. Впрочем, сейчас этот самый Вальтер затаскивал Штирлица в какую-то каморку, заставленную вазами из цветного стекла и сложенными стопками белых скатертей. Они прятались от Гиммлера: с ним всё было в известном смысле сложно. Манипуляции Шелленберга на него работали непредсказуемо и чаще приводили к раздражению, чем к желаемому результату, но этим и ограничивалось. Ни ссылки на восточный фронт, ни громкого презрения. Получалось своеобразное хождение по лезвию — игрушечному, пластиковому, едва ли опасному. — Рейхсфюрер заставит меня участвовать в каком-нибудь бездарном споре с глухими и слепыми, а потом обвинит в вольнодумстве. — Думаю, он всё ещё на вас зол, mon enfant terrible, поэтому не стал бы втягивать в дискуссию. В небольшое оконце засекал свет розоватого вечернего солнца: он пролетал сквозь вазы, прыгал по стенам и скатертям звонкими полупрозрачными узорами, высвечивал тяжёлые гроздья фиолетовых соцветий, от которых пахло пряно и бальзамно, не цветочно вовсе. Может, у Штирлица в носу ещё стоял запах раскуренной кем-то трубки и мерзких немецких сигарет. Вальтер ему в руки подался сам, тонкий и неприлично раскрепощённый, — Штирлиц обнял его за подчёркнутую тесным смокингом талию и прижал к себе, и глаз от его полных губ не мог отвести. Там, в уголке, остался мазок бежеватого густого крема. Устрашающего вида бисквитное пирожное Вальтер доедал в спешке — боялся посягательств Гиммлера, — и выглядел теперь точно вороватый ребёнок с перепачканным шоколадом лицом. — Что вы всё улыбаетесь, Штирлиц? — У вас тут… — Что? Крем был ванильным и жутко сладким — Штирлиц слизнул его и утянул Вальтера в глубокий поцелуй, и напористый ответ был абсолютно ожидаем: он весь подался к нему, сжал пальцами плечи, принялся кусаться и причмокивать. Щека его была шероховатая, как в муке, и Штирлиц ощущение его кожи к своей прекрасно помнил, а потому удивился. Вальтер его был весь в дамской пудре. — А что же вы не напомажены, мой милый? — Штирлиц! Не мог же я прийти сюда с покрасневшим из-за затупившейся бритвы лицом. Жене пришлось меня спасать. У вас теперь тоже… Штирлиц рассмеялся: не удивительно, что у него теперь тоже, после таких-то тесных объятий — у них, можно сказать, одна пудреница на двоих, и — никакой совести. Там, чуть дальше по тёмному коридору, толпы генералов и мелких министерских чинов в тисках правил и приличий, огромное поле для разведработы — а Вальтер взял его лицо в свои нежные ладони и начал бережно-бережно стряхивать следы их мелкого шкодничества, и глазки его большие делались всё лукавее и лукавее. — Может, поедем к вам? И всё-таки Штирлиц любил его.