Ампир с акцентами

Вальтеру очень не нравилось, куда всё шло. — В здании нет никого, кроме девочек, герр группенфюрер. Аппаратура отключена, как вы и приказали. А шло всё в сторону самой замызганной комнатушки во всей Китти, и Гейдрих нависал над ним огромной зловещей тенью, упирался паучьей лапой меж лопаток и толкал вперёд по коридору, пока не затащил внутрь. В этой комнате интерьер был вульгарным, кричащим: всё красное, чёрное и золотое — получался обконченный сюрреализм дешёвого борделя, хотя оформитель называл это «ампиром с акцентами», и бордель СД держала не дешёвый. Вокруг отвратительно пахло какой-то тошнотворной телесностью, солоно и кисло, и это амбре — последнее, что хотел бы почувствовать Вальтер, от него одного стало мерзко. А Гейдрих собирался его здесь разложить. И скалился, сволочь, довольно — давно собирался, значит, охотничий домик добавлял не той атмосферы их отношениям. Определённо. Бордель — другое дело. Вальтеру лениво было сегодня капризничать, и настроение располагало к огоньку, но на круглую — какая же безвкусица, — постель в центре комнаты его кинули, буквально кинули, и поэтому подползшего к себе Гейдриха он оттолкнул со всей силы. — Лежи смирно, сучонок. Вальтер мог и смирно, и податливо: Гейдрих был жесток, определённо жёстче многих мужчин — но почти никогда не перебарщивал, и с таким его настроением Вальтер за свою покорность получил бы разве что несколько ударов по щекам, чтобы задёргался и не лежал бревном — герр группенфюрер был игрив и благосклонен. Да. Кончить что ли даст? Маловероятно — Вальтер вяло шлёпнул по распущенным лапам, начавшим вытряхивать его из пиджака, и Гейдрих сощурился змеёй — разозлился. Куда уж сильнее-то? Он знал, что Вальтер ему прямое «нет» никогда в жизни не сказал бы: тут попробуй — отправишься в гестапо через недельку-другую, и продолжишь раздвигать ноги, только теперь не на огромной постели в генеральской спальне, а на дыбе, или на крестовине, или на крюках, или что там ещё могло прийти в воспалённый властью мозг. Взамен на эту мразотную уверенность Гейдриха Вальтер мог отбрыкиваться — больше для сохранения собственной гордости, конечно. И чтобы Лина потом заметила синяки, царапины и укусы на дражайшем супруге, и заглядывалась затравленным голодным волком. На него, Вальтера. Да, дорогая, я ему нравлюсь больше. И если бы Гейдрих хотел покорности, то пошёл бы к ней, или к девочкам. Лине Вальтер даже завидовал: ему тоже иногда доводилось играть в прилежную фрау перед этим мужчиной, но виллу ему за это никто не купил, и шкатулки с золотом у него не было, и на булавки ему не отстёгивали. — Костюмчик на казённые деньги куплен? Костюмчик был великолепен, более чем: из хорошей мягкой шерсти, аккуратного исполнения и ювелирной раскройки под фигуру — Вальтер на него из жалования потратился, и если бы хоть одна пуговица от него оторвалась, или разошёлся бы шовчик на подкладке, он до старости стал бы сношать Гейдриху мозг с требованием оплатить новый, дороже раза в три. Что-то в его глазах на это намекнуло. Гейдрих скривился как от лимона и пуговицы все старательно расстегнул, не вырвал — Вальтер подстёгивал эту натужную аккуратность, попинывая его по бокам, и тряпки оказались не на полу, а на краю постели. Чудеса дрессуры. Вальтер, поддавшись внутренней гадливости, съездил ему пяткой по высокой красивенькой скуле, и за это получил сам: по щеке, наотмашь, и хорошо, что без эсэсовского перстня — и так обожгло болюче. Поганые простыни под шёлк тускло блестели, липли к лопаткам и склизко шуршали. Его передёрнуло: вспомнились частые пятна тёмных разводов и телесная вонь, к которой он уже привык. Сколько раз на них трахались и кончали? Вальтер свёл бёдра — для вида, конечно, для кокетства. И Гейдрих оценил, он обожал эти игры в невинность, ухмылка его — оскал: он вдавился ему под яйца коленом, мерзкой и неприятной шерстью бридж, растолкал и сжал лапищами его ляжки, задрав повыше, — Вальтер поднапрягся, увидев, как длинные ногти впивались в кожу. Требуху свою он любил и хотел сохранить как можно более целой. — Ты всего лишь шлюха, какой из тебя эсэсовец? Хитрый прищур маленьких глазок не сулил ничего хорошего — ничего нового тоже. Пуговицы на бриджах Гейдрих расстегнул, удивительно и невероятно, сам, и уже взялся за початую баночку жирной мази, но Вальтер так не хотел: упёрся пяткой ему точно под рёбра, и посмотрел со всей своей грозностью — ещё ему не хватало ноги раздвигать без презерватива. Гейдрих половину берлинских проституток перетрахал. Надеялся нагадить и в него. Великие дипломатические уступки в виде натянутого на стоящий член одиляя заставили Гейдриха недовольно вздохнуть — полсотня на ноль, герр группенфюрер, — но смазки он не пожалел. Мазь внутри плавилась, начинала вытекать, раздражала, но Вальтер не успел за этой мыслью: Гейдрих навалился на него и вставил рывком, эгоистично быстро, добился тихого вскрика и недовольного всхлипа. Не больно — дискомфортно, Вальтер прогнулся и принял из-за этого только глубже, а хотелось ведь отодвинуться и немного промедлить. Подсознательно. Потому что в осознанности ему было даже хорошо, по-блядски хорошо. Его распирало привычно, правильно-бесцеремонно, и мужчина на нём был неимоверно тяжёлым и сильным — неумолимым, властным и глухим к любым мольбам, и Вальтер теперь и шевельнуться без его разрешения не смог бы, он отдавался и беспомощно постанывал — Гейдрих выгнулся недовольной чёрной кошкой, зубами вцепился ему в ключицу и наверняка почти прокусил кожу, потому что от боли поплохело. А следом, под собственное сопение, стал зацеловывать ему шею, зализывать укус. Вальтер эту контрастность ненавидел до слёз, терпеть не мог, когда Гейдрих делал ему настолько больно, а потом лез своим большими мягкими губами к его и втягивал в поцелуй — как сейчас, нежненький такой, уверенный. И душу из него вытрахивал попутно: толкался по-собачьи бездумно, так, что внизу всё огнём горело. Вальтер в этот поцелуй стонал уже не сдерживаясь. Пока всё не прекратилось. Жаркое дыхание коснулось уха, и на очередном, теперь ленивом толчке, Гейдрих прошептал: — Даже дыркой ты работаешь лучше, чем своей пустой головой. Много всего, слишком много, и голос этот высокий грязью слов надавил на нервы ещё хлеще: Вальтер заскулил, и из мстительности вцепился пальцами Гейдриху в плечи, ступни вдавил в огромную мягкую задницу, так, чтобы до синяков. Весь этот пустой трёп отзывался дрожью в разведённых широко бёдрах, стояло от него только крепче, и сжаться на члене хотелось посильнее, чтобы проняло обоих — и он сдавил Гейдриха в себе, отвоевав аж целый стон, и темп снова стал вкусным, гневным. Холодная пуговица чужого кителя навязчиво попадала ему по члену, остро царапала головку, и все эти нагрудные знаки тёрли Вальтеру плечо и прокушенную ключицу, будто резали своими гранями и гладили металлом, и эти ощущения ему хуже любого укуса. Он всё пытался отклониться, выгнуться как-нибудь половчее — но нет, возня Гейдриху скоро надоела, он встряхнул его сильными руками и уложил назад ровно. Вальтер подгонял его, бесил: бил слабо и мявкающе хныкал на ухо, и своего добился. Толчки то быстрые, громкие, расходившиеся от них пошлыми шлепками, то долгие, плавные — и тогда Гейдрих натягивал Вальтера на себя по самые яйца, с садистским удовольствием заставлял лежать так по десятку секунд, а потом практически снимал, почти выходил — мучил и себя, и его. — Надо тебя оставить в этом борделе вместо одной из девочек. Может, сначала кончим, а? Вальтер вымотался. Он голый абсолютно, от макушки до щиколоток — носки с подтяжками на нём остались, и на том спасибо, — от дорогой шерсти эсэсовского генеральского кителя у него всё тело уже горело и зудело, и дурацкие железки с их гранями отошли на второй план — он прижался к Гейдриху как мог теснее, чтобы не тереться, не елозить. Ему жарко и неприятно монотонно, ноги затекли, голова заныла. — Аппаратура включена же, да? Пускай вся СД послушает, как ты скулишь. — Нет, нет… Я выполнил ваш приказ. Ну что вы, герр группенфюрер, мы уже играли в эту игру. Повторяетесь. Вальтер схватил его за светлые жидкие волосы, разворошил их посильнее и нестерпимо захотел кончить на чёрное сукно кителя просто из вредности. Но не успел — Гейдрих кончил первым. И слез с него. Вальтеру захотелось теперь достать из ближайшего тайника вальтер и выстрелить ему в голову. — Хороший мальчик. Презерватив улетел ему под бок — не завязанный, Гейдрих брезгливо стряхнул член, застегнул пуговицы бридж и, чинно прилизав волосы, ушёл. — Мудак.