Аморальность поведения

— Мюллер — хороший полицейский, но никчёмный разведчик. Прекращать политическую разведку за рубежом нецелесообразно, мы — эсэс, — потеряем в таком случае сферу влияния и лишимся ценнейших сведений. При условии, что новое руководство сможет наладить работу управления. Стол, за которым они обедали на этот раз, был неприлично узок, широкая скатерть с него почти ложилась на колени — Вальтер гонял по кругу одну и ту же шкодливую мыслишку, пока цедил не слишком вкусное вино. Гейдрих сидел напротив. В последнее время он раздражал неимоверно, и все эти показательные заигрывания с Мюллером трогали Вальтера куда меньше отсутствия банального секса, потому что секс — это вопрос фаворитизма и фонда личных индульгенций. Если надоел, то скоро на фронт. Если же нет, то его тут воспитывать пытались через воздержание, но секс этот Вальтеру и не настолько нравился, а вот власть над само́й белокурой бестией, или как там его сейчас называли адъютанты Гиммлера, — да, настолько. Поэтому… Они сидели близко, и Вальтер дал шкодливой мыслишке ход. Он коснулся ступнёй его лодыжки и повёл чуть выше, отсекая случайность, неловкость, ошибку — Гейдрих дёрнулся, посмотрел на него строго-строго, немного склонив голову на бок и сжав губы. Заинтересовавшееся, раздразненное животное. — Вы правы, Рейнхард, сосредоточение разведки за пределами Германии всецело в руках Вермахта для нас недопустимо. Недопустимо, да, Канарис никогда не прибежит к вам по первому требованию разбрасываться своими данными и делиться агентурной сетью — останетесь слепы и глухи. Прикосновение было скучным и для Вальтера безжизненным, потому что он не девица в тонких чулках и туфельках, ему тугая кожа сапог не доносила ничего, кроме безликого давления — они оба по форме, и для Гейдриха оно такое же сухо-пустое, но он не отталкивал, не отмахивался и не пинал. Вальтер закинул ногу на ногу и вот так, сильнее отведя колено в сторону, смог прикоснуться уже к чувствительному бедру — о, он знал, насколько чувствительному, — сокрытому не кожей, а шерстью, и провести по нему дальше, интимно-медленно, пока каблук не упёрся в край стула тихим щелчком. Линия. Давайте, герр группенфюрер, остановите. Взгляд у Гейдриха был открытый, свысока немного томный, и ухмылочка на полных губах играла лёгкая, кривая — той стороной, что Гиммлеру была не видна. Он думал, что Вальтер не рискнёт сдерзить. — Вы, так же как и я, осознаёте назревшую необходимость реорганизации шестого управления, герр рейхсфюрер. Вальтер хотел бы поцеловать его и укусить посильнее, чтобы не лыбился, но обстановка обязывала — и он вдавил носок сапога ему в пах. Без жестокости, конечно, и почти без усилия: так, символически намекая деликатным давлением, и стал неторопливо, размашисто тереть, прекрасно понимая, что плотная шерсть бридж скрыла бы от Гейдриха всякий дискомфорт. Вальтер не знал, стояло ли у него или нет, но видел, как крылья орлиного носа широко вздулись на глубокий, вкрадчивый вдох. Заострились морщинки у глаз — прищур, он нахмурился, прозрачные радужки почернели набухшими зрачками. — Не кажется ли вам, что Шелленберг слишком молод и неопытен для этой должности? Вальтер услышал стук каблуков о паркет и живо, во всех красках представил, как Гейдрих раздвинул свои длинные ноги пошире, как натянулась ткань на коленях, увидел, как он немного подсполз на стуле, и давление на ступню стало куда ощутимее. Вальтер хотел, так хотел заставить его тереться, унижаться, но ведь нет — приходилось самому, и бедро затекло очень неприятно, и от того, что Гейдрих ему позволял всё это перед Гиммлером, у самого яйца потяжелели. — Претендента лучше Шелленберга у нас, к сожалению, нет. Разумеется. Кто ж ещё стал бы ласкать тебя под столом? Гейдрих чуть сжал губы, чуть напрягся, чуть побелели его пальцы на ножке бокала, и вот оно — почти оргазм, и — Вальтер убрал ногу. Потому что если Гейдрих кончит в бельё, Вальтеру потом придётся «убирать за собой», и отнюдь не платком. — Вы сегодня необычайно скромны, Шелленберг. Ни разу не влезли в разговор. Гиммлер не выглядел рассерженным, скорее в самом деле озадаченным. У Гейдриха на благородном лице не было ни капли смущения: всё такие же белые скулы, такое же ровно-недовольное выражение общей брезгливости, только глаза его горели холодным огнём, да таким, что Вальтер всем нутром почувствовал, как больно ему будет в ближайшие три дня сидеть на чём-то, кроме члена. Китель пришлось одёрнуть пониже. — Я не слишком хорошо себя чувствую, герр рейхсфюрер.