Бестия

Любопытство. Оно было величайшим из его грехов, пусть по канонам и уступало похоти. Именно любопытство завело Вальтера в стылые коридоры-подвалы Вевельсбурга, и страх его здесь был практически первобытен в своей трепетности: он не верил в призраков и чертей, и в богов не верил, но эти длинные коридоры глядели на него пустыми чёрными глазницами с редкими бликами догорающих свечей, и жутко холодный, заплесневелый и вязкий воздух пробирал до суставов. Неясный сквозняк свистел по углам и хлестал со всех сторон сразу. А на улице жар стоял под тридцать, там пыль забивалась в нос, и горло спирало сухостью. Туда нужно было ещё дойти. Коридору Вальтер не видел конца: в его бесконечности выделялись лишь просветы бесчисленных узких ответвлений, и пальцы на витом подсвечнике уже не разгибались — промёрз он насквозь, и хотел бы лучше оказаться наверху, в гиммлеровской толпе, что бушевала в пьяном религиозном экстазе. Шумные сборища он ненавидел, и в замок сбежал поэтому, и был теперь потерян в гротескно длинных и извилистых кишках из камня. Стук — не то капли, не то шаги. Вальтер его уже не слышал. Он суеверен не был, но вспомнились невольно все те легенды, что рассказывали друг другу молоденькие унтеры с богатыми фантазиями, и прошелестел за спиной чей-то шёпот — Вальтер представил, как в таком подвале кнутом секли ради признания вины. Сплошь смерть, её гнилостный, гнетущий дух. Вальтер заторопился, и храбрости оглядеться набрался именно тогда, когда огромная холодная лапища схватила его за шею, хищно потянув назад, и вскрик его протёк долгим эхом по стенам, подсвечник по камням пропрыгал с визгливым металлическим грохотом. Его тело даже не найдут. А у него сын недавно родился, очаровательно щекастый, и умирать совсем-совсем не хотелось: семью содержать будет некому — и он затрепыхался, задёргался, вцепился в сдавившую руку и принялся пинаться. — Что ты бьёшься? Вальтера как по голове ударили: он узнал голос и вздохнул глубоко, резко, и — обмяк беспомощной жалкой тряпкой. Перед глазами потемнело, и мир вокруг замер кучей монохромных рябящих мошек, в голове осталось сплошное ничего, пусто — он завалился в сильные руки, что развернули его лицом к лицу. — Ты трус, Вальтер. Он и зол-то за эту жестокую шутку пока не был — ему полегчало рядом. В голову не лезли запытанные пленники, и могильный холод больше не кусался — Гейдрих большой и горячий, и Вальтер прижался к нему тесно-тесно, спрятал свой замёрзший нос в изгибе крепкой шеи и дрожащие руки пихнул меж пуговиц рубахи на его груди, пригревшись к жаркой коже, и вопреки обычной своей осторожности почувствовал наконец абсолютное, всепоглощающее спокойствие — оно обняло его паучьими лапами за плечи и ласково поцеловало в макушку. Этого мужчину испугался бы сам дьявол, и Вальтер рядом с ним был в нездоровой безопасности. Жестокость он ему потом припомнит. Весь мозг ему за это выклюет — через час, в спальне, когда изголодавшийся от разлуки Гейдрих его выведет и станет бескомпромиссно и нетерпеливо требовать своё. — Я не знал, что вы здесь будете. — Прибыл утром. Я генерал эсэс, его любимчик. Я не мог здесь не быть. Религиозность Гиммлера — суеверия, эстетика и фарс, безвкусная эклектика воззрений и идей, поэтому в деревне костры и хороводы, а на Гейдрихе — свободная рубашка и шорты а-ля баварский пастушок. Он был ярым материалистом, и скорее увидел бы бога в себе, чем в солнце и весне, и над Гиммлером он всегда насмехался практически открыто. А Гиммлер в отместку с фанатизмом таскал Гейдриха на все церемонии. Он гладил Вальтера по спине, и от него пахло светлым горьким пивом, дымом и жареным мясом, и поцелуй их, поверхностный и уютно-тёплый, всё сбивался на медленный шёпот. — Я бы взял тебя на полу с чёрным солнцем в его молитвенной, перед всей толпой его ублюдков-приспешников, перед ним сами, назло. Чтобы узнать, обидится ли на него его божок. Но будут лишь они вдвоём, на огромной постели под высоким сводом потолка, и Вальтер отыграется на нём за каждую секунду своего испуга, и за весь этот подвал — тоже.