«Пепел и пламя» Книга первая. Сон, сотканный из огня.

Мне снился Драконий Камень. Я знала это место так, будто сама выросла в его чертогах, хотя никогда не ступала на этот берег. Запах соли и старого камня, далекий рев прибоя — всё это проникало в сон раньше, чем я открывала глаза. Но звуки были ватными, приглушенными, словно доносились из-под толщи воды. А свет лился откуда-то снизу. Багровый, пульсирующий, живой. Он поднимался из недр горы — из самого сердца древнего вулкана, где спали драконы. Этот свет окрашивал всё вокруг в цвета заката и крови, делая реальность зыбкой, текучей, как расплавленный металл. Я лежала на мехах. Белый, пушистый мех горел в этом свете, принимая алые отсветы. Я чувствовала каждую шерстинку под собой — и каждый вздох воздуха на своей коже. Потому что кожи было много. Я была обнажена. Полностью. Мои волосы — пепельные, длинные, тяжелые — разметались по меху беспорядочным веером. Они прикрывали грудь, стекали по плечам, запутывались в локтях, но не скрывали главного: соски затвердели от воздуха, живот вздрагивал при каждом вдохе, бедра были слегка раздвинуты в истоме, словно само мое тело знало, что должно случиться. Здесь, в этом сне, стыд не имел веса. Здесь было только пламя. И они. Деймон сидел надо мной. Он нависал хищником, опираясь на одну руку. Платиновые волосы падали ему на глаза — длинные, прямые, чистого серебра. В багровом свете они казались расплавленным металлом, текущим по плечам, по груди, по напряженным мышцам рук. Он тоже был обнажен. Я видела это теперь — всю ширь его груди, темные соски, затвердевшие от возбуждения, дорожку волос, уходящую вниз по животу. И ниже — его плоть. Тяжелая, горячая, уже готовая. Она подрагивала в такт его дыханию, и при виде этого у меня пересохло в горле, а внизу живота разлился знакомый жар. — Ты смотришь, — усмехнулся он. Голос низкий, хриплый, с той вибрацией, от которой внутри всё сжималось в тугой узел. — Ты хочешь, чтобы я смотрела, — выдохнула я. Он не касался меня губами. Он касался взглядом — медленно, нагло, собственнически. Его зрачки скользили по моей шее, по ключицам, по груди, задерживаясь на сосках, которые под этим взглядом становились почти болезненно чувствительными. Я чувствовала, как они твердеют еще сильнее, как кожа покрывается мурашками. — Ты дрожишь, — произнес он. — Это не от холода. — Знаю. Его пальцы легли на мою скулу. Подушечки прошлись по линии челюсти, очертили подбородок, спустились к шее. Там они сомкнулись — ровно настолько, чтобы пульс участился вдвое. Большой палец поглаживал ямочку под ухом, и от этого простого движения по позвоночнику пробегала дрожь. — Я хочу чувствовать тебя, — сказал он. — Всю. Каждую клетку. Каждый вздох. И он поцеловал меня. Это был голод. Глубокий, жадный, почти звериный. Его язык скользнул внутрь, требуя, беря, завоевывая. Он кусал мои губы — легонько, до боли, до вкуса крови, и от этого внутри разгорался пожар. Я таяла, теряла себя, растворялась в нем. Его рука скользнула ниже — по шее, по груди, сжимая сосок так, что я вскрикнула ему в рот. Боль и наслаждение смешались в один горячий комок где-то внизу живота. Он играл с моим соском — сжимал, крутил, тянул, пока я не застонала. Он оторвался от моих губ и посмотрел на меня. — Ты хочешь этого? — Да. — Чего именно? Я сглотнула. Платина его волос горела в багровом свете. — Тебя. Внутри. Он усмехнулся. Медленно, довольно. — Получишь. Я почувствовала движение позади. Эймонд. Он стоял на коленях в ногах нашего ложа. Длинные серебряные волосы струились по его обнаженным плечам, стекали на грудь, горели в багровом свете чистой платиной. Повязка на глазу отбрасывала тень на острые скулы, делая его лицо еще более хищным, еще более опасным. Он был так же наг, как и его дядя. Его плоть — чуть светлее, чуть длиннее — тяжело лежала на собственном бедре, и я видела, как пульсирует жилка у основания, как напряжены мышцы живота. Он был готов. Так же голоден, как и Деймон. Но он ждал. Он смотрел на меня. Не на то, как Деймон ласкает мою грудь. Не на мои раздвинутые бедра. В глаза. Смотрел так, будто я была единственной пищей в этом мире, а он умирал от голода. Смотрел с такой интенсивностью, что воздух между нами, казалось, плавился. — Подойди, — выдохнула я. Деймон усмехнулся, не оборачиваясь. — Он ждет позволения. Спроси его сама. Я протянула руку к Эймонду. — Иди сюда. Он двинулся. Медленно, как дикий зверь, боящийся спугнуть добычу. Мышцы перекатывались под кожей, серебряные волосы скользили по плечам. Его руки легли на мои лодыжки — горячие, шершавые ладони воина. Пальцы скользнули выше — к коленям, к бедрам, раздвигая их шире. Он не спрашивал. Он брал. — Ты пахнешь огнем, — произнес он. Его голос был ниже, чем у Деймона. Тише. Глубокий, грудной тембр, от которого дрожь уходила куда-то в живот. — Пахнешь домом. И он опустил голову между моих ног. Это было не похоже на то, как брал Деймон. Эймонд был медленным. Тягучим. Его язык прошелся по внутренней стороне бедра — от колена до самого верха, оставляя влажную дорожку, от которой кожа горела. Я выгнулась, вцепившись в мех. — Не торопись, — прошептал Деймон мне в ухо. — Пусть учится. Я не знала, к кому относилось это «пусть учится» — ко мне или к нему. Эймонд коснулся меня. Языком. Медленно, по самой середине, раздвигая складки, находя самое чувствительное место. Я задохнулась. Пальцы вцепились в его серебряные волосы. — Да... Он услышал. И повторил. Снова. Снова. Круговые движения, медленные, глубокие, от которых внутри нарастала горячая волна. Я уже не слышала собственного дыхания — только хриплые стоны, вырывающиеся из горла. Деймон наблюдал. Он сидел рядом, поглаживая мою грудь, сжимая соски в такт движениям языка Эймонда. Его плоть была рядом — горячая, твердая, и я чувствовала исходящий от нее жар, чувствовала его дыхание на своей щеке. — Посмотри на меня, — приказал Деймон. Я с трудом разлепила веки. — Когда мой племянник доводит тебя до стона, ты смотришь на меня. Я смотрела. В его безумные глаза. В его губы, кривящиеся в довольной усмешке. А Эймонд продолжал — языком, губами, пальцами, скользнувшими внутрь, и я закричала. Первый разряд прошел по телу горячей волной. Ноги свело, пальцы вцепились в мех, я выгнулась, и Эймонд не остановился — он пил мои крики, продолжая ласкать, пока последние содрогания не затихли. — Хорошо, — сказал Деймон. — А теперь смотри, как я беру тебя. Он вошел одним движением. Глубоко. Полно. До самого основания. Я закричала снова — от полноты, от заполненности, от того, как его плоть вошла в меня, всё еще сжимающуюся после первого раза. — Тише, — выдохнул он мне в губы. — Всё только начинается. Он двигался медленно. Тяжело. Каждый толчок отдавался во всем теле — от живота до кончиков пальцев. Я чувствовала, как он наполняет меня, как его бедра ударяются о мои, как его пальцы сжимают мои ягодицы, раздвигая шире, впуская глубже. А сзади... Эймонд не ушел. Он стоял на коленях за моей спиной, и я чувствовала его дыхание на своих лопатках. Его пальцы гладили мою спину, спускались к пояснице, к ягодицам, туда, где тело Деймона входило в меня. — Дотронься до нее, — приказал Деймон, не останавливаясь. Эймонд понял. Его пальцы скользнули туда, где наши тела соединялись. Легко, осторожно коснулись самого чувствительного места — там, где я была открыта больше всего, там, где каждое движение Деймона отзывалось эхом. Я задохнулась. Деймон зарычал. — Да. Вот так. Эймонд массировал круговыми движениями, пока дядя вбивался в меня глубокими толчками. Двойное ощущение — заполненность внутри и снаружи — сводило с ума. Я уже не могла сдерживать крики. — Еще, — хрипела я. — Пожалуйста, еще... > OBSIDIAN KISS: Деймон ускорился. Его дыхание сбилось, по коже выступил пот, капли срывались на мою спину. Эймонд не останавливался — его пальцы двигались в такт толчкам дяди, и я чувствовала, как приближается вторая волна. — Смотри на меня, — выдохнул Деймон. Я смотрела. В его безумные глаза, затуманенные страстью. В его губы, прикушенные до крови. В его тело, напряженное до предела, каждую мышцу, каждый мускул. И когда он вошел в последний раз, глубоко, до самого дна, я разлетелась на куски. Крик. Судороги. Темнота перед глазами. Я почувствовала, как он изливается в меня — горячими толчками, пульсируя в такт моим содроганиям. Как его тело выгибается надо мной, как он рычит мне в шею. А потом — тишина. Только наше дыхание. Только стук сердец. Мы лежали, сплетенные. Деймон всё еще был во мне — медленно опадая, но не выходя. Его дыхание постепенно успокаивалось, поцелуи становились легче — в плечо, в шею, в висок. Эймонд прижимался к моей спине, его дыхание щекотало затылок. Его плоть упиралась мне в поясницу — всё еще твердая, всё еще готовая. Я чувствовала, как пульсирует кровь в его члене, как напряжены мышцы бедер. — Он еще не получил своего, — усмехнулся Деймон, кивая на племянника. Я повернула голову. Эймонд смотрел на меня. В его единственном глазу горел тот же голод, что и в начале. Никакой ревности — только желание. Чистое, первобытное, неутоленное. — Ты хочешь? — спросила я. Он не ответил. Он просто перевернул меня на спину и вошел. Без подготовки. Без прелюдий. Я была мокрой, открытой, готовой — и он скользнул внутрь легко, сразу на всю глубину. Я вскрикнула — от неожиданности, от полноты, от того, как иначе это чувствовалось. Он двигался иначе, чем Деймон. Быстрее. Жестче. Почти зло. Его пальцы сжимали мои бедра, серебряные волосы падали мне на лицо, его глаз горел безумием. Он не был нежным — он был голодным. Голодным до меня, до этого момента, до того, чтобы доказать что-то — себе? дяде? мне? — Смотри на меня, — прохрипел он. Я смотрела. На его острые скулы. На повязку. На губы, кривящиеся в рычании. На пот, стекающий по вискам. Он брал меня так, будто мстил. Будто доказывал что-то дяде. Будто заявлял права — на меня, на этот момент, на то, что он тоже имеет значение. И мне это нравилось. Дикая, первобытная часть меня откликалась на эту жестокость, на этот голод. Я кончила снова — быстро, резко, вскрикнув ему в шею. Он последовал за мной через несколько ударов — глубокий рык, горячая пульсация внутри, тяжелое дыхание. А потом он рухнул рядом. Где-то позади шевельнулся дракон. Я почти забыла о нем. Огромная черная голова вознеслась над нами. Чешуя поблескивала в багровом свете — маслянисто-черная, с глубокими синими отливами в тенях. Глаз приоткрылся — золотой, с вертикальным зрачком, расширившимся от любопытства. Он смотрел на нас. На меня. В его зрачке я увидела отражение. Трое, сплетенных в одно. Серебро волос Деймона, серебро волос Эймонда, пепел моих. Три тела, три дыхания, одна пульсация. Я, дядя и племянник. Кровь, пламя и пепел. Дракон выдохнул. Жар обжег мою спину — не больно, а горячо, сладко, как предвкушение самого главного. Струйка дыма поднялась к сводам пещеры, смешиваясь с паром от наших разгоряченных тел. Эймонд замер. Его глаз встретился с глазом дракона. Что-то пронеслось между ними — та древняя связь, которую люди называют кровью дракона, то, что отличало их род от всех прочих смертных. — Он одобряет, — прошептал Эймонд. Деймон усмехнулся, не открывая глаз. — Он всегда одобрял огонь. Дракон сомкнул кольцо вокруг нас. Серебро, пепел и пламя сплелись воедино. Я лежала между ними, чувствуя, как их семя медленно вытекает из меня на меха. Чувствуя их дыхание на своей коже. Чувствуя, как драконье тепло окутывает нас всех, как чешуя прижимается к нашим ногам, как древний зверь урчит довольно, довольно, довольно. Где-то в глубине горы загудел огонь — первозданный, древний, тот самый, что когда-то породил драконов. И мир перестал существовать. Были только мы. Конец первой книги